Последний актёр

 ПОСЛЕДНИЙ АКТЁР

 (Мистическая новелла)
  Основано на идеях трактата «Голограмма Духа»

  ГЛАВА 1. ЛОВУШКА ЗЕРКАЛА

В гримёрке пахло нафталином, перегоревшими лампами и чужим потом.
Александр ненавидел этот запах. Запах театра. Запах великой лжи.
Он сидел перед трюмо, окружённый лампочками, которые безжалостно высвечивали каждую морщину на его лице. Шестьдесят лет. Сорок из них — на этой сцене. Народный артист. Лауреат всех мыслимых премий. Живая легенда.
В зеркале на него смотрел старик с мешками под глазами, в которых можно было хоронить надежды.

— Ну что, Ваше Величество, — прохрипел он отражению. — Готовы сойти с ума ещё разок?

Сегодня он играл Лира. Спектакль был юбилейным. Бенефис. В зале — министры, критики, любовницы депутатов в бриллиантах. Билеты у перекупщиков стоили как подержанный автомобиль. Все они пришли посмотреть, как великий Александр В. будет рвать на себе седые волосы и выть на бутафорскую бурю.
Они пришли за эмоциями. Вампиры. Пожиратели пустоты.

Александр взял спонж с гримом. Рука дрогнула. Жирный коричневый мазок лёг на скулу криво, как шрам.
— Чёрт...
Он швырнул спонж на столик. В груди кольнуло. Тонкая, острая игла где-то под левым ребром.
«Опять. Надо выпить таблетку».
Он выдвинул ящик стола. Среди тюбиков с гримом, засохших кистей и поздравительных телеграмм валялся блистер с нитроглицерином. Пустой.

— Великолепно, — пробормотал он. — Умереть от инфаркта в гримёрке, не дожив до аплодисментов. Какой пошлый финал.

В дверь постучали.
Деликатно. Едва слышно. Обычно так не стучат. Помреж стучит нервно. Костюмеры стучат суетливо. Поклонники ломятся. А этот стук был... вежливым. Как будто тот, кто стоял за дверью, знал, что у него есть вечность.

— Кто там? — рявкнул Александр. — Я не одет!
Дверь скрипнула.
На пороге стоял человек. Невысокий, сухопарый. В сером, неприметном костюме, который мог носить кто угодно — от бухгалтера до гробовщика. В руках он держал аккуратно сложенную белую ткань.

— Простите, Маэстро, — голос у вошедшего был тихим, шелестящим, как сухие листья. — Дверь была открыта.
— Я сказал — занят! Вы кто? Новый костюмер? Где Люся?
— Люся... заболела, — человек мягко улыбнулся. — Я её заменяю. Меня зовут... назовите меня Ассистент.
Он прошёл в гримёрку и аккуратно прикрыл за собой дверь. Щёлкнул замок.

Александр напрягся. В театре не запирают гримёрки изнутри перед выходом.
— Что вам нужно? Автограф? Убирайтесь, или я вызову охрану.
Человек не обратил внимания на угрозу. Он подошёл к вешалке, где висел тяжёлый бархатный плащ Лира. Поправил складку.
— Вам не нужен автограф, Александр. Вам нужно... зеркало.
— У меня их тут три штуки!
— Нет, — Ассистент повернулся. В его глазах не было подобострастия, привычного для театральной челяди. В них была странная, пугающая глубина. — Это не зеркала. Это стёкла, покрытые амальгамой. Они показывают вам то, что вы *хотите* видеть. А я принёс вам настоящее.

Александр хотел возмутиться, но игла в груди кольнула сильнее. В глазах потемнело. Воздух в гримёрке стал густым, как кисель. Он схватился за край стола.

Ассистент оказался рядом мгновенно. Он не поддерживал, не суетился. Он просто положил руку на плечо Александра.
Рука была ледяной.
Но от этого холода боль вдруг отступила. Сердце, которое билось как пойманная птица, вдруг замерло. И пошло ровно. Медленно.
Тук... Тишина... Тук...

