Глава 6 Отдалёнка

В маршрутах между людьми не возникает серьёзных конфликтов — времени не хватает на разговоры, не связанные с делом, а значит, не появляется и разногласий. Полевики не заостряют внимание на бытовых мелочах и в подавляющей своей массе каста неконфликтная. Несмотря на кочевые неудобства, маршрутная жизнь — одна из самых психологически комфортных.

По-иному складываются отношения на стационарных отдалённых точках, особенно когда попадают туда люди прежде незнакомые, с разным жизненным опытом. Спустя некоторое время после исчезновения новизны в окружающей обстановке на первый план выходят бытовые мелочи, начинает недоставать разнообразия в общении. Психика становится уязвимой, характеры и привычки коллег заслоняют всё остальное, особенно когда их всего двое.

В отряде Славича присутствовали обе эти полевые разновидности. В этой главе описаны взаимоотношения двух сотрудников отдалённого от базы экспедиции гидропоста.



Упругие струи воздуха из-под лопастей вертолёта раскачали верхушки близстоящих деревьев, взметнули вверх опавшие листья, мелкие сучья, песок, пригнули к земле кустарник. Прикрываясь рукой от встречного песчаного вихря, встречающий приблизился к месту посадки. По короткому трапу из вертолёта спустился на землю новый сотрудник.

Никогда раньше они не встречались. Одинец, второй месяц живущий в окружении трёх собак, протянул сотруднику руку, здороваясь и знакомясь.

— С прилётом. Насилу дождался. По рации ещё две недели назад передали ждать…

— Не говори, — поддержал прибывший Гоша, — я тоже целыми днями сидел на чемоданах, как клуша на гнезде.

— Обычная процедура. — Одинец беззлобно махнул рукой в сторону улетевшего вертолёта. — Айда свежего чайку заварим…

Небольшая изба из ошкуренных брёвен стояла в пяти метрах от края обрывистого речного берега. Ещё ближе к воде приткнулась крохотная баня с односкатной крышей. Густой лиственничный лес подходил вплотную к берегу. Крайние деревья к обрыву, подмытому половодьями и паводками, наклонились над рекой Токко. Отдельные из них упали и, зацепившись корнями за берег, развернулись вдоль течения; от этого на воде возникали и исчезали бесшумные водоворотики. Противоположный берег длинной песчаной косой уходил за излучину реки. Сразу за ней начинался чахлый лес заболоченной котловины, а вдали виднелся подёрнутый дымкой пространства Удоканский хребет.

Одинец, разжигая костёр, спросил:

— Ты чего без собаки-то прилетел? Начальник по рации говорил, что ты вроде договорился пособолевать.

— Буду ловушки да капканы ставить.

— Капканы — это когда снегу навалит, да мороз придавит. А до того без собаки толку не будет. Да и скучно без неё.

Старожил повернулся к лайкам, лежащим неподалёку от костра, и неожиданно предложил:

— Возьми себе вон ту, — и показал рукой на годовалую сучку. — Она хоть и ранняя, но кумекает чё-почём.

Гоша недоверчиво поглядел на собеседника.

— Ты серьёзно?

— А то как? Я ж тебе говорю — без собачонки тоскливо. Когда рядом есть живая душа, то и работа ладится, и охота в радость. Эту я на вырост оставил. Обойдусь.

— Ну, спасибо. С меня причитается, — неподдельно обрадовался Гоша…

Спустя месяц после прибытия Гоши, уже под осень, по образному выражению Одинца, у них получился «день лентяя». Такие дни возникают стихийно. И также стихийно возникла у них беседа.

— В тайге, конечно, неплохо, — без всякой задней мысли обронил Гоша, поднося к столу закопчённую сковороду с ломтями жареной рыбы, — но благ не хватает. Ни общества, ни пива, ни баб…

— Ты что-то рано затосковал, — с усмешкой отозвался Одинец. — Самое-то и благо, что нет их здесь. А то от напастей спасу бы не было.

— Может, оно и так. Но всё же долго жить без общества скучно, раз уж привык… а тут голый лес.

— А чё лес? Я, вон, как бражки выпью, на гармошке наяриваю.

Улыбающийся Одинец посерьёзнел.

