Схема

                Схема
                Тем, кто не прочь выпить и побеседовать, посвящается!
                Даже, если это беседа с самим собой…

     — Ты не бойся, – напутствовал напоследок Сергея его попутчик, слегка заплетающимся языком, – и отныне делай только то, к чему душа лежит.
     — Даю слово, – отвечал Сергей Петрович, и ему казалось, что он обязательно сдержит его, – а можно я запишу всё то, о чём мы с тобой разговаривали?
     — Валяй, – разрешил Григорий, – только напиши так, чтобы нас не сочли за…, – он поднял вверх палец и покачал им, Сергей, проследил за движением пальца и покачался вслед за ним, – короче, напиши так, чтобы было понятно всем, а то засмеют. Читающая публика у нас взыскательная, её на слабо не возьмёшь.
     — Постараюсь! – пообещал Петрович. 
     На прощание они крепко обнялись, как старые друзья. Сергей зашагал по перрону в одну сторону, а Григорий в другую.

     *****
     За десять часов до этого Сергей Петрович ехал в московской подземке до остановки «Киевский вокзал».
     На дворе было лето, седина июля. Стояла жара, было душно не только на перроне, но и в вагоне электрички, несмотря на открытые настежь форточки. Ветер, залетавший в них, сквозил между пассажирами, нисколько не остужая ни их, ни вагон. Сквозняк этот скорее походил на суховей пустыни Каракум в посёлке Газ-Ачак, куда на заре своей молодости был распределён молодой специалист Сергей Тренёв. К тому же он чем-то пах: наполовину человеческим потом, а другая половина отдавала чем-то металлическим. Так пахнет стружка, когда режут металл в горячем цеху. В студенческие годы Сергей Петрович, тогда ещё просто Серёжа, подрабатывал на сталелитейном заводе, поэтому запах этот ему был знаком. 
     Покачиваясь на мягком сидении в такт покачиванию вагона, он смотрел в тёмный проём окна. В нём отражались пассажиры, ехавшие с ним в этот поздний час, и периодически мелькали металлические конструкции тоннеля.
     «Везде металл, – вздохнул Сергей Петрович, – и тогда и сейчас».   Он посмотрел на часы, скоро должна была быть его остановка. Он не опаздывал до отправления поезда оставалось ещё сорок минут.      
     «Успею, – подумал он, – ещё пять минут в электричке, потом поднимусь по эскалатору, это ещё пять минут, ну и до поезда на своих двоих доскачу максимум за десять. Как раз к этому времени вагоны откроют, – продолжил он мечтания, – подойду к своему, заберусь в него, лягу на верхнюю полку и буду спать до самого конца. Народу в купе будет немного, всё же билет в купейный вагон не три копейки стоит, лягу и сразу усну. Если засыпаться не будет, журнал почитаю или кроссворды порешаю, а попадётся попутчик, что ж, можно и по рюмке выпить, давно я уже этим не занимался». 
     При этой мысли Сергей Петрович погладил сумку, в которой лежала бутылка коньяка, настоящего, выдержанного, из винограда, выращенного на склонах Шаранта, что на Юго-Западе Франции. Её положила ему в сумку невестка Алёна, с которой он не разговаривал последние пять лет.
     — Надо же, – усмехнулся он, прощупывая через плотную ткань крутые бёдра бутылки, – то на дух меня не переваривала, сплетни разные распускала, за глаза неудачником называла, а то вдруг нате, такой подарок всучила.
     — Вы, – говорит, – папа (это тоже было что-то новенькое, папой Алёна свёкра никогда не называла, только Сергеем Петровичем и всегда подчёркнуто), примите от меня это в дорогу. Моя подруга недавно во Франции отдыхала и эту бутылку лично мне привезла. Видите, тут по-французски написано: Коньяк, департамент Шаранта, «мадэ а ля Франс». Я вам его от всей души вручаю (да, прямо так и сказала – вручаю), вдруг попутчик попадётся хороший, меня тогда добрым словом вспомните.
     Признаться честно, Сергей Петрович свою невестку давно уже не вспоминал этим словом. И не только её, но заодно и своего сына Сашу… Сашуню… Александра Сергеевича.
