Двадцать три минуты

Поезд шел через край, где сама земля, казалось, выдохлась и провалилась в вечную спячку. За толстым стеклом было даже не бело, а мутно-серо от мороза. Столбик термометра за бортом уже третьи сутки держался на отметке «-50», и проводница говорила, что ниже уже некуда, термометр просто врет, устал врать.

Состав мчался сквозь ночь, и за окнами, в кромешной тьме, изредка вспыхивали и гасли огоньки редких полустанков — короткие, как удары сердца. Казалось, вагон летел где-то на краю света, в продуваемой всеми ветрами ледяной пустоте, и только в их маленьком купе горел живой, теплый свет.

В купе было душно от жара батарей и сухого воздуха. Они ехали вдвоем от самой Тихой — муж и жена.

На нижней полке, у окна, полулежала Вера. Она была женщиной крупной, красивой той основательной красотой, которая не боится ни сквозняков, ни одиночества, ни долгой дороги. Пышные формы туго обтягивал шерстяной костюм вишневого цвета, на полных ногах — толстые шерстяные носки поверх колгот. В руках она держала смартфон, листая ленту, но уже третью страницу думала не о том, что видит на экране.

Напротив, положив ногу на ногу, сидел Глеб. Лет сорок, с усталыми, но живыми глазами. Он смотрел на нее поверх своей электронной книги, и она чувствовала этот взгляд кожей, даже не поднимая головы.

Поезд летел сквозь морозную ночь, и за окном мелькали редкие огни — то ли чьи-то избы, то ли сигнальные фонари на столбах, то ли просто звезды, упавшие так низко, что их можно было принять за земные. В этом бесконечном движении время текло иначе — тягуче и одновременно стремительно. Связь ловила через раз, сообщения уходили в никуда, и это только усиливало ощущение, что они отрезаны от всего мира, остались вдвоем.

На верхних полках, кряхтя и охая, возились соседи — пожилая пара, ехавшая к дочери. Старик уже третьи сутки ворчал на мороз, на проводницу, на то, что чай в стаканах остывает за минуту. Старуха всё пыталась его успокоить, совала ему вареные яйца, читала вслух какие-то заметки из старого блокнота. Они были милыми, эти соседи, но Глеб ловил себя на мысли, что ждет не дождется, когда они выйдут.

Наконец поезд замедлил ход и остановился. На маленьком разъезде с названием, похожим на скрип снега — «Угольный-2».

— Наша, кажись, — засуетился старик, свешиваясь с полки. — Ну, с богом.

— Вы это, дверь не открывайте долго, — сказал он на прощание, натягивая шапку. — Холод как собака, в коридоре стоит.

Старуха замоталась в три платка, собрала свои узелки и на прощание улыбнулась Вере:

— Хорошие вы люди. Спокойной дороги.

Они вышли, утонув в белом мареве, и в купе мгновенно стало тихо. Тишина была такая, что закладывало уши. Слышно было только, как потрескивают от натуги промерзшие стены вагона.

Поезд стоял недолго — всего несколько минут, пока проводница проверяла билеты у редких пассажиров на перроне. Потом состав вздрогнул, лязгнули сцепки, и за окном снова поплыли огни станции, сменяясь кромешной тьмой.

Вера отложила смартфон экраном вниз. Глеб закрыл электронную книгу и положил ее на столик. Они остались одни. Во всем купе. Поезд набирал ход, унося их дальше сквозь ночь, и впереди у них была долгая дорога до следующей станции.

— Двадцать три минуты, — тихо сказал Глеб, кивая на часы в углу своего телефона. — До следующей остановки.

— Я знаю, — ответила Вера, и в голосе ее появилась та самая хрипотца, от которой у него внутри всё переворачивалось.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: нежность, накопленная за годы, и то самое чувство, когда хочется касаться, просто касаться, без причины.

Глеб встал и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко, но его почти заглушил мерный стук колес. Он вернулся, взял ее телефон и свой, положил оба на столик экранами вниз.

— Чтобы не отвлекали, — усмехнулся Глеб.

В полумраке, где только тусклый ночник освещал столик с двумя забытыми смартфонами, он подошел к ней и сел рядом. Край полки прогнулся под их общим весом. Поезд ритмично покачивался на стыках, унося их все дальше в ледяную ночь.

— Двадцать три, — повторила она шепотом, глядя ему в глаза.

Она закрыла глаза и выдохнула — долго, с облегчением. Поезд мчался вперед, и каждая секунда приближала их к остановке, но пока — пока они были только вдвоем в этом движущемся мире, отключенные от всего, кроме друг друга.

Он целовал ее лицо, шею, ключицы, а она запрокинула голову, упираясь затылком в холодное стекло. За ним мелькали огни — быстрее, быстрее, сливаясь в одну светящуюся линию. Пальцы торопливо, но бережно расстегивали пуговицы вишневого костюма. Где-то там, за сантиметром льда, была смертельная стужа, а здесь, под его руками, подавалась и колыхалась мягкая, родная, до боли знакомая плоть.

Теснота купе не мешала — она делала их ближе. Каждое движение было знакомым и новым одновременно. Вагон ритмично покачивался, словно пытаясь нащупать хоть какую-то надёжную опору в зыбком и снежном космосе. Этот ритм подхватывал их, вел за собой, заставлял двигаться в такт чему-то огромному, несущемуся сквозь ночь.

Мир сузился до размеров этой полки, до горячего дыхания, до стука колес, который отсчитывал минуты громче любых часов.

Она обвила его руками и ногами, прижимая к себе так сильно, будто хотела, чтобы он остался в ней навсегда. Он утопал в ее тепле, забывая, где верх, где низ, помня только одно: это его жена. Его Вера.

В какой-то момент он открыл глаза и увидел, как на стекле, там, где касалась ее голова, оттаивает маленький круг, сквозь который виден бесконечный, равнодушный, звездный холод. Где-то там, в этой ледяной черноте, горела полярная звезда — такая же далекая и вечная, как этот их миг. А за звездой мелькали огни полустанков, которые они пропускали мимо, словно не замечая. И эта картинка — звезда за окном, несущиеся мимо огни и ее горячее, родное тело под ним — показалась ему самым правильным, что было в их жизни.

Время потеряло счет. Были только ритм колес, только жар, только дыхание двоих, слившееся в одно.

А потом они лежали, тесно прижавшись друг к другу, на узкой полке. Вера устроила голову у него на плече, накрыв их обоих краем своего одеяла. Поезд все так же мчался вперед, равномерно постукивая на стыках.

Глеб посмотрел на часы в углу экрана своего телефона.

— Четыре минуты, — сказал он тихо, гладя ее по плечу.

Она вздохнула, не открывая глаз, и только крепче прижалась к нему.

— Жалко, что не час, — прошептала она, касаясь губами его плеча.

Он усмехнулся и поцеловал ее в макушку.

Где-то в тамбуре лязгнуло железо — проводница прошла по вагону, готовясь к прибытию. Поезд начал сбавлять ход. За окном показались редкие огни станции, вырастая из темноты.

Вера лениво потянулась, все еще не открывая глаз.

— Успели, — сказала она довольно.

— Угу, — отозвался он, целуя ее в висок.

За окном, в пятидесятиградусном аду, тихо падал снег на перрон. А здесь, в тепле и полумраке, лежали двое, которым всегда было мало друг друга. Даже двадцати трех минут, пролетевших как одно мгновение. Даже целой жизни.