— Может, зря из лесов-то выбрались? Ими, почитай, вся страна укрыта. Дух лесной въелся в наших пращуров ещё до крещения Руси. Когда из русича исходит дух лесной, живёт он не по кону мироздания, и лезет к нему всяческая иноземная срамота.

Гоша с удивлением уставился на собеседника.

— Ну, ты, прям, кержак! Тебе, вот, не по нраву иноземцы, а мы ведь по-гречески зовёмся, да и церковь православная из Византии пожаловала.

— Оттуда пришло правоверное христианство, а православие — вера дохристианская, исконная, то бишь из кона исходящая.

— Много ли ты понимаешь в этих делах?

— Судя по твоим словам, поболе тебя.

— Нет, ты как хочешь, а назад в тайгу… Вот поохочусь и вернусь в город. Как бы тут ни было — там всё же привычнее: и заработки, и всё остальное.

— Заработки? Это ежели воровать, — усмехнулся Одинец. — Однажды, работая бригадой, мы прилично заработали. Пришли за деньгой, а нам тот хрен, который зарплатой ведает, взял, да и срезал расценки. Мы к начальнику: как так? Этот вызывает хрена: поясни. Тот и объяснил, что у него, начальника, зарплата будет меньше, чем у любого члена из нашей бригады. И никаких заумностей, новые расценки остались на месте. Одно слово — чиновники. Их жаба давит, когда кто-то может больше них огрести.

— Ну, это раньше так было.

— Их чё меньше стало? Они ж к живому делу не приучены, а хапнуть охота. Не, всё же городская жизнь — это сплошная суета, гроши и шиши, если не воруешь.

— Ну и что? Даже если и гроши, но зато всё есть, а здесь уж точно — шиш.

Получалось так, что Гоша откровенно принижал жизнь на отдалёнке. После этой фразы Одинец вдруг вспомнил, как занесла его нелёгкая в столицу.

— Это ж надо, — раздражённо говорил он, — ничё нигде не работает, а на заграничных машинах раскатывают. Проматывают, паразиты, усердие дедов и прадедов.

— Ты так говоришь, потому что у тебя нет капитала. А будь у тебя счёт в банке — говорил бы по-другому…

После этого разговора между ними пролегла первая тень взаимного отчуждения.

Тем временем во владение природой вступил октябрь, выпал первый снег. По утрам тихие заводи покрывались прозрачным ледком, который к концу дня исчезал под лучами солнца. Хвоя с лиственниц осыпалась, обнажённый лес потерял краски, но словно раздвинулся, стал прозрачным и звонким.

Спустя несколько дней после того разговора напарники решили перебросить часть груза по реке, где стояло ещё одно зимовье у ручья Чуостах и проводилась часть измерительных работ.

Стоя у загруженной лодки, Гоша с сомнением поглядел на её заплаты и сказал напарнику, усевшемуся возле мотора:

— Может, откинем пару кулей? А то утонем.

— Не дрейфь, проскочим… Отвязывай.

— Холодно купаться-то — не лето.

— Не впервой. Перевезём за раз, и бензину экономия.

— Ладно, чёрт с тобой, — отталкиваясь, проворчал Гоша.

У форштевня перегруженной лодки вырос бурун, и она, убыстряя ход, заскользила по реке, разрезая отражённое небо двумя рядами волн.

В километре от зимовья бурлил короткий, но мощный перекат. В середине его лодка въехала в опрокидывающийся вал, Гоша резко отпрянул к корме, инстинктивно пытаясь избежать холодной купели. Корма присела, и этого оказалось достаточно, чтобы мотор окатило водой, и он заглох. Лодка быстро начерпала воды, но утонула не сразу. Быстрое течение отнесло её метров на сто ниже переката, где и легла на дно вблизи берега.

Бранясь, напарники бегали вдоль берега, заскакивая в ледяную воду за очередным тюком. Потом они подтянули лодку к берегу и привязали к ближайшему дереву.

Гоша молча стаскивал с себя мокрую одежду, Одинец чиркал зажигалкой, пытаясь высечь искру из отсыревшего кремня.

— Говорил ведь тебе… скинем груз, — не выдержал Гоша, пытаясь замять свою неловкость в лодке.

— Сидел бы спокойно — не влипли бы.

— Один чёрт залило бы.

— Ладно, всё «бы», да «бы». Ежели не будешь дрейфить — в следующий раз проскочим, — раздражённо пробурчал Одинец.

