узел

Узел

Томас появился в этом времени так же внезапно, как искра, высеченная из кремня — секунду назад его окружала стерильная белизна каюты крейсера «Тиндаль» с её голографическими панелями и тихим гулом реакторов на антиматерии, а в следующее мгновение лёгкие наполнились сладковатой вонью гнилой капусты, угольной пыли и ещё чего-то до того древнего, что мозг отказывался подбирать название. Он стоял по щиколотку в соломе, глядя на горбатый потолок, сложенный из тёсаного камня.

Вокруг громоздились реторты из мутного стекла, перегонные кубы, покрытые патиной времени, связки сушёных трав, свисающие с балок точно пучки нервов, и всюду — банки, банки с порошками, кристаллами, жидкостями, каждая отмечена загадочными значками, похожими на астрологические символы. Томас сразу понял главное: его нанореактор, единственная надежда на возвращение, вместо привычного ультрамаринового сияния пульсировал тусклым алым, а над его запястьем, где был вживлён тактический нейроинтерфейс, вспыхнула голографическая строка: «Требуется катализатор с высокой плотностью неспаренных электронов для стабилизации кристаллической решётки. Эквивалент: иридий, осмий или любой металл платиновой группы».

Из тени, отбрасываемой огромным дубовым столом, заваленным фолиантами в свиной и телячьей коже, выступил человек, чьё лицо напоминало пергамент, исписанный морщинами, глаза же его горели тем особенным огнём, который зажигается только в зрачках тех, кто десятилетиями гоняется за призраком абсолютного знания. Человек голосом, скрипучим, как несмазанная телега, но с нотками почти детского любопытства, произнёс:

— Ты пришёл с неба, странник, или из преисподней, ибо одеяние твоё сшито из ткани, которой не видывали даже купцы из далёкого Катая, а кожа твоя светится синевой умирающего уголька?

— Мне нужен иридий или осмий, — ответил Томас на чистейшей латыни, которую загрузили в его лингвистический модуль перед самой телепортацией, ибо навигационные системы крейсера всегда загружали языковые пакеты всех эпох для предполагаемых планет назначения. Но кто же знал, что сбой пространственно-временного континуума швырнёт его не на планету системы Тау Кита с её алмазными скалами и океанами жидкого метана, а в самое сердце европейского средневековья, прямо в логово человека, который посвятил жизнь поискам философского камня?

Алхимик расхохотался, и смех его прозвучал точно перестук костей, но глаза оставались серьёзны, даже испуганны:

— Иридий, осмий — имена, которых нет ни в одном гербарии, ни в одном травнике, ни в одном талмуде, что передавали мне мои учителя. Но если ты ищешь металлы, металлы у меня есть, взгляни. — Он широким жестом обвёл помещение, задержав ладонь на тяжёлом слитке, тускло мерцающем в свете масляной лампы, слитке, в котором любое дитя двадцать третьего века опознало бы чистейшее золото пробы 9999. — Меркурий, он же ртуть, текучее серебро, хранит тайны превращений. Сурьма, она же сурьмяный блеск, открывает двери в мир духов. Сера, праматерь всех горючих начал, пахнет преисподней, но без неё никакой металл не обретёт душу. А золото — венец творения, совершенство, к которому стремится всё сущее под луной.

Томас приблизился к слитку, провёл пальцем по холодной поверхности, и встроенный сканер тут же выдал данные: «атомный номер 79, изотопная чистота поразительна, без примесей», — будто этот кусок металла только что вышел из-под молекулярного принтера, что само по себе в этом времени казалось вопиющим абсурдом. Но абсурд этот меркнул перед лицом главной проблемы: золото, при всей его ценности для этих людей, для ремонта нанореактора было совершенно бесполезно. Оно слишком инертно, слишком благородно, слишком согласно сидеть в своей электронной оболочке и ни за что не желало встраиваться в повреждённую кристаллическую решётку, требующую именно переходных металлов с их неспаренными электронами.

— Золото прекрасно, — произнёс Томас медленно, подбирая слова. — Золото — это символ вечности, инертности, совершенства. Но сейчас мне нужно не совершенство, а действие. Мне нужен металл, который умеет менять свои состояния, отдавать электроны, вступать в реакции, становиться мостом между атомами углерода. И такие металлы есть в твоей лаборатории, если верить моим детекторам.

