Парадокс

 Вечером  подул  северный  ветер,  притащил  свинцовые  тучи  и  бросил  их  на  наш  городок.  Косые  струи  дождя  плетью  хлестали  по  окнам.  Сбитые  холодными  каплями  листья  куда-то   уносил  мутный  поток   из  глины  и  мелкой  гальки.  Обезлюдели  улицы  и  бездомные  собаки  прятались  под  козырьками  подъездов.  Середина  сентября.   Не  успевшие  пожелтеть  листья  срывал  с  деревьев  промозглый  ветер,  и  они  растерянными  корабликами  плавали  в  подёрнутых  рябью  лужах. Из  форточки  тянуло  свежестью,  и  сквозняк  шевелил  занавески.
Я  люблю  дождь.  Особенно  осенью.  Летние  дожди  другие.  После  них  хочется  улыбаться.  С  осенними  дождями  всё  иначе.  Под  них  хорошо   думается.  Осень - пора  раздумий.  Хорошо  сидеть  у  камина,  когда  за  окном  весь  день  моросит,  и  слушать  как   потрескивают  поленья.  Вспоминать  о  прошлом,  надеяться  на  будущее  и  благодарить  настоящее.
Сегодня  пятница.  Молчит  телефон.  В течении  недели  он  просто  вымотал  душу.  Знакомые  и  не  очень,  разговоры  важные  и  пустые - всё  осточертело  до  невозможности.    "Как  дела?"  Чтоб  вы  пропали  с  вашими   вопросами!  Оставьте  меня в  покое,  хотя  бы  вечером! 
Неделя  выдалась  тяжёлая,  суетная.  Дни  густо  липли  друг  к  другу,  делаясь  неразличимыми,  как  мухи.  Вроде  бы  вчера  был  понедельник,  а  сегодня  уже  пятница.  А  куда  пропал  вторник,  среда,  четверг?  Люди.  Одни  за  другими;  с  бедами,  болячками,  недовольные,  раздражённые.  И  так  изо  дня  в  день.  День  сурка.  А  пока  дойдёшь  до  дома,  уже  темно,  и  говорить  о  чём-либо  нет  сил.
Ночи  сырые  и  холодные.  Куда-то  пропал  сон.  Лишь  тяжёлая  и  липкая  дремота,  когда  плетётся  чёрт-те что  на  границе  между  явью  и  сном.  А  когда  очнёшься,  то  не  сразу   можешь  сообразить,  где  находишься.
Сны  совсем  не  похожи  на  жизнь,  они  неправильные,  в  них  всё  перепутано.  А  самый  странный  из  них  такой.  Я  вижу  распахнутые  ворота,  через  которые  медленно  бредёт  толпа.  Люди,  сгрудившись,  как  бараны,  ругаются,  от  тесноты  едва  не  начинается  давка.  И  тут  я  замечаю,  что  ворота  стоят  в  чистом  поле,  словно  триумфальная  арка.  А  кругом  просторы,  иди  -  не  хочу!  От  удивления  я  открываю  рот.  Мне  становится  жаль  людей,  и  я  кричу:  "Эй,  слепые,  куда  же  вы?" Но  они  не  слышат.  И,  просыпаясь,  я  долго  лежу  с  открытыми  глазами.

-  Ты  совсем  перестал  писать,  что  с  тобой? - спросила  жена.
-  Не  хочется.  Надоело.  В  России  все  кому  не  лень  сочиняют,  пишут.  Сызмальства.  Какой-нибудь  короед,  только  ходить  выучился,  ещё  не  все  буквицы  знает,  глядь,  уже  сочиняет.  Столько  всего  понаписали,  что,  кажется,  уже  и  нет  того,  чего  бы  ни  написали… Кто  сказал?  Гоголь,  Чехов? Или  я  сам? Кто  же?.. Нет  ответа,  ибо  все  перечисленные  -  один  человек.  Тот,  кто  водит  нашей  рукой.  И  моей  рукой.  Кто-то  водит.  Не  удивлюсь,  если  им  окажется  Пушкин.  Пушкин  -  совсем  не  то,  чем  кажется.  А  что?  Сама подумай.  Ответ  на  поверхности.