     — Подкаблучник! – выдохнул он, вспомнив, как они все вместе его провожали.
     Но на этот раз выдохнул без всякого осуждения.

    *****
     Но вот и его остановка. Повесив на плечо сумку, Сергей вышел на перрон, поднялся по эскалатору, и через пять минут был у Киевского вокзала.
     «Всё по графику», – улыбнулся он.
     Наверху было ещё жарче. Раскалённый воздух, поднимавшийся от асфальта, пыхал в лицо, обволакивал шею и плечи, забирался под одежду, конденсировался на груди и спине влажными каплями, и стекал тёплыми струйками по позвоночнику. Но наверху, как ни странно, воздух был свежее, чем в подземке. Вообще-то, Сергей Петрович ни жары, ни духоты не боялся, он больше боялся холода, вернее, его недолюбливал, потому как в Газ-Ачаке проработал немного, а вот на Крайнем Севере, куда его перенаправили через полгода, задержался надолго – на десять лет, и теперь одни воспоминания об этом времени понижали температуру его тела минимум на пару градусов.
     Внутри здания он остановился у электронного табло, на котором были высвечены номера поездов и номера путей, и стал внимательно его изучать. Фирменный поезд: «Москав – Энск» стоял на тринадцатом пути. Сергей счёл это хорошим знаком. Он перекинул сумку на другое плечо и бодро зашагал к своему вагону.
     «Посадку, наверное, уже объявили, – подумал он, – пора занимать законное место».
     Поезд был с новыми вагонами и чисто выдраенными стёклами, отправлялся он в десять вечера, а прибывал в конечный пункт в семь утра. Можно было поспать целую ночь без всяких помех. В купейный вагон билет ему купил сын Саша, согласовав предварительно покупку с женой Алёной. 
     — Расщедрился Сашуня, – хотел было поиронизировать на его счёт Петрович, но вспомнив глаза сына и его угодливые движения, не стал этого делать. В душе он даже поблагодарил его за хлопоты. Пусть он и был заодно с женой-невесткой, и не приезжал в гости последние пять лет, но всё же в тайне от неё иногда позванивал им. 
     Подойдя к вагону, двери которого были уже открыты, Сергей протянул паспорт проводнику. Тот, сверив Петровичев фейс с его фотокарточкой в документе, благодушно разрешил зайти внутрь.
     — Купе номер четыре, – механически сказал он и продолжил в том же духе, – место тринадцатое, нижнее. Можете верхнюю постель снять и постелить себе. Кондиционер я уже включил, так что в вагоне прохладно. Чай и всё остальное я предложу потом.
     — Спасибо, – поблагодарил его Петрович и проследовал в вагон.
     Купе было чистым, без запахов, две верхние полки застелены.
     «Тринадцатое место – это второй хороший знак, – Петрович аккуратно снял сумку с плеча, поставил на пол и задвинул её ногой под стол, – и поеду я, по всей видимости, один». 
     Он пощупал простыни – они были сухими и хрустели так, словно их накрахмалила радушная хозяйка, понюхал их – от простыней пахло ромашками и полынью одновременно, затем потрогал подушку. Подушка тоже оказалась на высоте, под стать числу тринадцать – она была не очень большой и мягкой. Петрович не любил спать на больших подушках, от них шея к утру затекала и сны дурные виделись. 
     После осмотра купе, он ещё раз взглянул на часы, до отправления оставалось десять минут.
     «Можно бы и выпить, – помечтал он, – журналы журналами, но что в них толку – только зрение портить. А невестка позаботилась обо мне, – вдруг вспомнилось ему, – коньяк мадэ ин Франсэ положила. Надо бы испробовать гостинец».
     Сергей аккуратно вытащил сумку из-под стола и достал из неё пузатую бутылку.
     — Красивая, – порадовался он, погладив крутые стеклянные бока, – изгибы соблазнительные и объём ноль семь. Знала, чем мне угодить.
     Он даже чмокнул губами от удовольствия, так понравился ему этот гостинец, но в этот момент в дверь постучали.
     — Входите, – громко произнёс Петрович.