Он указал на закупоренный глиняный горшок, стоящий в самом тёмном углу, возле которого датчики фиксировали слабые флуктуации поля — невозможные для органики или обычных металлов, но характерные для объектов с аномальной ядерной структурой.

Старик вздрогнул, попятился, наткнулся спиной на стол, и толстенный фолиант, переплетённый в телячью кожу, с грохотом рухнул на каменный пол, подняв облачко пыли, в котором заплясали миллионы микроскопических блёсток, похожих на звёздную пыль. Голос его сорвался на фальцет:

— Там хранится память о моём учителе! Там лежит камень, что упал с неба в ночь Великого пожара. Камень, который светится в темноте и от которого немеет рука, если держать его слишком долго. Ибо в нём живёт дух хаоса, первоматерия, ещё не обретшая формы. То, из чего можно сделать всё или не сделать ничего. Я клялся никогда не открывать этот сосуд, ибо мой учитель сказал: «Маркус, в этой банке заключена тайна, которую люди не готовы познать. Она превратит твоё золото в свинец, а твои надежды в пепел, если ты будешь слишком жаден».

Томас почувствовал, как внутри шевельнулось то самое предчувствие, которое не раз спасало ему жизнь в перестрелках с космическими пиратами у пояса астероидов. Предчувствие того, что сейчас произойдёт нечто, нарушающее все законы логики. Он шагнул к горшку, взялся за глиняную крышку, зачем-то запечатанную сургучом с оттиском странной печати, изображающей змею, кусающую свой хвост, и одним движением сломал печать, открывая сосуд.

Внутри, на подкладке из вытертого бархата, покоился кусок металла, формой напоминающий почку, цветом — расплавленное серебро с голубоватым отливом. Томасу не нужен был сканер, чтобы понять: перед ним нечто невозможное. Атомов с такой массой и такой структурой электронных оболочек просто не существует в природе — они синтезируются в ускорителях частиц по одному атому в неделю, живут доли секунды и распадаются, оставляя после себя лишь треки в детекторах. Но этот кусок весил граммов двести и лежал здесь, в лаборатории средневекового алхимика, спокойный, холодный, равнодушный к течению времени.

— Что это? — прошептал алхимик, подходя ближе и протягивая дрожащую руку к металлу, но не смея коснуться. — Что это за камень, который мой учитель назвал «Lamina Mercurialis Viva», живая ртутная пластина? Он утверждал, что она обладает душой, способной переходить из одного тела в другое, и что тот, кто постигнет её природу, станет повелителем всех стихий.

Томас молчал, потому что его сканер наконец обработал данные и выдал результат, от которого кровь застыла в жилах: перед ним был «изотоп элемента с атомным номером 116, ливерморий-293», но с периодом полураспада, превышающим расчётный в миллиарды раз. Это противоречило фундаментальным основам квантовой физики, будто кто-то или что-то сумело стабилизировать ядро, загнав его на легендарный остров стабильности. Этот факт означал только одно: технологии цивилизации, создавшей этот кусок металла, настолько превосходят человеческие, насколько человек превосходит амёбу, и эта цивилизация побывала здесь, на Земле, возможно, тысячелетия назад, оставив после себя артефакты, которые тёмные люди назвали философским камнем.

— Это ливерморий, — выдохнул Томас, понимая всю абсурдность звучания этого слова в прокопчённой лаборатории пятнадцатого века. — Элемент, которого здесь быть не может. В моём времени его синтезируют в количествах, невидимых глазом, и он распадается быстрее, чем комар машет крылом. Но этот кусок стабилен, абсолютно стабилен. Он существует вне времени. Если я смогу использовать его в своём реакторе, если его атомы встроятся в решётку, я вернусь домой. Но также я принесу с собой тайну, которая перевернёт всё, что мы знаем о вселенной.

