Снеговик

    "А вверху летит летчик, беспристрастен и хмур..."  ("Кострома mon amour").


   Робкие блики зимнего солнышка, прорвавшись через рваную муть облачности, отскочив от серебра крыла и рваных хлопьев ваты, проносящихся мимо, настойчиво  пытались проникнуть в кабину самолёта, и скорее всего, преуспели бы в этом, не воспрепятствуй им кулёк, свёрнутый из газеты "Советский спорт", криво водружённый на голову командира; "Спокуха!" недовольно замычал во сне.
   Бортмеханик "Слесаря вызывали?", очнувшись от послеобеденной дрёмы и решившись-таки приступить к работе, вытаскивал из загашников сакральные артефакты: пачку "Беломора", предохранители  и плоскогубцы. "Вот тебе основные навигационные средства, сейчас начнём работу, а бугор пускай спит,- пробормотал он, - и хорошо: так он нам  не помешает, а мы с тобой пока наукой займёмся”.
 
    Прокуренный палец щёлкнул по клавише высокого напряжения, локатор недовольно пискнул, механик пустил  в экран струю табачного дыма. По зелёной глади поплыли  знаки каббалы: мутные зелёные пятна, провалы, точки и штрихи.   
  "Я сдох, - пробормотал во сне "Спокуха!", - летите как хотите, не забудьте только разбудить перед снижением".
 "Он сдох, но пока ещё тёпленький, - похабненько подмигнул Валентин; я кое-как слепил кривую ухмылку. Расшифровывать  его дурацкий юмор не было ни сил, ни времени.
   Запрещённый к применению автопилот, что пиратским образом, с помощью кустарных предохранителей и плоскогубцев, и, без особого  почтения к начальству и его запретам, возродил к жизни бортмеханик, большим подспорьем  не был.
    За ним тоже надо было приглядывать…


                …А лет за десять до того…

   Рукавицы и валенки давно промокли, "домашка" была даже не начата, отец мог в любой момент отыскать криминальный дневник, запрятанный в угол стола, завтра с утра надо было в школу… но упускать первый снег никак не хотелось, и снеговик был почти готов.  К нам присоединялись всё новые и новые помощники, кто-то принёс морковку для носа и угольки для глаз;  нашлась и  старая метла. Строителей становилось всё больше и больше; стихийно начатые кем-то снежки как-то незаметно перерастали во что-то серъёзное и грандиозное. Вдохновлённые  общим хороводом и весельем, продолжали присоединяться всё новые и новые помощники; каждый привносил свои ресурсы и идеи. Снеговик, вырастая на глазах и гордо вознося в осенние сумерки свою жестяную корону, казалось, стремился  достичь низких ноябрьских туч, щедро устилающих землю новым белоснежным покрывалом…



   А через десять лет, почти на этом самом месте, но, гораздо выше…


  "Вот, как выскочили мы из облачности, сразу посмотри налево, - "Слесаря вызывали?" наклонил автопилотом самолёт; робкое солнышко, так и не прорвавшееся к нам в кабину скрылось снова, только на этот раз - за клубами дыма, возносящегося от горизонта, - вот он, видишь, ЗапСиб…Маяковского в школе проходил?" 

   "Тут наука нехитрая: сейчас идём на Восток, курс берём по трассе, угол сноса я тебе померял, бери  поправку и двигайся прямо и вперёд, а телезрение пока тебе ни к чему. Радиации от него много, толку мало,  так что пусть пока отдохнёт…и мы тоже ", -  локатор, лишившись высокого напряжения и, получив в виде компенсации лишь пачку "Беломора", что засунули ему в тубус , обиженно пискнул; Валентин продолжал свои немудрящие сентенции:
 "Прём точно от привода Барнаула, но, имей в виду - скоро, из-за расстояния он "сдохнет". а радиостанцию Красноярска мы пока не слышим. Так вот, на этот часик , пока не появилась на локаторе излучина Енисея, единственным твоим ориентиром будут только трубы вот этого ЗапСиба, металлургического, тудыть его в качель, комбината; про рабочего Хренова слышал?"

    Валентин, наслаждаясь возможностью щегольнуть предо мною знанием не только воздушной навигации, но и литературы, звучно и со смаком, потрясая кулаком и,  явно входя  в роль, завёл не вполне уместную декламацию: "Темно свинцовоночие и дождик толст, как жгут; сидят в грязи рабочие, промокший хлеб жуют…через четыре года тут будет город-сад"…."  "Как это называлось, помнишь? Во-во, все знают "Рассказ о Кузнецкстрое и людях Кузнецкстроя..." мало кто помнит, что полное название этого произведения…"….