— Нет уж, купайся сам в следующий раз. Из-за твоего упрямства недолго и утопленником стать.

— Разнылся… Лежал бы тогда дома на диване.

— А, пошёл ты…

С первым снегом у них появились охотничьи заботы. Проблема их взаимоотношений легко разрешилась. Они начали исчезать из избушки и, встретившись, успевали поговорить только о делах. Каждый день требовал физических усилий, и на споры-разговоры не хватало времени. Они оборудовали путики ловушками, а при встречах прикидывали, кому удобнее сделать очередную измерительную работу.

Однако первая половина охотничьего сезона получилась неудачной. Собольих следов было мало, приманка в ловушках оставалась нетронутой. Когда же навалило снега и собаки стали быстро уставать, охотники поневоле чаще заворачивали к базовой избушке.

Незадолго перед Новым годом Гоша пришёл раньше обычного времени и на следующий день никуда не пошёл. Одинец в этот день тоже был в избушке и что-то мастерил, сидя на нарах.

— Ты чё дрыхнешь до обеда? — не отрываясь от своего занятия, обратился он к Гоше.

— А тебе какая забота? Хочу — сплю, хочу — бегаю, — с безразличной интонацией проговорил тот после короткого молчания. — Надоело вхолостую носиться. Давай лучше замутим бражки, всё же Новый год на носу.

— Это само собой. Я уж, вон, и посудину приготовил, — кивнул Одинец на стоящую возле нар трёхведёрную алюминиевую флягу. — К тому ж гости к нам пожалуют, — добавил он, чуть помедлив.

— Это кто же?

— Начальства и женского полу не приглашал, так что в бане можешь не мыться.

— Хорош зубоскалить.

— Соседи наши, Илья с Макаром, кто ж ещё. Намедни по рации сговорились…

За три дня до праздника потеплело. Всё вокруг потонуло в непроглядной завесе густо падающего снега. Через сутки снегопад перешёл в воющую на все лады пургу. Снег уже не падал сверху, а нёсся горизонтально земле. Деревья раскачивались, ломая ветви и отряхиваясь от разбушевавшейся стихии. Но вот сквозь завывание ветра за дверью избушки раздалось рычание собак. А вслед за ним внутрь избы ввалились два существа в снежно-ледяных одеждах.

— Принимайте, хозяева. Доползли, — пробубнил сквозь смёрзшиеся усы и бороду пришелец комплекцией покрупнее.

Общими усилиями гости разделись и развесили одежду, отчего в избе сразу стало тесно. Гоша, до этого молча наблюдавший за процедурой раздевания, налил в кружки горячий чай.

— Хлебните, мужики. Согрейтесь, — предложил он.

— Это можно, — согласился Макар и добавил: — Всё нутро задубело. На перевале будто в одних трусах чешешь. И не видать куда, если б не крутые склоны… Надо бы наоборот: не нам, старикам, по гостям шарахаться, а вам. Если бы не Илья — не попёрся бы в такую даль. При мысли, что надо обратно идти, аж в зобу спирает.

— Это ты старик, а я молодой, — усмехнулся Илья. — Мне хоть шестой десяток, а сидеть на одном месте не по мне. Я и помирать буду на дороге.

— Ладно тебе помирать… — Одинец поставил на стол сковороду с макаронами и тушёнкой. — Пойду, ваших собак накормлю, да баню затоплю.

Через несколько часов после прихода гостей, «квартет», попарившись в бане, расселся возле столика в приподнятом настроении. Все разговаривали, перебивая друг друга, недослушивая, повторяясь. До полуночи продолжалась застольная беседа, прерываемая во время походов к фляге и опустошения наполненных кружек. Первыми сдались гости. Утомлённые двухдневным переходом, опьяневшие, они, вытянувшись на нарах, тут же отключились. Вслед за ними, постелив спальники на полу, улеглись и хозяева.

На следующий день, 31 декабря, в избушке сквозь плотную завесу табачного дыма проглядывались четыре растрёпанные бороды, обладатели которых, одетые как попало, сидели в произвольных позах возле столика. Въедливый бражно-портяночный дух наполнял эту картину непритязательностью и бесшабашностью.

В разговорах уже не было вчерашней поспешности и нетерпения.