— Что вы... сделали? — прошептал Александр.
— Просто остановил время, — спокойно ответил гость. — На пару минут. Вам нужно отдышаться.
Он отошел и сел в кресло в углу.
— У нас есть час до третьего звонка, Маэстро. И нам нужно обсудить ваш контракт.
— Какой контракт? Я в штате театра тридцать лет!
— Не этот, — Ассистент достал из кармана маленькое карманное зеркальце. Обычное, дешёвое, в пластиковой оправе. — Контракт на роль. На вашу главную роль.
— Я играю Лира!
— Вы играете Александра, который играет Лира, — поправил гость. — И играете, честно говоря, паршиво. На технике. Без души.
— Да как ты смеешь... Вон!
— Я уйду, — кивнул Ассистент. — Но тогда вы умрёте. Прямо сейчас. Тромб уже оторвался, Александр. Он в пяти сантиметрах от лёгочной артерии.

В гримёрке повисла тишина.
Такая плотная, что было слышно, как жужжит муха, бьющаяся о горячую лампу.
Александр посмотрел на гостя. Тот не шутил.

— Вы... Смерть? — спросил Александр. Голос предательски дрогнул.
— Фи, как театрально, — поморщился гость. — Смерть — это процесс. А я... скажем так, я ваш самый преданный Зритель. Я смотрел все ваши спектакли. И я устал, Александр. Я устал смотреть на подделку.

Он положил зеркальце на гримёрный столик, прямо перед Александром.
— Посмотрите. Не на грим. Вглубь.

Александр опустил глаза.
В маленьком кругляше зеркала отразился его глаз. Зрачок был расширен. И в этой чёрной бездне он вдруг увидел... пустоту.
Там никого не было. Там не было ни Александра, ни Лира, ни Маэстро. Там была выжженная пустыня. Пыль и декорации.

— Вы пусты, — сказал Гость над ухом. — Вы потратили себя на отражения. Вы раздали себя по кусочкам этим вампирам в зале. У вас ничего не осталось.
— Я... я художник... я служил искусству...
— Вы служили своему Страху. Страху быть никем. Страху тишины. Вы забивали эфир словами, жестами, интригами, чтобы не слышать, как в этой пустоте воет ветер.

Гость наклонился к самому уху актёра.
— Но сегодня у вас есть шанс. Один шанс. Сыграть по-настоящему. В последний раз.
— Я умру?
— Обязательно. Все умирают. Вопрос в том — *как*.
Гость выпрямился.
— У вас есть выбор, Александр.
Вариант А: Я убираю тромб. Вы живёте ещё двадцать лет. Получаете ещё пять «Золотых масок». Женитесь на молодой студентке. Пишете мемуары. Но вы остаётесь пустым. Куклой, которая дёргается на нитках тщеславия. Вы умрёте во сне, забытый, в доме престарелых, и даже не заметите перехода.
Вариант Б: Вы выходите на сцену сегодня. Вы играете Лира. Но не играете, а проживаете. Вы срываете все маски. Вы отдаёте всё, что у вас есть — каждый атом боли, каждую каплю невыплаканных слёз. И в финале, когда Лир умирает над телом дочери... вы уходите вместе с ним. Прямо на сцене. Под овации, которые вы уже не услышите. Но в этот миг вы будете Живым.

Гость замолчал. Муха перестала жужжать и упала на стол. Мёртвая.
— Выбирайте, Маэстро. Время пошло. Тик-так.

За дверью раздался звонок. Первый звонок. Оставалось полчаса.

  ГЛАВА 2. АНАТОМИЯ ЛЖИ

Александр схватил стакан с водой. Вода расплескалась на гримёрный столик, намочив сценарий.
— Вы сумасшедший, — выдохнул он. — Вы маньяк. Я вызову полицию. Я великий актёр! Меня знает весь мир!
— Весь мир? — Гость усмехнулся, разглядывая афишу на стене. — Александр, давайте будем честными. Вас знают две тысячи театралов в этом городе и ещё сотня критиков, которых вы кормили коньяком в буфете. Для остальных семи миллиардов вы — никто. Пыль.

