Серега

Я работал медбратом в психиатрической больнице в середине семидесятых.
Больница тогда уже была старой. Высокие потолки, зелёная краска на стенах, тяжёлые двери с глазками. По ночам коридор дышал сквозняком, и казалось, что здание живёт своей жизнью.

Работа была простая и тяжёлая одновременно: уколы, таблетки, наблюдение. Следить, чтобы никто не причинил вреда ни себе, ни другим. Большая часть пациентов были не страшные. Уставшие. Потерянные. Иногда — слишком чувствительные для грубого мира.

Серёгу привезли спокойно. Он сам вошёл в приёмное отделение, аккуратно снял пальто и подал документы. Ни крика, ни сопротивления.

Опрятный, собранный. С ясными глазами.

В истории болезни — «конфликт на работе, резкие высказывания, нарушение поведения». Формулировки были сухие, как всегда.

В палате он держался ровно. Читал газету, разговаривал негромко. Никого не задирал, не спорил. Помогал соседу застелить кровать.

Однажды я выводил его во двор на прогулку. Был март, снег серый, подтаявший.

— Долго вы здесь проработали? — спросил он меня.

— Достаточно, — ответил я.

Он кивнул и помолчал.

— Странно всё это, — сказал потом. — Я ведь просто сказал, что думаю. А теперь вот… наблюдение.

Сказал без злости. Скорее с недоумением.

Ночью, на дежурстве, я заметил свет в его палате. Он сидел на кровати, не спал.

— Бессонница? — спросил я.

Он поднял глаза.

— Скажите… если все вокруг уверены, что ты неправ, может, и правда неправ?

Вопрос был тихий. Не вызывающий. Почти детский.

Я тогда не нашёл слов. Мы, медбратья, не решали судьбы. Мы исполняли назначения.

Он опустил голову.

— Может, я просто не умею жить как надо, — добавил он. — Другие умеют.

Вот тогда я увидел, как человек начинает сомневаться в себе. Не от боли. Не от лекарств. От одиночества.

Через несколько дней он стал спокойнее. Отвечал врачу коротко, соглашался. Говорил, что многое понял.

Его выписали через месяц.

Перед уходом он пожал мне руку.

— Спасибо, — сказал просто.

Больше я его не видел.

Прошло много лет. Я давно не работаю там. Иногда вспоминаю тех пациентов — по именам, по лицам. И Серёгу тоже.

Не как «случай».
Как человека, который однажды тихо спросил меня: а вдруг они правы?

И этот вопрос почему-то до сих пор звучит яснее, чем многие диагнозы.