— У меня, — хвастливо говорил Макар, — всё налажено… Только вот удачи пока нет.

— Мой напарник тоже поминает её, — поддакнул Одинец.

— Сам-то… — начал напарник.

— А я, — перебил Илья, — не ропщу.

Он вдруг вскочил и принялся энергично выплясывать между нарами. Потом остановился и громко продекламировал частушку, сочинённую экспромтом:

Мы давно живём на точке,

Мутим воду, долбим лёд,

А сейчас сидим у бочки

И встречаем Новый год.

Одинец, воодушевлённый творчеством коллеги, достал из-под нар гармонь и, растянув меха, принялся извлекать не очень складную, но звучную мелодию, вплетая в неё слова куплета. Партнёры по застолью, вразнобой подтягивали ему, напоминая своим пением и обликом хор какого-то древнего стойбища. Если бы среди безбрежной тайги, воющей под напором вьюги, какой-то путник случайно наткнулся на празднично-разгульную избушку, он бы поначалу наверняка опешил от такой неожиданной панорамы.

К полночи содержимое фляги заметно убавилось. Первым опомнился Илья.

— Коллеги, пора обмыть Новый год, а то удача опять вильнёт задом.

Хмель выпячивает наружу то, что есть внутри человека. Гоша вдруг пробормотал:

— Самая большая удача будет, когда я залезу в вертак и улечу отсюда к едрене-фене…

— Лети, в тайге тебе не место, — отозвался Одинец.

Слово за слово, и застолье едва не перешло в потасовку, но гости успели втиснуться между хозяевами избушки…

Взбудораженный Гоша напялил на себя верхнюю одежду, послал компаньонов на три знаменитые буквы и, не обращая внимания на уговоры «не выпендриваться», вышел за дверь. Занесённая пургой набитая лыжня терялась под ногами, но, понукаемый обидой на неоправданные надежды, он упрямо шёл к зимовью на Чуостахе. Притащился к нему насквозь пропотелый и обессиленный. Затопив печку, заперся, развесил одежду и завалился на нары. Вскоре усталость, выпитая брага и тепло сделали своё дело.

Неудачно встреченный год начал своё размеренное движение. На гидропосту ничего не менялось. Работа чередовалась с хождением по охотничьим путикам, а жизнь в избушке переслаивалась ночлежками в крохотных зимовьях. Они по-прежнему виделись мало. Но теперь в периоды этих краткосрочных контактов они не обходили бытовых мелочей: миску после еды не убрал, одежду не там развесил и т.п.

Однажды, уже под конец марта, Гоша пришёл в избушку, натопил баню, помылся и, растянувшись поверх спальника, углубился в размышления. Он вспоминал своё пребывание здесь с самых первых дней. И если вначале ощущение неполноправности возникало из-за того, что приехал он на всё готовое, то потом, спустя месяцы, неурядицы появились из-за их внутренней несовместимости, из-за разных подходов к жизни. Гоша вспоминал свой прежний образ жизни, думал о не оправдавшемся промысле, прикидывал, как выкрутиться из городских проблем. «А! Чего я себе голову ломаю — улечу отсюда, и дело с концом. Хуже не будет». И сразу почувствовал себя путником, сбросившим тяжёлую ношу после длинного перехода.

Он больше не уходил из избы надолго. И своё постоянное присутствие в ней объяснил напарнику во время очередной словесной перепалки:

— К вертаку готовлюсь… И хватит мне мозги полоскать. Общайся с собаками да с пеньками, они всё стерпят.

— Давай, лети. Зря только сучку отдал, испортил собаку, — пожалел Одинец о своём прошлом поступке.

— Толку, что отдал. Пользы от неё — грош. А насчёт «испортил», так она под твоим присмотром росла. Была б хорошей — не отдал бы…

Оба почувствовали накалившуюся до предела атмосферу и сознавали, что до столкновения осталась самая малость.

Необходимость разрядиться от накопившейся вражды привела к неожиданному результату. Гоше пришла в голову «блестящая» идея — напиться. Он, не говоря ни слова, заквасил браги. Одинец заглянул во флягу и, также молчком, долил её до краёв. После этого между напарниками протянулась какая-то незримая нить обоюдного согласия. И как только зелье созрело, они напились в лёжку. В период скоротечного застолья возникла даже примирительная беседа, в которой появилось согласие, что делить им нечего и надо расстаться по-людски.

