Биокомпьютер. Homo Sapiens 2. 0? Часть 4

Шторм миновал. Тот огненный вихрь, что выжег Макса изнутри, утих, оставив после себя не пепелище, а удивительную, хрустальную ясность, убрав всё лишнее.

Мост (2087–2097 и далее).

Больше он не был ни трагическим гибридом, ни пророком, которого никто не слышит. Он нашёл свою истинную, скромную и бесконечно важную роль. Он стал Мостом.

Мост между технологией и гуманизмом.

Его назначение главой Международного этического совета по нейрогибридизации стало символом примирения. Совет, ранее бывший декоративным органом, под началом Макса превратился в реальную силу. Его первое и ключевое решение касалось не запретов, а гармонии. Он предложил внедрить во все новые нейроимпланты «эмоциональный семантический фильтр».

— Это не цензура, — объяснял Макс на первом же заседании, его голос, усиленный системой, звучал тихо, но заполнял зал без остатка. — Это — веки. Они не мешают нам видеть. Они защищают глаза от слишком яркого, ослепляющего света, позволяя различать оттенки. Так и фильтр — он поможет усваивать информацию, не разрываясь на части, не теряя себя в чужих эмоциональных бурях.

Он отстаивал священные для любого гибрида права: «право на отключение» — возможность в любой момент остаться наедине со своим, немодифицированным «я», и «право на приватность внутреннего мира» — неприкосновенность личных мыслей и воспоминаний. Под его руководством технология, создававшая разлом, начала сшивать края, становясь не костылём и не кнутом, а инструментом расширения человечности.

Мост между людьми.

Именно здесь в полной мере расцвёл его уникальный дар — видеть не мысли, а паттерны, узоры связей и разрывов. Он создал проект «Тихий диалог». В специальных, безопасных нейрокапсулах проходили сессии для тех, кто находился по разные стороны, казалось бы, непреодолимых пропастей.

Он не читал мысли враждующих политиков или супругов, стоявших на грани развода. Он создавал для них визуализацию самой структуры их непонимания. На экране возникали два переплетающихся, но не соприкасающихся узора — потоки страхов, невысказанных ожиданий, обид. Макс мягко направлял их внимание:

— Посмотрите. Вот здесь — ваше опасение быть непонятым. А здесь — его глухая стена отчаяния. Видите, как они зеркальны? Они не противоречат друг другу. Они — части одного замка, который вас запер.

И тогда чудо: противники начинали изучать этот узор не как барьер, а как карту, которую можно перерисовать вместе. Диалог из спора превращался в совместное исследование. Макс был лишь проводником, тем, кто давал им новые органы чувств для восприятия друг друга.

Мост в будущее.

Его старые климатические модели, спасавшие города, обрели новое применение. Теперь он моделировал развитие самого человечества. Он не предсказывал судьбу — он прорисовывал «ветки возможностей». Каждый политический шаг, каждый технологический прорыв, каждый культурный сдвиг расщеплялся на тысячи вероятных последствий, которые Совет и человечество теперь могли видеть, взвешивать, чувствовать.

— Будущее не предопределено, — говорил Макс. — Оно — сад, где мы сажаем семена сегодняшнего выбора. Я просто показываю, какие из них могут вырасти в ядовитый плющ, а какие — в дуб, дающий тень многим поколениям.

К 2097 году, когда Максу исполнилось сорок, казалось, что время над ним потеряло власть. Не в биологическом смысле — хотя «Спутник» тонко и ненавязчиво оптимизировал его метаболизм, замедляя старение, — а во внутреннем. В его глазах, некогда грустных и одиноких, теперь светилась странная, спокойная глубина. Это была глубина океана, принявшего в себя две великие реки — бездну машинного разума и родник человеческой души, и нашедшего в их слиянии не хаос, а безмолвную, могущественную гармонию.

Связь поколений.

Он редко виделся с родителями. Илья и Марина были уже очень стары, их жизнь, прожитая в ином, более медленном ритме, подходила к тихому закату. Но однажды осенью Макс приехал в их дом, в тот самый сад, где когда-то начиналось его путешествие.

Он сидел рядом с отцом на старой скамье. Илья, руки которого уже слегка дрожали, с невозмутимым терпением кормил с ладони крошечную генномодифицированную колибри, чьи крылья переливали всеми цветами радуги. Молчание между ними было не пустым, а наполненным — шёпотом листьев, жужжанием насекомых, тихой музыкой далёких, невидимых миров.

— Спасибо за «Спутник», — тихо, почти невольно, сказал Макс, глядя, как птичка, взметнувшись, исчезла в кроне дерева.

Илья вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть прожитых лет, сомнений и любви.

— Он же принёс тебе столько боли. Столько одиночества.

— Да, — без тени сомнения согласился Макс. — Принёс. Но он же и показал мне, что одиночество — это не отсутствие других вокруг. Это неумение найти связь. А связи … они везде. В каждом атоме, в каждой мысли, в молчании между двумя людьми. Просто раньше у нас не было органов чувств, чтобы их ощутить. Вы дали мне новые чувства.

Он повернулся к отцу, и в его глазах не было ни упрёка, ни триумфа — лишь чистая, принявшая всё благодарность.

— Теперь моя задача — помочь другим научиться ими пользоваться. Не для того, чтобы стать сверхчеловеком. А для того, чтобы стать Человеком — наконец-то в полной мере.

Илья смотрел на сына, и в его старых, мудрых глазах стояли слёзы. Он ничего не сказал. Он просто положил свою тёплую, исчерченную прожилками руку на руку сына.

— Человеком в полной мере. Да, но остаётся один вопрос. Очень, пожалуй, самый важный для любого человека.

— У тебя нет семьи, нет детей. Что думаешь и что скажешь?

Макс молчал. Что сказать? Для него самого это большая проблема. Но вопрос отца очень прямой. Нужен  ответ.

— Я думал об этом. Хотел. Но как решиться? Ведь это также будет эксперимент. Как и у тебя с мамой. Тогда. — Но, ... сейчас я подумал. Если я Мост, то и в этом я должен быть первым. Будет семья и, надеюсь, здоровый ребёнок. Но какие у него будут возможности? Не знаю .... Вот, такое решение.

И в этот миг, глядя на одно и то же старое дерево, они увидели одно и то же, но по-разному. Учёный-биолог, познававший жизнь через клетки и гены, и его сын-гибрид, видящий её через потоки данных и паттерны энергии, — они оба узрели в сплетении ветвей, в невидимом движении сока под корой, в фотонах света, танцующих на золотистой листве, один и тот же невыразимо сложный и прекрасный узор. Узор самой жизни.

Отец увидел в нём симфонию эволюции, бесконечную борьбу и сотрудничество. Сын — гармоничное уравнение, где каждая переменная находилась в идеальном балансе с целым. Они поняли его по-разному. Но чувство, которое он вызвал — немое благоговение, смиренная радость от причастности к этому великому целому, — было одним и тем же.

И в этом был главный мост. И в этом было чудо. Не технологическое, а человеческое. Самое древнее и самое вечное. И оно, как понимал Макс, глядя в небо, где уже зажигались первые звёзды, только начиналось.