Простая улыбка

Степан Ильич Жмуров, человек крупный, угловатый, с тёмным неподвижным лицом, сидел у колыбели. В доме было тихо; за стеной звякала посуда, и в углу, под образами, потрескивала лампада.

Он смотрел на дочь. Ему было за сорок, и то, что в доме есть теперь это маленькое существо, казалось странным. Он ещё не привык к мысли, что его могут звать отцом.

Прошлого своего он не любил вспоминать. Его нашли когда-то у лавки, в рогоже. Он рос при чужих людях. Рано научился просить, потом — брать. В восемь лет полез в форточку к лавочнику и вынес какие-то бумаги и сахар. Мороз был сильный; пальцы не слушались. Страха он тогда не чувствовал.

Потом были другие окна, другие двери. Несгораемые шкафы. Суд, этапы, казённый хлеб. Об этом писали в листке, называя его «неуловимым». Он усмехался: половину жизни он провёл там, где всё предусмотрено заранее.

Теперь была эта комната, запах молока и тёплого белья. Анну он встретил случайно. Полюбил тяжело, молча. Ему казалось, что в груди у него лежит что-то каменное и тёплое, и он не знает, как с этим быть.

Ребёнок пошевелился и сморщил лицо.

Жмуров наклонился. Ему захотелось улыбнуться — так, как улыбаются отцы. Он осторожно раздвинул губы.

Лицо не слушалось. Щёки натянулись, обнажились зубы. В зеркале, если бы оно было перед ним, он увидел бы не улыбку, а тяжёлый оскал.

В дверях остановилась Анна.

— Степан… — сказала она тихо.

Он выпрямился.

— Ничего, — ответил он после паузы. — Спина затекла.

Он отошёл к окну. За стеклом было темно; ветер шёл по улице, и в этой темноте чувствовалось что-то знакомое, давнее.

— Покорми её, — сказал он, не оборачиваясь.

И сел в угол, где свет лампады не попадал на его лицо.