Мысли неврастеника, 81. Запись в блокноте

Записи на полях судьбы.

Силой ничего не решить.
Это истина, которую выносишь не из книг, а из самого нутра, когда к вечеру ноют кости, а на душе — ни торжества, ни облегчения.
Только тишина и вопрос: зачем?

Утром, выходя из дома, первым делом проверяешь карман куртки.
Пакеты для собачьего дерьма.
Мелочь, без которой прогулка превратится в неловкость перед соседями и укор самому себе.
В этой бытовой подстраховке есть что-то успокаивающее, почти ритуальное. Порядок начинается с малого.

Дома, уже вечером, листаешь старенький блокнот и натыкаешься на корявую запись:
«Послушать концерт для фортепиано с оркестром ля минор в исполнении одесского пианиста Эмиля Гилельса».
И тут же, чуть ниже, другим почерком — восторг:
 «Какие же прекрасные симфонические этюды Роберта Шумана!»

И накрывает.

Гилельс, мальчик из Одессы, который своей игрой умел вывернуть душу наизнанку, и Шуман, безумец и гений, написавший этюды, где каждый аккорд — это вздох. Ля минор.
Тональность жертвенности и надежды. Включаешь запись, и комната перестаёт быть комнатой.
 Ты уже не тот, кто час назад искал пакеты, а слушатель, стоящий на краю бездны, из которой звучит рояль.

И тут же ловишь себя на мысли:
«Всё нужно записывать. Старею не по дням, а по часам».

Но, может быть, дело не в старости? Может быть, дело в благодарности? Память — решето, из нее вытекают лица, интонации, названия улиц.
А записная книжка — это попытка удержать ускользающее.
 Записать не для того, чтобы не забыть купить хлеба, а для того, чтобы однажды, через месяц или год, открыть этот блокнот и снова услышать шумановский ля минор, почувствовать хруст пакета в кармане и вспомнить: вот он я.
Настоящий.
Между небом и землей, между высоким искусством и низкой необходимостью.

В этом и есть жизнь.
 Дерьмо собачье и гениальные этюды.
И если ты способен замечать и то, и другое, — значит, не стареешь вовсе. Значит, живёшь.