6. Жизнь держится на лжи

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
Роман

Книга вторая 
ПРОЗРЕНИЕ

Часть вторая
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

6.
В мире власти, среди чиновных, и партийные не исключение, в числе предметов радости... пыль из-под колес кабриолета уезжающего начальника. Для Михаила Юрьевича, а для Кости тем более, Бобров - не начальник, а всё равно приятно, что свалил. Они неделю не виделись, и когда остались одни, Бортников не пошел за свой стол, а пригласил его на пустовавший на собрании стул. Поздоровались, руки друг другу пожали, довольные маленьким своим мирком, устроились через угол стола поуютнее - словом перекинуться о былом собрании да и так…

Константин Алексеевич, то есть Костя, озабоченность высказал тем (или ему только показалось?), что Михаил Юрьевич во время собрания был будто «не в форме». А тот отмахнулся в шутливом смирении, мол, есть бытовая причинка, да - мелочи. И спросил в свою очередь (с его позволения) что это он, Костя, на часы поглядывал. А Костя отвечал, мол, оттого поглядывал, что у него (руку левую вскинул, глянул на часы), через... двадцать восемь минут новоселье. Кстати, у родителей того героя-лётчика, которого осенью хоронили. А Михаил Юрьевич, тоже кстати, сообщил, что, по его каналам слух дошёл, что бывший военком Белоиванов, которого перед Новым годом явно из-за тех похорон услали военкомом же куда-то на Ямал, недели две назад... погиб. В командировку летел, так, говорят, вертолет винтами за высоковольтную ЛЭП зацепился. И оба к согласному мнению пришли, что, конечно, и не мудрено там, в тундре, вертолёту за ЛЭП зацепиться. Там ведь, в тундре, кругом опоры ЛЭП, всё небо в проводах, как в лианах, а вертолёты-то пониже их летают, так зацепиться-то и не мудрено. А самого капитана - вспомнили ещё - тогда тоже где-то скоренько в Орлов умыкнули, в военный госпиталь, будто подлечиться, а сейчас он, говорят, в психушке, «на ПМЖ - постоянном месте жительства».

А вообще-то, сказал Михаил Юрьевич, он его, Костю, на шесть секунд задержал - подтвердить «в пику некоторым прытким», что акцию они прерывать не будут. А Костя - хоть спешит, да тоже шесть секунд - пусть дело теперь прошлое, но пару слов о Савиной, чтобы на потом Михаил Юрьевич, мало ли, так имел ввиду. Потому что эту Савину в народе ещё с юности помнят как... «спортсменку Клашку». А имя у неё такое «ласковое» и «принадлежность» к спорту оттого, что, вскоре после замужества и только войдя в страсть интимной жизни, она неожиданно рано овдовела и нашла утешение... в саунах при спортивных комплексах, частных дачных банях, прочих уютных местечках, обжитых спортивными тренерами, поскольку со школы «увлекалась лыжами», а теперь вот новым видом «увлеклась». Долго «по рукам ходила, как мочалка» и домой возвращалась, как в том анекдоте - «когда уж отпустят, тогда и прилечу».

Михаил Юрьевич - дело теперь прошлое - восхитился, что вот уже дожили: идеологией банные мочалки командуют. А Костя обратил его внимание на то уже, что хоть Савина и «Клашка», а, надо признать, как благородно, однако, поступила, уйдя со своей должности «по собственному». А вот у других ни стыда, ни совести, и они готовы и впредь с полными карманами правдивого дерьма вести народ в светлое завтра. Михаил же Юрьевич поделился удивлением «совершенно крайним», насколько здешний «народ во власти погряз, чего в Семенове мы с тобой не наблюдали». Один купил в колхозе машину по цене велосипеда, оцененную будто бы как металлолом и списанную, другой построил дачу на берегу Белой в водоохранной зоне, третий пригреб три земельных участка по шесть соток и построил дом, что в садовом кооперативе нельзя, четвертый врезал в отопительную систему частный дом матери, пятый провел асфальтированный подъезд к гаражу, «а зав. общим отделом Курочкин - представь!» - прошлым летом  отпраздновал юбилей на прогулочном теплоходе бесплатно. Всю ночь по Белой пьяных гостей под их разгульные песни катали да двоих, выпавших за борт, вылавливали…

И опять во мнениях сошлись, что они на верном пути в перестройке мышления и утверждении философии открытости жизни. Что надо и впредь смело идти к людям с их правдой. Чтобы народ осознал, что власть не только видит эту «чернуху», но и зовет вместе устранить её и стал бы сплачиваться в этой борьбе, крепил бы единство партии и народа, «очищался» от нравственной и моральной скверны. И что не надо бояться рисковать и продолжать вселять в людей уверенность в торжество перестройки мышления на земле Болоцерковской, а за ней «и другие земли потянутся».

