Сказанное во время горячки

Я не люблю начинать с объяснений — они пахнут оправданием. Но в тот вечер мне пришлось, потому что разговор, как всегда, завязался не с главного.
У Адели Леман был салон на втором этаже дома. В её гостиной всегда стоял один и тот же воздух: чуть ароматный от свечного воска, чуть валерьяновый от лекарственных настоек, и ещё — от смешанного тепла человеческих мыслей. Люди думают телом; это не афоризм, это факт, который легко проверить, если долго сидеть рядом с ними.
В тот вечер к Адели пожаловал Лоран Велье — математик, любимец академии и чуть менее любимец собственной головы. Его лоб сиял, как у человека, привыкшего считать чужие ошибки. Он был болен горячкой; не той, которую романтизируют, а той, которая разматывает речь, как клубок, и выпускает наружу всё, что было стянуто приличием.
С ним была доктор Марта Ренье — женщина, у которой руки были честнее слов. Она положила чемоданчик на стол так, будто ставила точку в споре.
— Не засыпайте его вопросами, — сказала она Адели. — Пусть говорит сам с собой. Его язык сейчас умнее его рассудка.
Адель улыбнулась: это было её любимое приглашение. И гости, которых она уже собрала, тоже улыбнулись — каждый по-своему. Молодой аббат Севран, холенный и вечно раздражённый жизнью, улыбнулся так, словно собирался ловить ересь в воздухе. Жюльен Норье, писатель без книги и остряк без занятия, улыбнулся, как человек, которому обещали бесплатный спектакль. Я — если уж называть и меня — улыбнулся невольно: мне было любопытно не содержание, а механизм. Что делает мысль, когда у неё отнимают поводья?
Лорана уложили на кушетку у окна. Его глаза закрывались и открывались, словно он пытался рассмотреть изнутри то, на что мы привыкли смотреть снаружи. Марта смочила губы водой, положила прохладную ладонь на грудь.
— Жар высок, — тихо сказала она. — Сердце стучит так, словно бежит.
Аббат вздохнул, как человек, у которого украли простое объяснение.
— Сердце бежит к своему Творцу.
— Сердце просто гонит кровь, — ответила Марта, не повышая голоса. — И то уже чудо.
Жюльен прыснул — и тут же сделал вид, что кашляет. Адель подняла палец, призывая к аккуратности: у неё была эта редкая способность — удерживать людей на краю дерзости, не давая им свалиться в грубость.
Лоран вдруг заговорил, не открывая глаз.
— Слышите? — сказал он. — Я сейчас… я сейчас вижу, как устроено «я». Оно не одно. В нем целая компания.
Голос у него был не как у больного: спокойный, медленный, будто он глотал слова и выпускал их по одному.
— Компания? — переспросил Жюльен шёпотом, но так, чтобы услышали все. — Мне нравится. Наконец-то честное признание.
Марта наклонилась ближе.
— Говорите, Лоран. Что вы видите?
Он улыбнулся, как ребёнок, которому дали разобрать дорогую игрушку.
— Я вижу… множественность. Вот рука — она не моя, она их. Тысячи мелких работников, каждый знает своё движение. Один тянет, другой отпускает, третий ждёт. Если один глуп, остальные исправят. Если многие устали, я назову это слабостью и буду жаловаться на судьбу.
Аббат шевельнулся.
— Вы говорите о… о частях тела.
— Нет, — возразил Лоран и вдруг открыл глаза. Они были ясные, и от этого ясного взгляда стало неуютно. — Я говорю о людях внутри человека. О тех, кто не умеет говорить словами.
Он снова закрыл глаза.
— И ещё… — продолжил он. — И ещё я вижу, что нет границы. Кожа — это условность. Нос — это ворота. Рот — это рынок. Всё входит, всё выходит. Мы обмениваемся. Мы — не крепость, а пристань.
Жюльен, которому всегда хотелось быть первым, наклонился к Адели.
— Вы слышите? Он превращает анатомию в политику.
Адель не ответила: она слушала так, будто это было письмо, адресованное лично ей.
Марта, не меняя выражения лица, погладила Лорана по плечу.
— Вы говорите о том, что живое не замкнуто?
— Живое — это договор, — сказал Лоран. — Договор между тем, что хочет продолжаться, и тем, что хочет рассыпаться. Мы держимся не потому, что нас держит вышняя сила, а потому, что мы держим друг друга.
Аббат Севран не выдержал.
— И где же здесь душа?