На следующий день Одинец, очнувшись, увидел двустволку на нарах у напарника. «Чего это он дрыхнет с ней в обнимку? Неужто против меня нацелился?» — всплыла из глубины его замутнённого сознания единственная мысль, рождённая в результате совместного бытия. Он растолкал пьяного Гошу.

— На кого охотиться собрался?

— Отвали… — вытолкнул он из себя и повернулся к стенке.

Ответ этот Одинца не удовлетворил. Он сел на нары, охваченный подозрением. Тягучие мысли сменяли одна другую: и новогодний конфликт, и дошедшая до предела враждебность — всё самое скверное лезло в голову. Возникшее подозрение толкнуло его на поступок, который при незамутнённом сознании выглядел бы глупым. Он вышел с ружьём на улицу, взялся за стволы и со всего маху шарахнул прикладом о ствол лиственницы, потом подошёл к лежащему на пеньке куску рельса и что есть силы ударил по нему остатками ружья. Межствольное крепление в месте удара лопнуло, стволы искривились. Он бросил их здесь же, а затем, вспомнив о своём ружье, вынес его из прихожей и, отойдя от избы, швырнул в снег. В избе собрал ножи, спрятал их под нары, затем раскочегарил печку, зачерпнул из фляги полную кружку, а ещё через четверть часа спал, ворочаясь и всхрапывая.

Гоша очнулся от нестерпимой жары. Он выбрался на улицу и жадно вдохнул морозный воздух. Стемнело, но на утрамбованном снегу чётко выделялось разбитое ружьё. Сначала он ничего не мог понять, но когда узнал изуродованные остатки — скрытый смысл недавнего вопроса напарника стал ясен. Он поднял покорёженные стволы, вошёл в избу и принялся его трясти.

— Ты зачем ружьё изуродовал, подлюка? — совал он ему сломанную двустволку.

Наконец, тот очнулся, попытался оттолкнуть напарника и свалился с нар на пол. Гоше захотелось немедленно рассчитаться с ним. Он выскочил в прихожую и, чиркая спичками, стал высматривать одинцово ружьё.

Жажда мести, захлестнувшая пьяного Гощу, отключила в нём остальные чувства. Выйдя на улицу, он увидел торчащий в колоде топор, выдернул его и понёс с собой.

— Эй, ты, — прохрипел он, пнув напарника, спящего теперь на полу. Ему хотелось, чтобы тот был в сознании, когда он произведёт с ним расчёт.

Одинец заворочался, открыл глаза, увидел Гошу с топором, успел схватить спальник и выставить его перед собой. Лезвие топора, прорубив спальник, поранило ладонь. Он рванулся, пытаясь подняться, но в следующее мгновенье почувствовал резкую боль в затылке и потерял сознание.

«Дело сделано», — решил Гоша, увидев, что напарник не шевелится. Ломая спички и папиросы, он закурил. И только теперь, когда преступление свершилось, в голову пришла мысль о расплате. Но он подумал об этом без сожаления: «Как будет — так и будет», и чтобы успокоиться, выпил кружку дурмана…

Проснувшись, он долго лежал, придавленный свершённым преступлением. Уверенность, что в двух шагах лежит покойник, леденила душу. Гоша вышел из смрадной избушки вдохнуть свежего воздуха. С пасмурного поднебесья сыпал мелкий снег. «Что делать? Что делать?» — стучало в висках. Ноги сами повернули назад в избушку. И только теперь он заметил, что Одинец до сих пор жив и лежит с открытыми глазами. Помимо воли облегчённо вырвалось:

— Ну и ну! Живу-учий ты…

— Твоё счастье… встать не могу… Удавил бы…, — прерываясь и морщась, слабым голосом ответил Одинец.

— Ладно, раз живой, сообщу, чтоб прилетели за тобой. Хотя вряд ли прилетят. Снег валит.

Ожидая сеанса связи, Гоша понуро сидел на нарах. Запах браги и крови, похмельный угар и мрак содеянного, давили на психику. Он начал жалеть о своём опрометчивом поступке. То, что Одинец пережил ночь — рождало надежду: грех может быть не так уж велик. Но мысль, что вертолёта из-за погоды не будет, то есть он прилетит, но спустя, может быть, неделю, заставляла искать выход.