     Дверь тут же открылась, и на пороге появился его попутчик, мужчина лет сорока, сорока пяти. Конечно, было бы лучше, если бы появилась молодая женщина, а ещё лучше – симпатичная девушка…
     «Но… сойдёт и мужчина», – подумал Петрович и вгляделся в попутчика. Тот был приятной наружности, легко одет – на нём были майка, шорты и спортивные кроссовки, в руках он держал небольшой рюкзачок. Лицо его сияло, как новый олимпийский рубль.
     — А это я удачно зашёл, – радостно произнёс попутчик, взглянув сначала на Петровича, а потом на бутылку, которую тот всё ещё держал в руках, – у меня тоже с собой кое-что имеется, – он улыбнулся широкой простодушной улыбкой и продолжил, – я тоже сегодня был в раздумье – пить или не пить, но вижу, всё само собой разрешилось и всё в нашу пользу. Давайте знакомиться, я Григорий, – молодой человек протянул руку.
     Сергей Петрович пожал её, ладонь была сухой, а пожатие крепким и в свою очередь тоже представился.
     — Сергей Петрович, – сказал он и неожиданно весело прибавил, – после первой рюмки можно просто Серёжа.
     — Ну а меня можно с самого начала величать Гришей, – ответил попутчик, – тем более, я моложе вас.
     — Тогда перейдём на «ты», – предложил Петрович, – чтобы возрастные различия не мешали. Кто будет банковать!? – он вопросительно посмотрел на попутчика.
     — Могу я, – не стал спорить Григорий и посмотрел на бутылку Петровича, – с неё начнём?
     — С неё, родимой, – согласился Петрович и поставил бутылку на стол.
     Григорий легко подхватил её и ловко вытащил из неё пробку. Запахло ароматом хорошего коньяка.
     — Я вижу мы оба профессионалы, – улыбнулся попутчик, – по крайней мере, в недалёком прошлом.
     — Для меня, в далёком, – уточнил Сергей, – наверное, уже лет двадцать прошло, как я уже не курю и не увлекаюсь такими напитками. В смысле, не перебарщиваю. А раньше всякое бывало.
     — Догадываюсь, – рассмеялся Григорий.
     Он поставил свою сумку на стол, расстегнул её и начал вытаскивать содержимое. Вытащил две шоколадки, лимон, небольшой нарезной батон и баночку красной икры.
     — А ты хорошо подготовился, – не удержался Сергей, – у меня закуска попроще – пара бутербродов с колбасой, и бутылка минералки. Чаем сейчас запивать жарковато.
     — Ну, и я пить чай не собирался, – поддержал разговор Григорий, – у меня водка. Но её оставим на второй заход, к твоим бутербродам, – уточнил он, – а пока начнём с твоего напитка и с моей закуски. Небось, невестка в дорогу положила, – он кивнул на коньяк и подмигнул, – для примирения. 
     Эта догадка кольнула Петровича.
     «Слишком проницательный собеседник попался», – расстроился он. 
     Между тем Григорий незаметным движением, словно фокусник, извлёк из сумки две стопки и поставил их на стол. Стопки были небольшими, граммов по пятьдесят, из серебристого металла. Они блестели внутри и были покрыты патиной снаружи.
     — Старинные? – уважительно произнёс Петрович.
     — Дедовские по отцовской линии, – пояснил Григорий, – а ему от его деда достались.
     Попутчик интриговал Сергея всё больше. 
     — Ну-с, начнём! – Григорий ловко разлил коньяк по стопкам. Приятный аромат коньяка усилился и распространился по всему купе. Сергею даже показалось, что стало прохладнее.
     Затем визави открыл икру, намазал её на нарезанные ломти батона и с шелестом развернул шоколадку.
     — За знакомство! – он поднял рюмку и с надеждой посмотрел на Петровича. Тот в ответ поднял свою, они чокнулись и выпили содержимое одним глотком.
     — Хорошо пошла, – выдохнул Петрович, улыбнулся и понюхал шоколадку, – есть всё-таки в этом деле нечто притягательное.
     — Конечно, есть, – подтвердил Григорий и вместо шоколадки понюхал лимон, – давай по второй, пока хорошо идёт.