Гость подошёл к вешалке с костюмами. Провёл рукой по камзолу Ричарда III, по плащу Гамлета.
— Красивые тряпки. Вы прятались в них сорок лет. Знаете, почему вы так хороши в ролях злодеев и королей?
— Потому что у меня талант!
— Потому что у вас нет *своего* лица. Вы — хамелеон, Александр. Вы принимаете цвет декораций. Уберите декорации — и вы станете прозрачным.

Александр вскочил. Гнев придал ему сил, заглушив страх смерти.
— Я отдал этому театру жизнь! Я жертвовал всем!
— Чем именно? — Гость резко обернулся. Его голос ударил как хлыст. — Давайте вспомним 1998 год. Премьера «Чайки». Вы играли Тригорина. Помните тот вечер?
Александр замер.
— Откуда...
— Ваша жена была в роддоме. Врачи звонили на вахту, умоляли позвать вас. Администратор прибежал к вам в гримёрку за пять минут до выхода. Он кричал, что нужно срочно ехать, что ситуация критическая.
Гость подошёл вплотную.
— А вы? Вы выгнали его. Вы сказали: «Не сбивай меня! У меня премьера!». И вы просто **выдернули телефонный шнур из розетки**.
Александр закрыл лицо руками.
— Я думал... я думал, я успею... я думал, ничего страшного не случится за два часа...
— Вы не думали, Александр. Вы *выбирали*. Между умирающей женой и ролью Тригорина. И вы выбрали роль. Вы вышли на сцену. Вы сыграли гениально.

Гость наклонился к самому уху актёра, и его голос стал тихим, пронизывающим до костей:
— А самое страшное было потом. Помните поклоны? Зал ревел. Вы стояли в лучах славы, пьяный от успеха. Вы были абсолютно, безмерно счастливы в ту секунду.
— Нет... — простонал Александр.
— Да. Вы были счастливы. И только когда занавес закрылся, вам сказали, что их больше нет. Они умерли, пока вы кланялись.
Гость выпрямился.
— Вот ваш грех, Маэстро. Не в том, что вы их убили. А в том, что вы променяли их последние минуты на аплодисменты. Вы отдали их жизни за свой триумф. И этот триумф теперь жрёт вас изнутри сорок лет.

Александр рухнул в кресло. Ноги подкосились.
Он посмотрел на свои руки. Те самые руки, которые держали цветы в тот вечер.
— Я... я любил её...
— Вы любили только своё отражение в её глазах, — отрезал Гость. — И так было со всеми. Вы высосали из них жизнь, чтобы наполнить своих персонажей.

Гость взял со стола маску Лира — седую бороду на резинке.
— Вы — вампир, Маэстро. Но сегодня кормушка закрылась.
Он бросил бороду на колени Александру.
— Тромб уже близко к сердцу. Чувствуете холодок?
Александр почувствовал. Ледяная игла вошла глубже. Пальцы левой руки начали неметь.
— Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я боюсь. Там... там темно?
— Там — зеркально, — ответил Гость. — Там вы останетесь наедине с тем, кто вы есть. И если вы — ничто, то это будет вечность в пустоте.

Гость снова сел напротив.
— Но я предлагаю сделку. Помните? У вас есть выбор.
— Жить ещё двадцать лет... — Александр ухватился за эту мысль как утопающий. — Я исправлюсь. Я буду другим.
— Враки, — Гость зевнул. — Вы не исправитесь. Если я дам вам жизнь, вы завтра же убедите себя, что я был галлюцинацией. Вы выпьете виски и продолжите играть манекена. Вы проживёте двадцать лет в сытом комфорте, станете живым памятником самому себе. Но внутри будет мертвечина. Скучная, тухлая мертвечина.

Александр представил это. Юбилеи. Банкеты. Лесть. Одинокие вечера в пустой квартире. Страх тишины.
Ему стало тошно. Физически тошно.