Алхимик, чьё лицо в свете странного голубоватого свечения металла казалось вырезанным из слоновой кости, вдруг улыбнулся улыбкой человека, который всю жизнь искал ключ к двери, а когда нашёл, понял, что за дверью ничего нет. Он сказал тихо, почти неслышно, но на чистейшем немецком двадцать третьего века, с правильным синтаксисом и интонациями уроженца Берлина:

— Мой учитель, бежавший из Константинополя после того, как город пал под натиском неверных, рассказывал мне легенду о том, что мир не один. Что есть множество миров, наложенных друг на друга, как листы пергамента. И что в некоторых из этих миров железо тяжелее золота, а вода горит ярче масла. Что люди там летают по воздуху, как птицы, и говорят друг с другом через огромные расстояния. И что все эти миры когда-то были едины, но Великий Раскол разделил их. Теперь только избранные могут переходить из одного в другой, и знаком избранных служит власть над веществом, над самой основой мироздания. Власть, которую даёт вот это.

Он указал на кусок ливермория, мерцающий в глиняном горшке.

Томас вздрогнул и отшатнулся, инстинктивно нащупывая рукоять бластера, хотя прекрасно знал, что в этой атмосфере бластер бесполезен. Только что старик изъяснялся на средневековой латыни, а теперь речь его лилась свободно на немецком.

— Ты понимаешь меня? — прошептал Томас.

— Я всегда тебя понимал, — ответил алхимик, и голос его теперь звучал глубоко, бархатисто, без малейшего акцента. — Потому что я — не Маркус, сын кожевника из Нюрнберга, а хранитель этого перекрёстка миров. Я поставлен здесь теми, кто создал этот камень, и жду тебя ровно пятьсот двадцать три года, семь месяцев и девять дней. Ибо предсказано было: явится человек в сияющей одежде с повреждённым сердцем механизма и будет искать металл, которого нет в природе. Если он окажется достоин, я передам ему не только этот камень, но и знание о том, как исправить не только его машину, но и саму ткань реальности. Ибо она порвалась в том месте, где ты появился, и только вместе мы сможем заштопать дыру, через которую в ваш мир просачивается хаос.

В лаборатории стало холодно, хотя огонь в очаге пылал ярко. Тени на стенах заплясали бешено, точно обезумев, а кусок ливермория в глиняном горшке вдруг вспыхнул ослепительно-белым светом. В этом свете Томас увидел, что алхимик уже не старик, а существо, сотканное из чистой энергии, чьи очертания менялись каждое мгновение, принимая формы людей, зверей, геометрических фигур. И тогда Томас понял: его путешествие во времени было не случайностью, не поломкой генератора, а приглашением. Зовом, посланным через миллиарды нейронных сетей вселенной, чтобы он, Томас Кин, простой инженер космического флота, стал свидетелем тайны, скрытой за всеми тайнами.

Томас смотрел на существо, чья форма перетекала из одного образа в другой, точно ртуть, разлитая по идеально гладкой поверхности, и в голове его, вопреки ужасу и изумлению, вызревала странная ясность, та самая кристальная прозрачность мысли, что приходит к человеку лишь в минуты наивысшей опасности.

— Ты ждал меня пятьсот лет, — произнёс Томас, и голос его звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты хранил этот кусок ливермория, этой невозможной материи, и знал, что я приду именно сегодня, именно в эту секунду, именно с повреждённым реактором, и ты хочешь, чтобы я взял этот камень и что-то сделал с ним. Но что?

Существо, сотканное из света и тени, улыбнулось улыбкой, в которой помещались все улыбки, когда-либо виденные Томасом, и ответило голосом, звучащим одновременно внутри черепа и снаружи:

— Ты ошибаешься, Томас Кин, я ждал не тебя, я ждал момент, когда ткань реальности истончится настолько, что сквозь неё можно будет протянуть нить. Ты оказался здесь не потому, что ты избранный, а потому, что ты единственный, чей реактор сломался именно таким образом, чья психика способна выдержать правду, чьё сердце бьётся в ритме, совпадающем с резонансной частотой этого кристалла. Если бы не ты, пришёл бы другой через тысячу лет, но пришёл именно ты, и теперь нам предстоит решить, что делать с этим знанием.

Ливерморий в глиняном горшке пульсировал мягким голубоватым светом, и каждый пульс отдавался в висках Томаса сладкой болью, будто сам атомный огонь пытался пробиться в его кровь. Он вдруг понял, что этот металл — не просто стабильный изотоп, а нечто большее: носитель информации, записанной в самих ядрах атомов. Информация эта древнее любой земной цивилизации, древнее самой Земли, возможно, древнее этой вселенной. Структура его кристаллической решётки хранила узоры, которые могли возникнуть только в первые мгновения после Большого взрыва, когда законы физики были ещё гибки, как свежая глина.