     Оба попутчика разом улыбнулись.
     И действительно, есть что-то притягательное в такой выпивке и беседе. Два незнакомых человека волею случая оказываются в небольшом замкнутом пространстве и должны провести в нём достаточно много времени. Что им делать, как вести себя, как начать беседу?
     Оба они догадываются, что люди они неплохие, даже, хорошие, но как им сообщить об этом друг другу, если они оба устали, хотят спать, да к тому же оба стеснительные. Что тут может выручить нашего человека!? Только спиртное.
     После первой же рюмки всё чудесным образом меняется, будто солнечный луч проникает в твоё сознание, словно ты не коньяк в себя опрокинул, а книжку прочёл хорошую. Ну и твой визави тоже быстро переходит в нужное состояние. Книжек он читал не меньше твоего, и вот вы уже друзья не разлей вода, мирно ведёте беседу и сон, который недавно одолевал вас, совершенно пропал. Беседа льётся рекой, откровенность на грани фола, но вам ни по чём, до утра теперь вы не заснёте. И вот уже беседа переходит в иное русло, затрагиваются любые темы – от шалостей в раннем детстве до сущности бытия. Вы сыплете терминами из астрономии, делитесь познаниями о допинге в спорте, переходите к зелёным технологиям, обсуждаете недавно принятые думские законы, и вообще вы теперь специалисты во всех направлениях. Вы абсолютно уверены в своих познаниях, словно вы учёные, спортсмены и народные депутаты в одном лице.
     Потом наступает разгар беседы, куда ж без него, когда разговор переходит к главной теме, к победам над женщинами. Вы и любовных утехах оба специалисты…
     Но тут вдруг выясняется, что спиртное кончилось. Это происходит всегда и везде, и со всеми нами. И сколько бы мы его не взяли с собой, оно всегда кончается, вдобавок, в самый неподходящий момент. Но наш человек – находчивый человек, потому как у него есть смекалка и включается она всегда сама собой. И вот уже один из вас бежит к проводнику своего вагона, а другой к соседнему проводнику. Оба они ставятся в вертикальное положение, несмотря на глубокую ночь, и от них требуется одно – достать, пусть даже из-под земли, хотя бы одну бутылку безразлично чего. Конечно же, за это предлагаются любые деньги, и в конечном счёте какая-нибудь одна бутылка всегда находится. После этого беседа попутчиков продолжается, пьётся купленная дрянь с не меньшим вкусом и удовольствием, затем следуют клятвы в дружбе и верности...
     А потом… потом наступает утро, и оно всегда не такое приятное, как ночь. Но кто из нас об этом думает, когда перед нами бутылка коньяка и приятный  собеседник…
     По второй Петрович с Григорием выпили ещё быстрее, чем по первой, и почти без перерыва по третьей. Третья, конечно же, пошла за прекрасных дам.
     — Ну, теперь можно и бутербродик сжевать, – выдал довольный Петрович.
     — И беседу продолжить, – поддержал Григорий. 
     — Ты куда едешь? – поинтересовался он.
     — Домой, в провинцию, – ответил Сергей, – три дня у сына гостил, они с невесткой в Москве живут. Внуку уже девять исполнилось, а мы почему-то с ними пять лет не виделись.
     — А что, так? – удивился Григорий.
     — Не знаю. Сразу всего не расскажешь, – вздохнул Петрович, – когда Серёжа на свет народился, то бишь внук мой, они всей семьёй тогда по нескольку раз в год к нам приезжали. Супругу мою в Москву частенько выписывали за внуком смотреть, она там по целым месяцам жила. Потом стали реже наведываться и жену уже не так часто приглашали к себе, а в последнее время ни мы, ни они друг к другу не ездим. И вроде ничего и не случилось, – Сергей опять глубоко вздохнул, – всё как-то так… непонятно. Одно за другое цеплялось, а потом не поймёшь, кто прав, кто виноват в размолвке. Да и размолвки вроде нет никакой, невестка бутылку конька в дорогу положила, хотя знает, что я заводной. Сказала, может, попутчик, хороший попадётся, вот он и попался, то есть, ты.
