Сон 1602 Айлур

  Мне снилось, древнее, почти черное море. Я жил в небольшом прибрежном городке. Этот город ютился на самом краю географии, словно бы очередной, случайный плевок цивилизации на и без того заплеваном сапоге вечности. Узкие капилляры улиц медленно стекались к пристани — единственному месту, где энтропия суши сталкивалась с абсолютным безразличием темнеющих глубин. Море здесь на моей памяти никогда не отражало небо. Да и зачем, скажите на милость, зеркалу отражать пустоту, если оно само наполнено чем-то более плотным и древним?
Это море было живым. По настоящему. И, что гораздо хуже, оно было когнитивным.
Рыбы в нем, по какой-то причине давно переросли свои биологические лимиты, превратившись из невзрачных блестящих безделиц, годных лишь чтобы утолять голод и радовать взгляд, в дрейфующие левиафаны размером с целые кварталы. Киты же стали и вовсе подобны тектоническим плитам. Их тени порой накрывали залив, как медленное веко древнего, забытого бога, решившего вздремнуть. Но пугал не их размер. Пугала трансляция.

 Они обрели сознание — или, вернее, мы наконец-то доросли до осознания их неминуемого присутствия. Голоса гигантов возникали внезапно, прямо в префронтальной коре: влажные, гулкие, лишенные человеческого синтаксиса, но полные невыносимых смыслов.
Город сдался.
 Он приспособился, как паразит приспосабливается к хозяину, называя это «симбиозом». Появился некий Договор — нелепая попытка людей юридически оформить свой экзистенциальный ужас. Мы чистили им зубы, а сети ставили только в разрешенных местах, а они, в порыве трансцендентной щедрости, указывали нам на гнилое золото затонувших галер, или предупреждали о прижающемся шторме.

1.
 Вскоре выяснилось, что «слышать бездну» — как стали называть трансляцию, могут далеко не все. Это было даром немногих. Большинство горожан были абсолютно глухими, и довольствовались белым шумом прибоя, а те немногие, чьи синапсы вошли в резонанс с частотами океана, мгновенно стали новой кастой. Мы были «Слушающими». Мы ходили по набережной с видом античных оракулов, неся в себе частицы чужого, холодного интеллекта.
 Между нами и «глухими» в какой то момент выросла пропасть, глубже любого желоба. Люди казались мне насекомыми, чьи мысли — лишь суетливая вибрация лапок, в то время как в мыслях китов была Великая Пустота, структурированная и величественная.
 Особенно у него. У древнего как сам океан старого кашолота, которого я считал своим единственным другом.
 Его звали Айлур Омрианэор Саэлор Уоашааэль. Это имя практически невозможно было произнести человеческим речевым аппаратом без риска вызвать отек легких. Оно ощущалось как движение литосферных плит. Для удобства я сократил бесконечность до почти домашнего «Айлур». Это было актом высшего человеческого высокомерия — затолкать безбрежный океан в консервную банку короткого имени. Однако он не возражал.

2.
 В тот вечер мы встретились в нашем общем ментальном пространстве. Оно возникало где-то на перефирии двух наших сознаний, как некая метафизическая структура созданная двумя умами, как пространство для рождения чего-то третего, возникающего от их взаимодействия. Кто-то пожалуй мог бы назвать это «уютным местом вне времени», а кто-то просто сошел бы с ума от геометрии этой комнаты.
 Это походило на бесконечную библиотеку. Полки ее уходили в неевклидову высь, а книги на них порой были переплетены в кожу существ, вымерших еще до того, как первая двоякодышащая рыба выползла на берег. Айлур присутствовал там не как туша кита весом в сотни тонн, но как само присутствие Истины, как плотное облако из темной воды, постоянно меняющее форму

 — Вы снова строите иерархии, Мананнан мак Лир — его мысль развернулась во мне, как холодный свиток. — Вы вешаете ярлыки на тишину.
 — Прошу тебя Айлур - я поморщился - просто Мананн . Что же до твоих слов, то мне лично кажется, что это просто эволюция.
Я сделал маленький глоток воображаемого кофе, который в этом пространстве имел вкус горькой вечности.
— Слышащие ведут за собой остальных. Таков прогресс.