— Я из того листа пергамента, который вы называете «тёмная материя» или «нуль-пространство», — продолжало существо, и теперь его форма обрела относительную стабильность, превратившись в высокую фигуру с лицом, сотканным из туманностей. — Я хранитель границ, страж переходов, смотритель за тем, чтобы миры не сталкивались друг с другом. Таких, как я, много, каждый приставлен к своему узлу реальности. Этот узел, эта лаборатория, этот камень — мой пост. Представь, что время — это река, Томас. Я стою на её берегу с тех пор, как первый человек ступил в воду. Мост через эту реку я начал строить пятьсот двадцать три года назад, и ты пришёл именно к тому берегу, где строительство наконец завершилось.

Томас вспомнил все свои скитания по космосу, все встречи с необъяснимым, все случаи, когда наука разводила руками, а интуиция кричала о присутствии чего-то большого. И теперь это большое стояло перед ним, говорило с ним, предлагало ответы. Ответы эти пугали больше любого незнания, ибо знание накладывает ответственность, а ответственность в масштабах вселенной весит больше, чем все звёзды галактики вместе взятые.

— Зачем тебе я? — спросил Томас. — Чем я могу помочь существу, которое старше земного времени, которое видит миры как листы пергамента, которое держит в руках ключи от реальности?

Существо шагнуло ближе, и от этого шага воздух в лаборатории зазвенел, точно миллионы крошечных колокольчиков, а тени на стенах замерли, превратившись в чёрные картины. В одной из этих теней Томас увидел самого себя, стоящего на коленях перед алтарём из чистого света, и алтарь этот был сложен из атомов ливермория.

— Ты нужен, чтобы сменить и освободить меня, — произнесло существо мягко. — Или же ты нужен мне как свидетель. Как тот, кто унесёт эту историю в своё время, кто расскажет своим людям, что границы между возможным и невозможным существуют лишь в их головах. Что вселенная бесконечно богаче любой фантазии. Что знание не освобождает, а обязывает. И что самое главное в любой реальности — это выбор, который делает разумное существо, столкнувшись с чудом.

Камень в горшке вдруг взмыл в воздух, повиснув точно раздумье между прошлым и будущим. Томас протянул руку, повинуясь инстинкту более древнему, чем разум, и когда пальцы его сомкнулись на холодной гладкой поверхности металла, он почувствовал, как миллиарды голосов ворвались в его сознание — голоса тех, кто держал этот камень до него, создал его, мечтал о нём, умирал за него. В этом хоре он расслышал один-единственный чистый звук — звук своего собственного имени, произнесённого на языке, которого не существует в этом мире, но который понятен каждому атомному ядру во вселенной.

И в этом звуке к нему пришло неожиданно ясное, почти болезненное воспоминание.

Он увидел свою каюту на крейсере «Тиндаль» — стерильно-белую, безликую, идеально чистую. Увидел синтезированный ужин, который ел в одиночестве перед голографическим экраном. Увидел лица сослуживцев — вежливые, равнодушные, сменяющие друг друга каждую вахту. Увидел станцию на орбите Марса, где его никто не ждал, и квартиру, которая была просто боксом для сна между рейсами.

Триста лет прогресса, а он был один. Всегда один.

Томас открыл глаза и посмотрел на лабораторию. На закопчённые балки, на грубые каменные стены, на реторты с мутным стеклом, на груды фолиантов. В углу догорала свеча, пахло воском, травами и потом — живыми, настоящими запахами. Алхимик — или то существо, что стояло перед ним — смотрело на него с бесконечным терпением.

— Ты можешь вернуться, — сказало существо. — Ты можешь вставить этот камень в свой реактор, и он примет любую форму, которую ты пожелаешь. Ты вернёшься на свой крейсер, доложишь начальству, проживёшь долгую жизнь. Никто никогда не узнает, что ты держал в руках тайну тайн.

— А там меня кто-нибудь ждёт? — тихо спросил Томас.

Существо молчало. Оно знало ответ.