     Сергей весело посмотрел на Григория и продолжил.
     — Ведь знает, что я заводной, и в дороге мне выпивать не следует. Теперь вот думай, с какой целью она мне всучила этот коньяк. С благой, или с какой-то иной. Сам-то куда едешь? – Сергей посмотрел на попутчика, желая переменить разговор.
     — Не знаю, – задумчиво произнёс Григорий, – а вот откуда еду, сейчас расскажу. Тем более, мне это необходимо сделать. Но сначала выпьем ещё, – предложил он.
    — Наливай, – согласился Петрович, сдвинул две рюмки одна к другой и ловко налил в них по половинке.
     Чокнулись.
     — За нас, – произнёс он и резко выдохнул.
     — За нас, – повторил Григорий.
     — Теперь рассказывай.
     — Так вот, – начал неспешно Григорий, – куда я еду, пока сам не знаю, а вот откуда, расскажу подробно. Ты только не пугайся, я ещё умом не тронулся. Так вот, еду я с того света.
     Он внимательно посмотрел на Сергея, тот только что начал жевать бутерброд с ветчиной, поэтому чуть не поперхнулся от услышанного.
     На самом деле Григорий не производил впечатления тронутого: он был аккуратно одет, модно подстрижен, причёсан, побрит, говорил уверенно, и в глазах его светились искорки разума. Их Сергей сразу заметил, как только тот вошёл в купе.
     «Может, это будет философский разговор, – подумал он, – давно я ни с кем не разговаривал в таком ключе».
     — И как там, на том свете? – поинтересовался он.
     — Примерно так же, как здесь, – бойко ответил попутчик, будто ожидал этого вопроса, – только там ещё хуже.
     — Объясни, – потребовал Сергей.
     — Очень просто, – продолжил Григорий, – туда попадают только наши души, или то, что мы называем этим термином. Тела, как ты знаешь, остаются здесь. Так вот души туда попадают точно в таком виде, в каком они были здесь. Одни безвольные, добродушные, во всём уступчивые, это души тех, кто был в этой жизни неудачником. Другие: ненасытные, алчные, жаждущие всё заграбастать, это души тех, кто здесь всего добился. Так вот там эти души хотят точно так же верховодить, как они это делали здесь. Но там-то этим не насытишься, тела ведь остались здесь, вот они и начинают куражиться, злиться, измываться над душами неудачников.
     Григорий на минуту остановился и кивнул в сторону пустых рюмок.
    — Руку не будем менять, – ответил на кивок Сергей, – это не по правилам.
   — Хорошо, – согласился Григорий, быстро налил, и они также быстро выпили.
     — А этим душам, то есть вам, видно, что происходит у нас? – поинтересовался Петрович, пока Григорий закусывал бутербродом.
     — Отличная у тебя невестка, – промычал тот с набитым ртом, –бутылку тебе в дорогу дала, бутерброды сделала, а ты ещё чем-то недоволен.
      Он проглотил бутерброд и продолжил:
      — Оттуда нам всё видно и мы даже мысли ваши можем читать, но подсказать вам ничего не можем. Наши миры не пересекаются.
     — А зачем тогда вообще нужен тот мир? – задал вопрос Сергей, – если там такая же жизнь, как здесь, и бестелесные души вечно между собой враждуют!?
     — Сейчас объясню, – добродушно ответил Григорий, – нам всегда говорили, что здешний мир переходный, а потусторонний основной. Там – вечная жизнь, вечное счастье, или вечное несчастье, то есть, кому как. Так вот, всё это чушь собачья и всё с точностью до наоборот. Основная жизнь здесь, в этом мире, а в том подготовительная. Там души находятся временно, они ждут появления нового тела, или освободившегося. И там нашим душам очень даже нехорошо, они маются в бестелесном мире и жаждут новой жизни. И как только в нашем мире освобождается что-либо стоящее, или нарождается новое, самые хитрые, самые коварные оттуда мигом перелетают сюда и занимают лучшие места. Получают здоровье, заграбастывают деньги, короче – всё, как всегда. Скромным, нежадным, достаются отбросы с барского стола. Есть правда один универсальный момент, который всех уравнивает – это то, что, появившись здесь, никто не помнит ни о своей предыдущей жизни, ни о тамошней потусторонней. Всё начинается сызнова.