 — Прогресс — это просто способ быстрее добежать до края обрыва, — Айлур «вздохнул», и корешки книг на полках задрожали. — Ты путаешь расширение сознания с раздуванием Эго. Вы, «слушающие», просто нашли способ продавать наше молчание подороже.
 Я подошел к окну библиотеки. За стеклом копошился город. Маленькие фигурки людей убирали мусор, чинили сети, жили свою никчемную, короткую жизнь.
 — Посмотри на них дружище, — сказал я с горечью. — Они же просто биомасса. Они не способны слышать музыку сфер.
 — Они держат берег, — отрезал Айлур. — А ты, парящий в своих ментальных эмпиреях, попросту забыл, что твое тело все еще состоит из мяса, костей и страха. Вы возомнили себя богами, потому что научились подслушивать чужие сны. Но если убрать эту подпорку — эти «глухие» руки, которые кормят тебя и строят твой дом, — кем ты станешь?
 — Я стану частью моря, — пафосно бросил я, почему-то начиная злится.
 — О нееет слышаший, прости но Ты станешь кормом, — мягко поправил он. — Баланс — это не когда все слышат одинаково. Баланс — это когда зрячий не плюет в колодец, из которого пьет слепой.

3.
 Прощание было резким, и каким-то  скомканным. Пространство библиотеки схлопнулось, оставив во рту привкус соли и разочарования. Я молча сидел на крохотном парапете, глядя на темную воду. Айлур ушел в глубину, оставив после себя лишь фосфоресцирующий след и дыру в моей уверенности. Я наблюдал огромные силуэты гигантов подставляющие мокрые спины спешашим по свои делам повозкам, и работников прибрежной линии, обутых в специально сконструированную водоустойчивую обувь, делавшую их движения на поверхности схожими с водомеркой.

 Двое теней отделились от стены склада. Классика жанра. В их мыслях не было бездны — только липкое желание поживиться за счет «зажравшегося пророка».
 — Слышь, слушающий... — с издевкой в голосе прохрипел один из них, прижимая меня к холодному камню. — Ану-ка поделись мудростью. И кошельком.
Каким-то отстраненным сигментом сознания я отметил , что; в этот момент вся моя элитарность, все диалоги о вечности и цитаты из древних рыбьих манускриптов испарились.  На месте возвышенного пророка секунду назад с пеной у рта доказывавшего Айлуру собственную исключительность, в одно мгновение остался только биологический субстрат. Я почувствовал вонь его немытого тела и холод стали у горла. ;Я не стал взывать к океану, не стал читать проповедь о балансе.
Вместо этого, поддавшись чему-то первобытному, проступающему из самой глубины; я изо всех сил вцепился зубами в его предплечье.

 Вкус крови был соленым, как мореи почему-то отдавал свежей тканью. Я рвал плоть с яростью первобытного существа, которое борется за свое право существовать в пищевой цепочке. В этом не было величия, только голый, честный ужас и ярость.
 Хруст.
 Я внезапно проснулся.
 Темнота комнаты была плотной, как ил. Моя челюсть болела, а во рту ощущался ворс пододеяльника, который я жевал с упорством голодного кракена. Подушка была сбита в бесформенный ком, напоминающий тушу кита. По всему выходило, что во время сна моя рука запуталась в одеяле. ;Я сел на кровати, тяжело дыша расхохотался от души. На тумбочке остывал недопитый кофе, который наконуне должен был подарить моему уставшему телу лишние пол часа бодрости.. В углу комнаты тени сгустились в нечто подозрительно лавкрафтовское. А в голове вместе с затухающим ведением эхом тихо гас удаляясь смех Айлура.

- Спасибо, дужище, — отсмеявшись прошептал я в пустоту - это был хороший урок.
 Глубина действительно начинается не в океане. Она начинается в тот момент, когда ты понимаешь: какую бы маску ты ни натянул на реальность, под ней всё равно будет бится сердце перепуганного зверя, жаждущего тепла и выживания.
 Я лег обратно, завернулся в многострадальное одеяло и снова уснул. На этот раз — без сновидений