Томас оглянулся на свою прежнюю жизнь — на «Тиндаль», на товарищей, на все звёзды, что он бороздил, — и они показались ему теперь далёкими и маленькими, точно игрушки в детской комнате, из которой он давно вырос. Перед ним открылась подлинная вселенная, та, что скрывается за грубой материей, та, что дышит в ритме атомных ядер. Но дело было не только в величии космоса.

Дело было в том, что здесь, в этой прокопчённой лаборатории, впервые за долгие годы, он чувствовал себя нужным. Не винтиком в механизме флота, не статистической единицей в отчётах, а кем-то, чьё появление ждали пятьсот лет.

— Там, откуда я пришёл, — медленно произнёс Томас, всё ещё глядя на камень, — у меня ничего нет. Ни дома, ни семьи, ни даже собаки. Есть только работа и следующее задание. А здесь...

Он замолчал, подбирая слова.

— Здесь пахнет гнилой капустой и угольной пылью.  — Томас усмехнулся. — Но здесь я впервые за всю свою жизнь держу в руках нечто настоящее. И меня здесь... ждали.

Существо улыбнулось улыбкой, в которой помещались все улыбки вселенной.

— Выбор, Томас Кин, всегда за тобой. Мы только открываем двери. Входить или нет — решаешь ты.

Томас посмотрел на камень, пульсирующий в его ладони тёплым голубым светом, потом на лабораторию, которая вдруг показалась ему уютнее любого космического корабля. Свеча догорала, тени плясали на стенах, и в этом танце ему почудилось обещание покоя.

— Я останусь, — сказал он.

И слова эти упали в тишину лаборатории как простое утверждение факта. Человек, у которого не было дома, нашёл его. Человек, которого никто не ждал, оказался нужен самой вечности.

Камень в его руке вспыхнул ослепительным светом.

---

Нанореактор на запястье больше не мигал алым. Изменив свою структуру под воздействием камня, он бесшумно перестроился. Реактор был исправлен. Возвращение стало возможным. Но Томасу оно было уже не нужно.

— Теперь ты знаешь, — прозвучал голос существа, ставший теперь частью его самого. Существо таяло, растворялось в воздухе, оставляя после себя лишь лёгкий запах озона. — И знание это будет гореть в тебе вечно, освещая путь тем, кто придёт после. Тем, кто будет искать ответы там, где их нет. Тем, кто не побоится заглянуть за край и увидеть бесконечность. Ибо нет большего счастья для разумного существа, чем понять, что оно — часть чего-то бесконечно большего, и нет большей ответственности, чем хранить это понимание для будущих поколений.

— Иди, — сказал ему новый голос, голос самой реальности. — Иди и будь хранителем. Помни: каждый атом во вселенной знает тебя по имени, и каждое ядро ждёт твоего прикосновения, и каждая звезда горит для тебя. Ты теперь — часть великого танца, и танец этот будет длиться вечно.

И Томас пошёл, шагнув прямо в сияющую бездну, где его ждали миры, которые предстояло оберегать. Шаг этот был лёгок, точно шаг ребёнка, вбегающего в объятия матери, ибо он знал теперь то, чего не знал раньше: что дом не там, где твой корабль, и даже не там, где твоя планета, а там, где твоё сердце бьётся в унисон с сердцем вселенной.

А в лаборатории средневекового алхимика, в Нюрнберге, в пятнадцатом веке, остался лишь лёгкий запах озона, горсть золы на каменном полу да раскрытый фолиант на странице, где было написано дрожащей рукой: «И явился ангел с огненным мечом, и дал мне камень, имя которому Философский, и сказал: храни, ибо придут многие и будут искать, но не найдут, пока не наступит время, когда звёзды сойдутся в точке Овна. И тогда явится тот, кто возьмёт камень и уйдёт в небо, чтобы стать звездой среди звёзд. И имя ему будет Путник, переходящий границы».

Книга эта сгорела через сто лет во время Великого пожара, уничтожившего половину города. Но атомы пепла, в которых ещё теплилась память о написанном, разлетелись по свету, оседая на лицах людей, на страницах других книг, на поверхности земли и морей. И каждый атом этот хранил в себе частицу той истины, что однажды была явлена человеку: инженер с крейсера «Тиндаль» стал хранителем перекрёстка миров, взяв в руки кусок ливермория, упавший с неба в ночь Великого пожара. И выбор его изменил всё, хотя ничего не изменил, ибо всё всегда было именно так, как должно было быть.