     — Почему же ты тогда помнишь? – усмехнулся Сергей. – Неувязочка получается.
     — Никакой неувязочки нет, – не согласился рассказчик, – просто я придумал схему, как обойти этот скользкий момент. Некоторые души там временные, это души тех, кто потерял здесь память, или лежит в коме после операции. Они живут по-прежнему здесь, а их души там мечутся. Вот я и воспользовался случаем, и вселился в одно такое тело. Больной вроде, как пришёл в себя, но это был уже не он, а я.
     — Выходит, ты тоже из этих, – Сергей крякнул и снова усмехнулся, – из хитрых.
     — Не совсем, – возразил Григорий, – повезло просто. Я там одной такой душе, как ты, рассказывал о своей предыдущей жизни, разоткровенничался, жизнь-то у меня необычной была, душа эта заслушалась, отвлеклась, а я р-раз и сюда. Грешен, – прибавил он, глядя на улыбавшегося Сергея, – спорить не буду. Но не так, чтобы очень.
     — Значит, ты предыдущую жизнь помнишь? – спросил напрямую Сергей.
     — Конечно! Ведь я попал здесь в тело взрослого человека. Не помнят только те, которые заново родятся. Они начинают новую жизнь, и память о прошлой им ни к чему. 
     — А твоя жизнь, какая лучше была – прошлая или настоящая?
     Так сразу не скажешь, – вздохнул Григорий, – в этой я ещё не так долго живу, а в прошлой много чего было разного. Но, если бы мне предложили повторить её один в один, я бы не согласился. 
     Ну а во времени, куда ты двинулся, – поинтересовался Сергей уже без усмешки, – в прошлое или в будущее?
     — В будущее. Время и тут и там течёт в одну сторону. Только вперёд.
     — И долго ты был в промежуточном мире?
     — Сейчас, кажется, что не очень, ну а тогда казалось, что очень долго. Знаешь, без тела муторно жить, это здесь нам рассказывают байки о преимуществах бестелесного существования. Но ведь без тела – ни поесть, ни выпить, ни женщину полюбить по-настоящему, то бишь, по-мужски… Короче, наливай, – попутчик прервал свои откровения, – и больше ни о чём не спрашивай. В своё время сам обо всём узнаешь. Но лучше туда не спеши, в здешней жизни не так уж и плохо.
     Он разлил остатки коньяка по рюмкам, собеседники, ставшие друзьями, выпили и замолчали.
     «Хорошо сидим, – подумал Сергей, – и коньяк пригодился. И добавить не хочется…»…
     Но думы одно – а реальность совсем другое. Через какое-то время они достали вторую бутылку, теперь уже водки, выпили и её (всё же добавили, получается, но немного, как они тогда посчитали), и всё закуску съели. И потом на перроне долго прощались: обнимались, жали руки друг другу, Петрович обещал записать их умственную беседу и переслать её другу, но, вернувшись домой, вместо этого решил добавить ещё. Достав из серванта бутылку белорусской старки, он стал припоминать разговор с Григорием, его «схему».
     — Я сам когда-то так думал, – размышлял он, наливая напиток в рюмку, – не может быть, чтобы в той жизни было лучше, чем здесь. Иначе у нас уже давно были бы доказательства … да и не торопится туда никто.
     Он поднял рюмку с прочно-коричневой жидкостью и посмотрел на свет. Нотки сомнения на мгновения посетили его, но он их тут же отогнал в сторону.
     — Ну и что, что я уже давно не добавлял, – сказал он сам себе твёрдым голосом, – имею право. Да и размышлять будет комфортнее.
     Старка оказалась лучше французского коньяка, она немного обожгла нутро, но в тоже время разлилась по телу приятной истомой.
     — Хорошо сижу! – подбодрил он себя и налил вторую. – Так и знал, что коньяк, только перевод деньгам.
     После второй мозг у Сергея Петровича прояснился, и он начал думать о «схеме».