А ещё Михаил Юрьевич сказал на прощанье, что теперь вот надо кого-то искать на должность идеолога, пусть на время, до осени будущего года. Потому что осенью будущего года, в ноябре, отчетно-выборная конференция, и он бы предложил ему, Константину Алексеевичу подумать, почему бы ему и не занять соседний, освобожденный Савиной, кабинет. И сказал ещё, что лучшей кандидатуры на секретаря по идеологии он в Белоцерковске не видит. А Костя, польщенный таким предложением, ответил с благодарным достоинством, что к другому первому райкома он бы идеологом и не пошёл.

Было без двадцати уже трех минут пять, когда он, уж конечно не Костя, а Константин Алексеевич, и не только уже главный редактор (пусть и с этим смешным «и.о.»), а и кандидат в секретари, вышел от будущего шефа своего. Приемная пуста. Любочка наверно дома уже, а по коридору полутемному навстречу из дальнего конца, из туалета, отирая руки, идет на толстых ногах и вперевалочку Круглов. Дверь в кабинет свой приоткрыл, подождал, предложил:

-Может, заскочите?
-Спешу-опаздываю, - вскинул руки Костя, головой замотал истово.
-Минутка не решит.

Зашел, на краешек одного из стульев слева, для посетителей, присел, раз - минутка. Круглов напротив, за столом устроился с видом будто на долгую беседу, спросил,  старательно пряча издёвку под почтительным любопытством:

-И что вы об этом всём думаете? Я - об акции? Не как редактор и журналист, а как человек?

-А-а… я как-то не подразделяю.

-Я в том смысле, что газета, она, вроде бы, трибуна народная, но по статусу и вообще-то - орган партийной печати.

-Так ведь народ и партия - едины.
-Вы так считаете?
-А есть сомнения?

-Не думаю, что при подготовке писем вы самое бы важное намеренно выкидывали, но, я заметил, ни один автор, ни словом не обмолвился, например о качестве организационно-партийной или идеологической работы райкома, что было бы логично и что, собственно, и есть цель этого вашего удивительного предприятия. А только перетряхивают, извиняюсь, грязное бельё сотрудников. Обратили? Если чисто в теории, то оно бы понятно, а вылилось всё в публичную травлю людей, в их беззащитность перед чьей-то завистью, недоумием, абсурдностью. Заметили?

-М-м… й-есть такое, - согласился Костя.

-А вам не показалось, что писем в рамках акции вообще мало. К нам в райком пришло всего тринадцать, причем пять из них - анонимки, хоть и по делу. А у вас на сегодня, кроме напечатанных?

-Ещё три, в том числе одно - от Калганова.

Круглов, услышав эту фамилию, засмеялся, закачался в смехе на стуле, пятерней себе в грудь хлопнул, головой  замотал «уморённо»:

-Уж не без него! Это - как мухе мёд!

Вошёл Сметанин. Домой пошёл, одетый. Чёрное пальто с незастегнутыми полами, шарф мохеровый в серую  клетку, в руках - шапка.

-Прохожу, слышу, чо-то весело у вас?

Круглов объяснил, и Сметанин засмеялся, услышав фамилию, носом зашукал, за платком в карман полез. Оценил:

-Трибун в подворотнях!
-Вообще, писем мало, - согласился Костя. - Я думал - завалят.

-А мало почему? - перестал Круглов смеяться. - Потому что людям - в своей массе - на эти ваши игры просто наплевать. Это отдельная огромная тема и, если хотите, мы потом с вами об этом как-нибудь. Игры это всё! Да вот же, смотрите.

Он, будто спохватившись, взял с угла стола газету, поднял перед собой.

-Вот ваше, в смысле, наше, «Отечество», вчерашний номер. Первая страница -  «Революционный шаг перестройки».

-Не наш материал. Тассовский.

-Не важно. Цитирую, - продолжал Круглов, щурясь, вглядываясь в текст. - На недавней встрече с молодежью Москвы и Подмосковья и тэдэ Горбачёв сказал: нам всё надо сделать, чтобы перестройка не оказалась в положении того локомотива, у которого хватило пара только на гудок. Мы уже дали сигнал, прозвучал гудок, надо двигаться и так далее. Или вот. Перестройка, разбудившая живое творчество масс, и тэдэ. В этом залог необратимости движения по пути социализма. Я тут подчеркнул ещё моменты и везде… развернуть созидательные силы социализма… суть нашей эпохи - перестройка, новое политическое мышление… демократизация и гласность. Вам не кажется, что всё это  именно свис-ток?!

-Вы знаете, - парировал Костя серьёзно, - есть такой писатель американский Марк Твен. Может, слышали. А у него рассказ «Журналистика в Теннесси». Так вот он там… наизусть не помню, но близко к тексту, потому что к душе, говорит, что высокая миссия журналиста заключается в том, чтобы сеять правду, искоренять заблуждения, воспитывать, очищать и повышать тон общественной морали и нравов, стараться, чтобы люди становились более кроткими, более добродетельными, более милосердными, чтобы они становились во всех отношениях лучше, добродетельнее и счастливее.

