Поначалу и потом

Натянувший поводья рассвет мешал дню следовать дальше.
- Нешто уже сентябрь?.. - бормотал он, разглядывая присмиревшую будто зелень, с проседью холодной росы, с истончившимися завитками пересушенных солнцем листов.

Сколь ни долгожданно лето, а истомилась публика от зноя. Ворочаются граждане на сбившихся в комья перинах, чудятся им в постели перья с крошками, терзают подушку, не улягутся никак, а едва забудутся неспокойным сном, - тут уж им и жарко, и зябко в тот же час.

Поначалу-то осень скромна, приходит в ночи навестить август, посидит с ним на краешке стула, во всякую минуту готовая откланяться, а уж после как тот решится, наконец, уйти, остаётся насовсем. Осень, это она лишь с виду тиха, а сама и летом не брезгает, и с зимой без церемоний. Просит считаться с нею. Да не просит даже, а требует.

Плеснёт в лицо холодным, сошлётся на календарь, прищурится недобро, да как заворчит:
- Ишь, разнежились... Дело надо делать, нам лениться некогда...

Тут уж и кубарем, пылью, сухою листвой попадают дрозды с виноградника, сорвутся у самой земли в полёт, да задумаются о том, что пора бы уж и в путь, загостились.

- Так дома же!
- Ну что - «дома-дома», кому положено, тот и останется, а которому по судьбе, как по службе, тому и лететь.

И принялись птицы собираться, кто наскоро, кто не спеша, а кто был давно уже готов.

Оседлые-то вроде и рады. что им не до таких забот, да зато у них прочие, - прокормиться, утеплить жильё или определиться с оным, ну и приглядеться хорошенько, - прибиться к кому. Кто не даст пропасть, а от которого добра не жди. А в холодную-то пору, не дождавшись добра, весны ни за что не увидать.

С силой вонзивши шпоры в бока сумерек, ночь роняла один репеёк за другим. Судя по числу звёзд в небе, она теряла их с завидным постоянством, но не роптала отчего-то. Ни на себя саму, ни на кого-либо ещё...