— А второй вариант? — тихо спросил он.
Гость подался вперёд. Его глаза загорелись тёмным огнём.
— Истина.
— Что это значит?
— Вы выйдете на сцену. Вы не будете играть Лира. Вы *станете* Лиром. Человеком, который потерял всё, чтобы обрести зрение. В финальной сцене... ваше сердце не выдержит боли. Настоящей боли. Не актёрской.
— И я умру?
— Мгновенно. Разрыв аорты.
— Но зачем?
— Затем, что в этот момент, в эту долю секунды, вы будете не Александром, не актёром, не манекеном. Вы будете Чистым Духом. Вы соединитесь с болью всего мира. Вы оправдаете своё существование. Вы сгорите, Маэстро. Но этот свет... этот свет они запомнят навсегда. И вы — тоже.

В коридоре раздался резкий, требовательный звонок. Второй звонок. Оставалось пятнадцать минут.
Александр посмотрел на своё отражение в зеркале. Половина лица в гриме. Половина — серая, смертельно бледная, потная. Уродливая маска.
— Двадцать лет комфортной лжи или одна минута правды, — пробормотал он.
— Цена золота в том, что оно конечно, — напомнил Гость.

В дверь громко постучали.
— Александр Сергеевич! — голос помрежа дрожал от паники. — Пятнадцать минут! Вы готовы? Публика уже в зале!

Александр посмотрел на дверь. Потом на Гостя.
— Если я выберу смерть... мне будет страшно?
Гость встал и подошёл к нему. Впервые он коснулся руки Александра не с холодом, а с теплом.
— Страшно только прыгать, Александр. Полёт — это уже свобода.

Александр глубоко вздохнул. Воздух пах пылью, но сквозь эту пыль он вдруг почувствовал другой запах. Запах озона. Как перед грозой.
Он взял салфетку.
И с силой провёл по нагримированной щеке, стирая фальшивый румянец и нарисованные морщины.

— Я не хочу быть памятником, — сказал он.

  ГЛАВА 3. АПЛОДИСМЕНТЫ ДЛЯ ТИШИНЫ

Третий звонок прорезал воздух, как сирена скорой помощи.
Александр бросил салфетку на стол.
В зеркале больше не было Короля Лира. Там не было грима, накладной бороды, парика.
Там было лицо смертельно усталого человека с синими губами и горящими, как угли, глазами.
Он был голым. Душевно голым.

— Вы не надели парик! — ахнул Гость, который теперь стоял у самой двери, держась за ручку.
— Короли не носят париков перед казнью, — ответил Александр. — Они идут на эшафот как есть.
Он встал. Ноги были ватными, но странная лёгкость наполняла тело. Боль в груди сжалась в тугой, раскалённый шар, готовый взорваться в любую секунду.
Но страха не было.
Было любопытство.

— Пора, — сказал Гость. — Помните условия, Маэстро?
— Никакой игры. Только правда.
— Именно. И ещё... — Гость улыбнулся, и в этой улыбке сквозила бесконечная печаль. — Не кланяйтесь. Мёртвые не кланяются.

Гость распахнул дверь.
Шум зала ударил в уши. Гул тысяч голосов. Океан ждал.
Александр шагнул в коридор. Навстречу ему бежал помощник режиссёра, бледный, с гарнитурой на ухе.
— Александр Сергеевич! Где борода?! Где костюм?! Вы что, с ума сошли?!
Александр прошёл сквозь него, как ледокол.
— Уйди с дороги, Миша.
— Я не пущу вас! Это срыв спектакля! Это скандал!
Помреж схватил его за рукав. Александр остановился. Он медленно повернул голову и посмотрел на помощника.
В его взгляде была такая бездна, такая нечеловеческая сила, что Миша отшатнулся, как от огня. Он прижался к стене, сползая вниз.
— Господи... — прошептал он.

Александр вышел в кулисы.
Сцена была погружена в полумрак. Актриса, играющая Корделию (молодая, амбициозная Катя, которую он когда-то довёл до истерики на репетиции), лежала на «камне», ожидая своего выхода.
Она увидела Александра без грима, в расстёгнутой рубашке. Её глаза округлились от ужаса.
— Александр Сергеевич... вы...
— Тссс, — он приложил палец к губам. — Сегодня мы не играем, Катя. Сегодня мы живём.

Он подхватил её на руки.
Она была лёгкой.
Как та, другая. Как его жена в 98-м.
Вспыхнул свет.
Ослепительный луч прожектора ударил в глаза.
Александр шагнул из кулис на сцену.