   Трубы постепенно уходили назад. "На каждые десять минут полёта они должны отклоняться на десять примерно градусов, а как  скроются из вида, так включай снова локатор, ищи Енисей и настраивай радиокомпас на Красноярск, - Валя, прикурив новую папироску и плеснув мне в стакан лимонада, под свой излюбленный тост "За успешный исход нашего безнадёжного дела!", продолжал свои литературные сентенции, - понимаешь, поэт в самом названии дал нам намёк, - эта поэма ведь называется  "Рассказ рабочего Хренова..."!  То есть - хрен вам, потомки, а никакой не город-сад!”
   - Дальше за этими трубами, по излучине Томи увидишь Кемерово, сам город в чаду видно плохо, но две трубы "лисьи хвосты" (тоже химия какая-то) - один жёлтый, а второй зелёный; видно издалека; так вот, как они с ЗапСибом встанут по одной линии, так уже и Красноярск будет видно на горизонте и радиостанцию его слышно.
  -  А как же Красноярск я увижу, далеко же, вроде?
  -  Сам город, конечно, увидеть трудно, он тоже всегда в дыму, но такой точности и не надо. Ты увидишь КРАЗ (это не автомобиль, как можно подумать, а трубы  алюминиевого завода), и ТЭЦ, Переработка алюминия, она же экологичная, читал в газетах? Так вот, там экология такая, что за сто вёрст видно без локатора, а атмосфера -  на сигаретах экономить запросто. Курёха местным без надобности. Хотя… конечно, в наше время надо как можно больше курить…

  - Зачем оно, того…курить больше?
  - Чтоб сдохнуть побыстрее! В этом мире хорошего мало, долго задерживаться не резон; вешаться Боженька запрещает, грех, мол. Но выход всегда есть: кури больше и  ласты скорее склеишь, - к юмору механика привыкнуть было тяжело, но я старался.
  - А как же там местные-то всё-таки живут?
  - Живут…нормально живут…дышат через раз, да и всё; раз- дышат, раз-нет.

  "В Новокузнецке есть драмтеатр, там, перед входом стоят две пушки, вроде декорации. Приехал как-то раз большой партийный чин, а его никто и не встречает. Он разозлился, подошёл к одной пушке и кааак стрельнет! В ответ тишина, только где-то хлопнула форточка и старческий голос прошамкал:"Что случилось?"   Стрелявший и говорит:"Комиссия из Москвы приехала!".   Бабка (равнодушно так): " Аааа, а я подумала - колбасу привезли!"  И форточку закрыла. Начальник из другой пушки: Бах!  Та же бабка:"А сейчас что?" Ей в ответ :"Дык парткомиссия!" А она:"А что, с первого раза не попали?"
 

  Механик, сам, приходя в  восторг от собственного бородатого анекдота, заржал, клавиша локатора скрипнула, по экрану побежали белые всполохи, - ну вон он, Енисей впереди, а вот уже и трубы на горизонте показались. Тут заблудиться никак невозможно, зря ты свою навигацию в Самаркандском училище четыре года учил. Тут всё просто - лети по дыму от трубы к трубе и пригребёшь куда надо.
  - Михалыч, да не в Самаркандском, а Актюбинском…
  - Да какая разница - что там, что там пустыня…саксаул!
 
 Позывные Красноярска раздавались всё громче и громче в наушниках; "Спокуха!" скинул с головы колпак "Советского спорта".
  - Что, снижаемся уже? Валя, вы тут всё для победы сделали?
  - Угу, - отрапортовал механик, "бычкуя" "Беломор" и разливая по коричневым мутным "чеплашкам" остатки лимонада "Буратино".               



              А через сорок лет на том же самом месте…

   "Надо же, сколько лет прошло, а вот, гляди, - был бы он рядом со мной, так, наверное, сказать мог "Слесаря вызывали?", - почти ничего и не изменилось. Разве что самолёт побольше стал, и на смену "Буратино" пришла какая-то заморская радужная мерзость… а  тут как всё  дымило, так и продолжает… и дышат, наверное, так же, как и встарь…через раз…и на куреве экономят…".
 