-  Это  похоже  на  бред, - сказала  жена.
-  Ну  и  пусть!  А,  может  быть,  я  и  есть  городской  сумасшедший,  коих  в  свете  триумфального  успеха  демократии  с  каждым  днём  становится  всё  больше?
-  В  твоих  разговорах  нет  никого  смысла, - ответила  жена.
-   А  на  черта  они  нужны  эти  смыслы?  Смыслы  -  это  же  привычка.  Честное  слово.  Нам  вбили  в  голову,  что  есть  какие  то  тяжёлые  бурые  смыслы,  вдалеке  и  позади,  в  глубинах  и  под  самым  носом  одновременно.  А  ну,  как  их  нет?  Кому-то   с  пьяных  глаз  пришло  в  голову,  что  есть  смыслы.  А  их  нет.  А  жизнь  просвистала  мимо.  Только  брызги.   Никто  не  слушает.  Некому  слушать.  Слышишь,  какая  тишина?  Благословенные  мгновения.  Как-будто  детство  вернулось.  Шесть,  нет,  пять  лет. Посмотри,  огромные  жёлтые  лопухи.  Прохладные  и  шершавые.  Стрекозы.  Громовики.  Их  глаза  -  молитва  в  преисподней.  Хорошо  же?  А  ты  говоришь.
Настоящие  сочинители  пишут  исключительно  для  себя.  Настоящие  сочинители.  Не  для  книгочеев,  не  для  знакомых,  не  для  близких  даже.  Для  себя.  Только  для  себя.  Тогда  -  умопомрачительная  свобода,  искрящий  полёт  и  смертельный  успех.  Или  тошнотворный  провал.  Увы,  на  деле  так  не  бывает,  или  почти  не  бывает.  В  основном  -  игра  или  торг.  Иллюзии.  Обман.  Самое  ужасное,  что  я  скоро  искренне  соглашусь  с  тем,  что  ровным  счётом  ничего  собой  не   представляю.  Парадокс.  Чудовищный  ментальный  парадокс.  Вот  я  теперь  философствую,  а  про  себя  отмечаю  -  банальный,  бездарный  болтун.
 
Мокрым  носом  уткнулась  в  руку  собака.  Ну,  что  же,  подруга,  пошли...

 -  Вы  куда  в  такую  погоду?  Хотя  бы  зонт  возьми!
 -  Не  надо.  Мы  ненадолго...
 
На  улице  сыро,  туманно.  Размываются  очертания  домов - всё  призрачно  и  зыбко.  Привычная  реальность  дрожит,  искажается  и  теряется  в  нескольких  шагах.  А  дальше - тайна.  И  совсем  не  хочется  её  разгадывать.
Старый  парк  обезлюдел.  Аллеи  пропахли  прелыми  листьями.  Высохший  плющ  серыми  змеями  сползает  с  промокшей  беседки.  На  пруду  прогулочные  лодки  сиротливо  уткнулись  острыми  носами  в  берег.  А  дождь  моросит  и  моросит.  И  вокруг  ни  души...
     -  Как  прогулялись?
     -  Дождь.
     -  Хочешь  чая  с  малиной?
     -  Хочу.   
А  тем  временем,  трепеща  и  чертыхаясь,  простуженная  пятница  волочит  намокшее  бельё  вдоль  ставен. Чернильные  облака,  пряча  во  чреве  дневные  звезды,  зевая,  плывут  на  запад.  Скользит,  выныривая  из  себя  лунный  экспресс  с  размазанными  по  стеклу  рожицами.  Пейзаж  спешит,  кувыркаясь  на  ходу,  опережая  собственную  тень.  Совушками  ухая,  по-медвежьи  косолапя  хоронятся  в  сопатых  рукавах  домов  закуты  и  чуланы.  Опасно  гуляют  золотые  мошки  в  саже  тополей.  Вторя  им,  мятные  пузыри,  хохоча  и  подпрыгивая  в  ручейках,  дразнят  сорок  бесстыдной  своей  гурьбой.  Медный  трамвайчик  в  бенгальских  огнях  и  поворотах  трещит,  тает  в  дымке  непогод.  Кондукторша,  сума  с  атласной  подкладкой,  оглушает  пунцовым  граем  притихших  ездоков.  Похмельный  сторож-грач,  упершись  обугленным  клювом  в  землю,  грезит  громом  и  сухарями.  Сердобольная  калитка  рыдает  в  крапиве.    Улыбчивые  котики,  мурлыча  и  перемигиваясь,  бредут  поодаль,  как  в  бреду.  Потухшие  волны,   осатанев  от  качки,  вылизывают  мёртвый   пляж.  Рыжий  птицелов,  запутавшись  в  силках  и  петлях,  плачет  ночной  птицей.  В  потемневшем  доме  покойника  люди  и  ходики  на  цыпочках  -  боятся  спугнуть.  Паучок-водомер,  только  что  нарезавший  годичные  кольца  бессмертной  луже,  прячется  под  крыльцом.  Почтальон-костыль  приставными  шагами  мерит  жирную  грязь,  поспешает.  Мутные  пьяницы  медленными  пальцами  благословляют  оконные  переплёты.  Гулкие  псы,  приоткрыв  один  глаз,  сравнивают  сон  и  явь.  Смелый  запах  грозы,  ластясь  и  играя,  потрескивает  в  львиных  кронах.   Забытый  мячик,  обгоняя  щенка,  мчит  по  хмурому  коридору.  Дождь,  горбясь  и  озираясь,  нашептывает  на  ушко  прохожему:  "Поспешай".
   
А  ночью  стеной  пошёл  снег.  Он  налипал  на  окна,  и  ненадолго  задержавшись,  медленно  сползал  вниз  по  стеклу.  Где-то  вдали  выли  одуревшие  от  внезапного  снегопада  собаки.  Из  открытой  форточки  пахнуло  ноябрём.  Уже  далеко  за  полночь,  но  сна  как  не  было  так  и  нет.  А  на  рассвете  на  почерневшую  траву  лёг  белый  снег...