Зал ахнул.
Они ждали величественного старца в лохмотьях и короне.
А вышел старик. Просто старик. С лицом цвета пепла. С живой, тёплой женщиной на руках.
Он шёл тяжело, шатаясь. Каждый шаг отдавался ударом молота в сердце.
*Тук-тук...* — стучало в висках.
*Тик-так...* — отсчитывало время.

Он дошёл до авансцены.
Опустил Катю на пол. Упал перед ней на колени.
Тишина в зале была абсолютной. Никто не кашлял. Никто не шуршал.
Они чувствовали.
Это был не театр. Это было вскрытие.

Александр набрал воздух. Лёгкие обожгло огнём.
— *Войте, войте, войте!* — закричал он.
Это был не сценический крик, поставленный педагогами по вокалу.
Это был вой раненого зверя. Вой человека, который смотрит в бездну.
— *О, вы из камня!* — он смотрел в тёмный зал, в глаза тысяч невидимых судей. — *Будь у меня язык ваш и глаза, я б так кричал, что треснула бы твердь!*

Слёзы текли по его лицу. Настоящие, горячие, солёные слёзы.
Он не играл Лира, оплакивающего дочь.
Он оплакивал свою жизнь.
Он оплакивал своего нерождённого сына.
Он оплакивал всех, кого предал.
Он оплакивал себя — пустую оболочку, которая только сейчас, за секунду до конца, наполнилась смыслом.

Партнёры на сцене замерли. Они забыли текст. Они смотрели на него, как заворожённые.
Катя, лежащая «мёртвой», плакала по-настоящему. Грим потёк по её лицу. Она чувствовала, как дрожат руки Александра, сжимающие её ладонь.
Это была не дрожь Паркинсона. Это была вибрация высочайшего напряжения.
Наад. Звук разрываемой струны.

Александр наклонился к ней.
— *Она мертва, как земля...* — прошептал он.
Сердце ударило в последний раз.
Огромный, сияющий взрыв боли в груди.
Но это была не боль.
Это было освобождение.
Как будто лопнул тесный корсет, который он носил шестьдесят лет.
Как будто разбилось кривое зеркало.

Он поднял глаза.
Там, в ослепительном свете софитов, стоял Гость.
Он стоял в ложе, среди зрителей, но никто его не видел.
Гость медленно, торжественно кивнул.
И начал аплодировать.
Один. Медленно сводя ладони.

Александр улыбнулся.
Впервые за всю жизнь он улыбнулся не губами, а душой.
— *Смотрите...* — выдохнул он в последний раз. — *Смотрите на неё... смотрите на губы... смотрите...*

Свет стал белым. Абсолютно белым.
Звук зала исчез.
Тело Александра В. мягко осело на сцену, накрывая собой ту, которую он должен был защитить.
Рука его разжалась.

Тишина висела над залом ещё десять секунд.
Никто не смел дышать.
Зрители видели, как душа покидает тело. Они видели, как Великая Иллюзия превратилась в Великую Правду.

В третьем ряду министр культуры, пришедший «отбыть номер», перестал проверять телефон. Экран погас в его руке.
В ложе бенуара молодая критикесса, приехавшая «разнести старый хлам», роняла ручку. Блокнот с ехидными заметками валялся у её ног, забытый.
А в последнем ряду плакал старый билетёр — он работал здесь пятьдесят лет и видел сотни Лиров. Но **такого** не видел никогда.

А потом зал взорвался.
Люди вскакивали с мест. Они кричали «Браво!». Они плакали. Они не понимали, что аплодируют трупу.
Они аплодировали Жизни, которая вспыхнула и погасла на их глазах, опалив каждому брови.

За кулисами помощник режиссёра Миша дрожащими руками набирал «Скорую».
А в пустой гримёрке №1, перед зеркалом, лежало маленькое дешёвое зеркальце в пластиковой оправе.
Оно отражало пустой стул.
И в этом отражении, на секунду, мелькнул свет.
Чистый.
Яркий.
Конечный.

---

**КОНЕЦ НОВЕЛЛЫ**