   Путь лежал в обратную строну, и вскоре должны были показаться (теперь уже слева) - трубы ЗапСиба, а знаменитые "лисьи хвосты" - справа.
  И теперь уже я попытался бы впечатлить его литературной эрудицией:
   "И дым отечества нам сладок и приятен", - оно всегда тут вспоминается, на этом самом месте. А ещё - когда едешь вдоль Томи от Юрги до Кемерова:
 
  Пастораль заливных лугов, излучины  притоков, зелень лесов и благостная тишина деревень, речушки и ручейки, по грибным распадкам сбегающие к половодью…и вдруг, как-то сразу, резко и без предупреждения - пыль промзон, разбитые дороги, вонь и копоть  трубопроводов и запылённых котлов и "Дом  (почему-то) Культуры" с пошарпанными колоннами и покосившимися воротами, а там - свадьба и гости в белых рубашках; они вышли на крыльцо покурить, а невдалеке видны "лисьи хвосты" (химия какая-то), и ты удивляешься - а зачем тут курить-то, и потом вспоминаешь бортмеханика Михалыча: В наше время надо курить как можно больше…

   "Впрочем нет, - пихнул бы я его в бок, - посмотри, тут кое-что всё-таки тут меняется". И мы бы вспомнили Семёныча и его :"Обнажённые раны земли...." Конечно, него это было совсем о другом и о других неземных стараниях, но лучше никак не назовёшь открытую добычу угля, карьеры, недавно появившиеся в этих краях. К этому привыкнуть невозможно, это - как содрать с живого существа кожу и наблюдать корчи и муки. Там, далеко внизу - открытые раны, чёрный снег, и люди, в своих домишках, и тщетных  надеждах ютятся у краёв этих циклических провалов. "А вверху летит лётчик, беспристрастен и хмур…"

   И я рассказал бы ему, и он бы впечатлился ( и потянулся за "Беломором" - то ли чтобы перебить тошноту, то ли ускорить свой путь "Туда",  рассказал бы ему об отвратительном  крематорном чаде нового завода, том чаде, что теперь стелется  вдоль грязных улиц Юрги, тех улиц, что когда-то утопали  в цветах и зелени и где, стоило только распахнуть окно, вмиг, терпкой кленовой горечью начинало кружить голову. И казалось - так будет всегда. 

   И я рассказал бы ему о тех, что когда-то ходили со мной в школу и писали сочинения о прекрасном будущем; сделавшимися теперь большими начальниками, что на вопрос - как же они всё это допустили, ведь они во власти и  могли бы что-то сделать, отмахиваются и отвечают одно: "Ты не понимаешь, в какой стране живёшь…".

   И Валентин сказал бы мне, что я, и впрямь, этого не понимаю. И был бы он не прав: я всё прекрасно понимаю и я это этого ждал и предвидел.

  Тогда, полсотни лет назад, я проснулся специально пораньше. Мне нужно было  приладить снеговику на нос  морковку, уложенную  с вечера  в портфель.  Я вышел пораньше, и всё было, вроде бы, на своих местах, но кое-что изменилось.Всё было на месте. Не было одного: снеговика. Он был разбит. Уничтожен. Торжественно и злорадостно.
 
   На снегу оставались  только метла, угольки глаз и забытое кем-то ведёрко. Наверное, он помешал каким-то злым мальчикам.

   А потом эти злые мальчики выросли…

  …Впрочем, может быть, это были и не мальчики. Возле моего дома был цветник, его обычно делали в мае, и каждый год  к лету уже вытаптывали. И я всё время удивлялся: там же два метра лишних пройти, ну зачем же через газон-то, кто же тут топчется-то? И была мне однажды удача: после того, как хозяин клумбы снова всё заботливо перекопал и восстановил, мне-таки удалось выловить злодея-разрушителя.
 
   К моему безграничному изумлению это оказался не местный хулиган или упившийся в стельку работяга.  И даже не местный дурачок, что время от времени, распугивая добропорядочную публику, с воем и матерками носился по улицам Юрги.

  Это был очень хороший человек, одни из отцов города, и  мой добрый знакомый.  В наглаженном костюме, с букетом цветов и свёртком подарков, в  начищенных штиблетах, и галстуке, он шёл с празднования  Дня Победы. Мы победили. Он остановился перед недавно выкопанным газоном, плюнул, грязно выругался, и проложил   своими лаковыми ботинками первую тропинку по   свежевысаженным  цветам. Ему так было удобнее…


   Царствие Небесное мамочке, она часто любила повторять:"Господи, прости нас, дураков!"

 И она была права.

 Что же это мы натворили? И что продолжаем творить? И что ещё натворим?