Старик и чайка

Над морем поднималось солнце. Нет, оно не было чистым, сверкающим и умытым, как это часто встречается в произведениях писателей. Наоборот, оно было заспанным, взлохмаченным, сердитым и колючим. Оно зевало и задумчиво почёсывало круглые, налитые бока.

Солнцу совсем не хотелось вставать, нагревать воздух, воду и песок, покрывать золотистым загаром животы и спины многочисленных отдыхающих, и к обеду оно уже уставало и сердилось, и начинало жечь без всякой жалости и пожелтевшую, скукожившуюся растительность пыльного приморского городка, и носы и головы отдыхающих, и блестящую, словно зеркало, синюю гладь моря, а вечером красным мячом скатывалось за горизонт и моментально засыпало тяжёлым сном замученного работяги, уткнувшись носом в сизую тучу.

А пока воздух был влажным и прохладным, и пах острым йодистым ароматом водорослей, песок был колюч и рассыпчат, и только волны что-то сердито бормотали, жадно облизывая валуны, покрытые зелёной слизью, и оставляли на песке хлопья белой, воздушной пены.

По песку, почти у края прибоя, медленно шагал старик. Голова его была покрыта длинными, изрядно поседевшими и спутанными от ветра волосами. Щёки давно не знавали бритвы, а глаза сияли пронзительной синевой мартовского неба из-под нависающих кустистых бровей.

Рубашка, некогда розовая, а сейчас от времени и палящего солнца имеющая цвет тусклой дорожной пыли, была заправлена в брюки старого образца, заношенные, с вытянутыми коленями, размошившиеся по низу неаккуратной бахромой. На ногах старика были калоши, тоже потёртые и зачерпывающие песок прохудившимися подошвами.

Старик шёл собирал в большую, матерчатую сумку то, что за ночь море исторгло из своих непонятных, тёмных глубин: пластиковые пробки и стеклянные бутылки, непонятные куски пластика, обрывки корабельных канатов, резиновые сапоги и жалкие останки плавательных кругов.

Монеты, тускло блестевшие под первыми лучами солнца, он не трогал – материальные блага этой жизни давно отошли для него на второй план. Зато, если он видел выброшенную на берег засыхающую медузу, или морскую звезду, или бьющуюся на песке рыбу, то наклонялся, брал её в большую, заскорузлую ладонь и нежно отпускал в воду, наблюдая, как она оживает и скрывается в глубине. Глаза его, похожие на льдинки, теплели, а на заросшем лице расцветала улыбка.

Нет, он не был штатным уборщиком пляжа. Просто выходил каждый день вынимать занозы мусора из большого, сильного тела моря, потому что знал, что если он этого не сделает, то раны загноятся, и море станет похоже на большой кусок зловонной, разлагающейся плоти.

Сумка была почти полной и тяжело тянула руки, как вдруг старик увидел на песке странный свёрток. Он подошёл, и вдруг, охнув, бросил сумку и опустился на колени. Перед ним лежала чайка, замотавшаяся в кусок капроновой сети так, что ячейки её до крови врезались в крылья и лапки, а вокруг шеи туго был натянут остов синей медицинской перчатки.
Глаза птицы остекленели, клюв был широко открыт, а сама она напоминала мокрую, грязную тряпку.

Непослушными, заскорузлыми пальцами он содрал с шеи птицы резинку и принялся растирать её полой застиранной рубахи до тех пор, пока птица не моргнула одним глазом. Тогда он сунул её за пазуху, подхватил сумку с мусором и торопливо пошагал домой.

Выбросив мусор в контейнер, он вошёл в крохотный домишко, больше напоминающий временную постройку для сельскохозяйственного инвентаря. Внутри было бедно, но чисто: деревянный топчан застелен лоскутным одеялом, аккуратная клеёнка на столе, железная печка-буржуйка.

Сначала он долго распутывал сеть, разрезая узлы и освобождая израненное тело. Обессилевшая птица не сопротивлялась, и только печально смотрела на него круглым жёлтым глазом. Потом обработал раны, завернул в полотенце и принялся поить водой, по каплям вливая её в раскрытый клюв птицы.

Старик сидел с удочкой на мокрых камнях и удил рыбу. Море с шумом бросалось на берег, обдавая его мелкими солёными брызгами. Клёва не было, и только неподвижный поплавок подпрыгивал на синих волнах.

Тогда старик принялся молиться Богу. Бог давно стал для него просто Высшей силой, вобравшей в себя образы и Бога Отца и Сына, и Нептуна, и Зевса-громовержца, и всех богов, в каких только верили люди с сотворения Мира.

«Бог! – говорил шёпотом старик, - ты же знаешь, я редко тебя беспокою. И сам запросто могу прожить этот день на воде. А вот птицу кормить надо, и без еды она пропадёт. Позволь мне взять из твоих глубин одну рыбу!» В тот же миг поплавок вздрогнул, и на лёске повисла блестящая, словно молния, таранка.

Мелко изрубив сечкой рыбу, старик принялся кормить чайку, насильно открывая рот и вталкивая туда пальцем истекающую соком кашицу, приговаривая: «Ешь, Артемида, тебе надо поправляться. Кто же будет вить гнездо, и воспитывать птенцов?»

Теперь мало кто мог узнать в заросшем, нищенски одетом старике профессора исторических наук, непререкаемого авторитета Лаврентия Афанасьевича, чьё имя лет тридцать назад произносилось учёными с благоговейным трепетом, а теперь прозябающего в маленьком приморском городке и собирающем ежедневно мусор на берегу.

На следующий день чайка смогла выбраться из корзинки, куда её определил на жительство Лаврентий Афанасьевич, и встретила его, кривобоко подпрыгивая и волоча за собой раненое крыло. Однако, кусочки мелко нарезанной рыбы глотала хорошо. «Ишь, ты, пустожорка, - беззлобно ворчал он на неё, подкидывая всё новые и новые кусочки, - поправляешься, значит!»

Постепенно Артемида окрепла, и стала даже понемногу летать. Лаврентий Афанасьевич всё ждал с болью в сердце, что однажды птица поднимется в небеса, и улетит, оставив его одного. Но чайка делала круг-два в небе, и садилась к нему на плечо, ласково дёргая клювом за мочку уха и иногда издавая резкие крики, похожие на скрежет металла.

Лаврентий Афанасьевич всё так же по утрам выходит на берег моря, собирая «дары», оставленные ему людьми. Следом за ним, семеня и подпрыгивая, торопиться большая белая чайка. И если она видит на песке выброшенного волной умирающего морского обитателя, то кричит громко и пронзительно, чтобы её хозяин успел опустить его в благодатную морскую волну.

А сонное утреннее солнце улыбается и отправляется в привычный путь по небу – согревать своими лучами всех живущих на Земле.