Гоша включил рацию, долго слал позывные и, наконец, сквозь потрескивание эфира раздался голос Ильи:

— Здорово, соседи. Как дела?

— Передай на базу: мой напарник в тяжёлом состоянии. Тебе там ближе, а у меня с ней связи нет. Пускай вертак высылают.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил Илья.

— Покалечился… я пойду на базу своим ходом.

— Подожди меня, как только свяжусь, сразу выйду к вам.

Ничего не ответив и не выключив рацию, он взялся за рюкзак. Что его заставило ляпнуть Илье о выходе на базу? Вряд ли он и сам бы вразумительно ответил на этот вопрос. Но оставаться в избе было невыносимо. Он молча собрался, оделся и повернулся к Одинцу.

— Ну, бывай. Я с тобой возиться не буду. Да и опасно — ещё прибьёшь.

И не ожидая ответа, вышел из избушки.

После ухода Гоши, прилагая сверхусилие, Одинец дотянулся к чайнику и с промежутками выпил всё его содержимое. Потом, опираясь локтями, дотянулся до аптечки на полке, разжевал обезболивающую таблетку, и когда боль отпустила, как смог, перевязал голову и ладонь бинтами…

Через сутки Одинца привёл в чувство Илья.

— Здорово. Занемог, что ли? Лежи-лежи, сейчас печку затоплю, — остановил гость, увидев, что тот пытается приподняться.

— Не встретил, значит, моего напарничка-злодея?

— Гошу?.. Не… Так это он тебя? — кивнул Илья на бинты. — А я подумал лесина упала, или ещё чего… — и, взглянув на бражную флягу, добавил: — Крепко, значит, погуляли! Зря… На Новом годе видно было, что тормоза у вас слабоваты.

— Ты глянь, Илюха, чё там с башкой. Этот гад топором саданул. Да, видно, рука дрогнула.

Спустя полчаса, когда от печи повеяло жаром, Илья помог Одинцу сползти с нар и усесться на чурку посреди избушки. Потом он приладил керосиновую лампу и осторожно размотал бинты.

— Тут не понять… Волосы слиплись… Ни фига себе!.. Как ты живой остался? Черепок-то с вентиляцией, — по мере осмотра бормотал он. — Тебе доктора надо — я напортачить могу. Вертак я вызвал, только пока погоды нет. Ждать придётся.

И хотя погода вскоре наладилась, вертолёт не прилетел ни на следующий день, ни через день, ни через два. Связаться с базой не удавалось: рация оставалась включённой после ухода Гоши, батареи сели. Одинцу стало легче, он понемногу начал выходить на улицу, прислушиваться, не загудит ли в поднебесье винтокрылая машина, но ничто не нарушало первозданной тишины. Ожидать стало невмоготу, и он предложил Илье выходить на базу своим ходом.

— Какая разница: здесь окочуриться или в дороге. А то, глядишь, ещё и доползу, — говорил он.

На пятый день после прихода Ильи рано утром они надели лыжи и покинули избу, оставив на заколоченной двери кусок фанеры, на котором, кривыми печатными буквами Илья вывел: «Прошу оказать помощь. Одинец в тяжёлом состоянии. Вышли на базу 25 апреля. Илья».

Из-за непогоды вертолёт Славичу, ответственному за отдалёнки, предоставили не сразу. Прилетев на гидропост и подойдя к избушке, он поначалу удивился полной тишине — ни людей, ни собак, но когда прочёл прибитую к избушке надпись, понял, что люди ушли недавно. Он вошёл внутрь, увидел возле печки комок кровавых бинтов, почувствовал запах драмы, тут же вернулся к вертолёту и показал командиру фанерку с надписью.

- Командир, сегодня 25-е, далеко они не могли уйти, давай догоним.

Через пять минут полёта над свежей лыжнёй они заметили две человеческие фигуры, одна из которых махала руками, подавая сигнал. Приблизившись, вертолёт описал круг и присел на заснеженную речную косу. А через два часа Одинца приняли в хирургическом отделении чульманской больницы. Врач, осмотрев и выслушав пострадавшего, с оптимизмом сказал:

— «Повезло» тебе, мозг проветрился, теперь мысли будут легче. А дырку мы залатаем. Раз сумел целую неделю прожить с вентиляцией, то и без неё всё будет как надо.