-Может, у них там, в Америке, - соглашается Круглов, - рассевание правды для журналиста и высокая миссия, только у нас она - себе на погибель. Ничего она не искоренит, никого ни от чего не очистит, а людей только озлобишь. Жизнь держится на лжи. Правда русскому - в лом. И вообще, я заметил, эти ваши СМИ расквакались, как лягушки перед дождем. А ведь дождь-то обычно после грозы. А если гроза да молнии? Да бить начнут в тот же лягушатник, да в темя тому, кто громче квакал?

-Оттого и квакаем, что ряски много стало, тины всякой, - соглашается Костя, подхватывая образ. - Это и есть наша целина, поднимать которую давно уж пришло время.

-А не притупились ли ваши плуги?

-Ребята, извините. Давайте эту лирику - потом как-нибудь, - сказал Костя, поморщившись в досаде, на часы глянул. - О, извиняюсь! Потом как-нибудь! - встал, руки пожал обоим, вышел.

Когда шаги его по коридору стихли, Сметанин подошёл к окну, глянул сверху на вечернюю заснеженную улицу в огнях, сказал, будто делясь давним:

-Вроде, и не глупый мужик, и лет уж где-нибудь под сороковник, и семья, а жить не умеет. Судя по статейкам его да и так такое впечатление, будто живёт в воображенном каком-то мире.

За дверями, в коридоре, из дальнего конца, послышался тихий шум пылесоса.

Круглов стал, пошёл к шкафу в углу, раскрыл, снял с плечиков куртку и, надевая неторопливо, говорил, тоном и выражением лица будто давая понять, что ему скучно повторять давно и всем известные истины:

-Драма таких некрасовых в том, что жизнь-то реальная, она не по писаным и даже не по неписаным морально-нравственным законам и устоям идет, а по понятиям А для него понятий нет. Он просто бездумная игрушка у властей. Я помню, как в юности он Брежневу отдался. Потом им Черненко да Андропов поиграли, теперь вот - Горбачёв.

-Вон, идёт! - говорит Сметанин выспренне-язвительно, глядя в окно.

Круглов, уже в куртке, подошёл справа, отодвинул портьеру,  выглянул, а там Костя в свете фонарей по той стороне заснеженной улицы шагает торопливо к пустынному перекрестку..

-А прозвище не слыхал у него? - говорит Круглов заулыбавшись.
-Нет. Я вообще с ним как-то не…
-Полный вперед!
-В смысле?
-К коммунизму.
-Полный вперед? - восхищается Сметанин, во весь рот улыбаясь.

-У вот этой офонарелостью у него все публикации пропитаны.

После перекрестка Костю «Москвич» синий нагнал, притормозил, посадил его, скрылся за оконной рамой. Пылесос в коридоре шумел всё громче - ближе.

-Я за него даже опасаюсь, - говорит Круглов, от окна отворачиваясь, направляясь к раскрытому шкафу за шапкой. - У нас ведь за правду... кара самая жестокая. У нас ведь плохой не тот, кто... плохо делает, а тот, кто об этом говорит.

-У меня этот Некрасов даже как человек вызывает не то чтобы отвращение, а будто отторжение, - продолжает Сметанин, отвораяиваясь тоже от окна и застегивая пальто. - Этакое в нем... высокомерие. Мне кажется, работай я с ним в той же редакции или ещё где, я бы его уже возненавидел.

-Да, есть в нем что-то такое, - соглашается Круглов, закрывая шкаф. - Интересно, понимают ли они, эти актеры, что у нашего театра уже крыша горит, чувствуют ли? Огнем полыхает! А когда стены вспыхнут, спасать никто не кинется.

-Не кинется, - соглашается Сметанин.

Они вышли. Круглов запер кабинет. Техничка тётя Зоя, женщина лет пятидесяти, очень полная, неряшливо причесанная, в синем обвисшем до колен джемпере, глубоко и шумно дыша, чистила ковровую дорожку. Замолчали, поздоровались, доброго вечера пожелали, обошли, и, спускаясь уже по лестнице в фойе, Круглов говорил:

-Жаль мне Костю этого. Помнишь, лет десять назад были выборы в верховный совет. И назначили его уполномоченным райкома на один из избирательных участков. За три дня до выборов приезжает такой же вот, вроде Боброва, проверяющий из обкома, собирают уполномоченных, и каждый встает и докладывает, как он на своём участке побывал, всё там будто бы дотошно проверил, и всё к голосованию у него на ять. Доходит очередь до Кости этого. Встаёт и говорит, что на участке своем не был и уверен, что добрая треть уполномоченных на своих участках тоже не была. Ну, не дурак? Ведь все же знают, что это - спектакль, и всяк должен говорить по его роли. И что? А то, что через неделю в горисполкоме жилищная комиссия, в которой я тогда был от рабочего класса. И от Некрасова этого - заявление. Не на квартиру, а всего лишь на очередь. Он тогда с семьёй у тестя с тёщей жил вшестером на тридцати семи квадратах. Так его на очередь даже не поставили, вот он тогда в Семёнов и уехал. Ту его предвыборную выходку припомнили.

-Опасно живёт, - говорит Сметанин.

-У наших правдорубов судьба - лесоповал, - соглашается Круглов. - Подальше от властей - голова целей.

-Вот именно.

(Продолжение следует)