     «Допустим, есть там какая-то жизнь, – размышлял он, поглядывая на бутылку, уровень жидкости в которой едва понизился, – мы, или точнее, наши души скапливаются там, словно в предбаннике, и ожидают своей участи. Там, как в любом предбаннике холодно, – Сергей Петрович поёжился, – согреваются они оставшимся теплом от предыдущей жизни. Хорошо, что душе много места не требуется, – сбился он с главной мысли и усмехнулся, – комфорт нужен телу, а не душе».
     Сделав это умозаключение, он выпил третью рюмку и взглянул на бутылку. Уровень жидкости снизился ещё на чуть-чуть и достиг верхнего края этикетки.
     «Если так пойдёт, то мне хватит надолго, – порадовался он, – успею и свою «схему» придумать».
     Он посмотрел на дно опорожнённой рюмки и вдруг спохватился.
     «Что это я без закуски пью, как какой-нибудь…», – Петрович долго подбирал подходящее слово, но не подобрал его и направился к холодильнику.
     Открыв дверцу, он, не спеша достал сыр, сливочное масло и кусок красной рыбы, которую недавно сам засаливал. Нарезав чёрного хлеба, он сделал бутерброды и налил четвёртую.
     Не, долго думая, выпил её, крякнул, радостно потёр ладонями и продолжил рассуждать сам с собой.
     «Теперь мысли совсем ясные, – обрадовался он, – и кто это сказал, что спиртное разрушает мозги. Наверное, пьют, что попало, поэтому и дуреют. А когда с умом, да под закусочку, да ещё когда никто не мешает, – он ещё раз потёр ладонями и откусил кусок бутерброда с лососем, – тогда мозг работает чётко, как часы».
     Петрович налил пятую и задумался.
     «Сколько я ещё протяну на этом свете: десять лет, двадцать? – он нахмурился и почесал в затылке, – в любом случае лучшая часть жизни уже прожита и пора бы подготовиться. Схема, так схема, – засуетился он, – у Григория своя схема, а у меня будет своя. Кажется, я тоже что-то припоминаю из предбанника, но как-то туманно всё, мои воспоминания сродни «жруграм» Даниила Андреева. Всю жизнь старался от них избавиться, не хватало опять к ним попасть. Лучше уж в никуда отправиться!».
     Петрович снова налил, уже сбившись со счёта какую, выпил и закусил бутербродом с сыром.
     — А зачем спешить, – продолжил он рассуждать, – мне и здесь хорошо. В детстве и юности я всегда думал, что вообще никогда не умру. И сейчас мне иногда кажется, что так оно и есть, что учёные изобретут что-нибудь, типа эликсира жизни, я его выпью, и моя жизнь продлится ещё десять, двадцать, а то и сто лет… только надо ли мне это!?».
     Он снова задумался, почесал затылок и выпил следующую рюмку.
     — А ведь я уже давно не хочу жить ни там, ни здесь, –                признался он сам себе, и ему даже показалось, что он это сделал вслух, – тяга к жизни – это нечто природное, заложенное в нас свыше. Когда молод, жить хочется нестерпимо… а сейчас… сейчас терпимо, – он засмеялся и снова налил, – с возрастом инстинкт жизни изнашивается, – продолжил он рассуждения, – это закон природы, ты становишься не нужен здесь, и тебя убирают куда подальше. И не в лучший мир, а под землю, словно на свалку.
     Он усмехнулся и автоматически выпил следующую. Потом навёл фокус на бутылку, жидкости в ней оставалось уже по нижнюю часть этикетки.
     — Быстро всё в этом мире, – усмехнулся он,– а я радовался, что надолго хватит Вот тебе и надолго. Ничего, у меня есть ещё, –успокоил он себя.
     Потом он сжевал ещё один бутерброд, и ему вдруг вспомнился его сын Александр, невестка Алёна и внук Серёжа.
     — Как бы там ни было, а назвали в мою честь, – порадовался он, – значит, мне есть чем гордиться…   

     Начат рассказ примерно лет десять назад. Окончен сегодня 16 февраля 2026 года

     * Картинка взята из Интернета из свободного доступа