Лоран тихо рассмеялся.
— Душа? — повторил он. — Душа — это имя, которым вы прикрываете незнание. Как «погода», когда вам лень высчитывать направления ветра.
Аббат покраснел.
— Вы кощунствуете, потому что больны.
— Я болен, потому что жив, — ответил Лоран. — Жизнь — это риск. И риск — это форма мысли, которую тело понимает лучше, чем мы.
Он замолчал. Мы ждали продолжения так, как ждут следующую ноту, когда мелодия уже началась.
И тут он начал говорить быстрее.
— Представьте, — сказал он, — что есть ткань, материя, которая думает. Не голова, не мозг, а ткань. Она чувствует напряжение, помнит давление, угадывает вкус. Её можно растянуть — и она будет сопротивляться. Её можно ласкать — и она будет отвечать. Это и есть разум, только в другом платье.
Жюльен поднял брови.
— Разум в платье? О, это наконец-то мой жанр.
Марта бросила на него взгляд, которым можно было остановить лошадь.
Лоран продолжал, не слыша.
— Мы привыкли думать, что мысль — это свеча в комнате. Но свеча — это тоже жир и огонь, это тоже химия, это тоже работа. Почему же вы позволяете свечке быть материальной, а мысли — нет?
Аббат прошептал:
— Из уважения.
— Уважение — это тоже работа желез, — сказал Лоран. — Когда вы кланяетесь, вы делаете движение. И в этом движении уже вся ваша метафизика.
Слово «метафизика» он произнёс так, будто оно было чужой монетой, которую нашли в кармане.
Адель подалась вперёд.
— Лоран, — сказала она мягко, — а что тогда любовь? Если всё — движение и обмен, что делает любовь особенной?
Он замолчал на мгновение, и мне показалось, что его лицо стало немного старше: так бывает, когда внутренний судья выходит на свет.
— Любовь, — произнёс он, — это когда множество внутри меня заключает перемирие ради вас. Они перестают спорить, перестают тянуть каждый к своему, и вдруг складываются в одно «да». На час, на ночь, на жизнь — неважно. Важно, что это редкая дисциплина. И потому кажется чудом.
Адель опустила глаза. Жюльен хотел что-то съязвить, но не нашёл подходящего места: фраза была слишком точна.
Аббат сжал пальцы на коленях.
— И вы хотите сказать, что верность — это тоже… химия?
— Верность, — сказал Лоран, — это привычка, которая научилась быть благородной. Её можно воспитать. Её можно испортить. Её можно превратить в цепь — и тогда она станет жестокостью. А можно превратить в дом — и тогда она станет милостью.
— Вы говорите, как моралист, — не выдержал аббат. — А минуту назад вы лишали человека души.
Лоран будто кивнул.
— Я не лишаю. Я возвращаю. Вы прячете человека в невидимое, чтобы не отвечать за видимое. Вы говорите: «Он согрешил душой». А я говорю: «Он был голоден, унижен, переполнен страхом или гордостью». И тогда появляется работа: накормить, научить, защитить, обуздать. Вам неприятна работа — вот и всё.
Марта вздохнула так, как вздыхают врачи, когда пациент вдруг оказывается умнее диагноза.
— В этом есть правда, — сказала она. — Но вы упрощаете. Бывает ведь и так, что человек сыт, любим, защищён — и всё равно делает зло.
Лоран улыбнулся.
— Тогда значит, его внутренние люди нашли удовольствие в разрушении. И это тоже можно объяснить. Но объяснение — не оправдание. Слышите? Я не оправдываю. Я просто не верю в проклятия как в причину. Проклятие — это ярлык, а ярлык не лечит.
Жюльен, которому стало неловко от серьёзности, попытался вернуть лёгкость.
— Вы хотите заменить исповедь аптекой?
Марта ответила за Лорана:
— Я хочу заменить стыд заботой. Это разные вещи.
Аббат поднялся.
— Забота без Бога — это гордыня.
Адель жестом попросила его сесть.
— А гордыня с Богом? — спросила она почти ласково. — Она становится скромностью?
Аббат побледнел: Адель умела задавать вопросы, как ставят бокал на край стола — вроде бы осторожно, а всё равно страшно.
Лоран снова заговорил, теперь уже тише, будто его оттаскивали от берега.
— Я вижу ещё одно, — сказал он. — Я вижу, как слова рождаются из тела. Сначала — спазм, потом — звук, потом — смысл, потом — закон. Мы строим государства из того, что когда-то было икотой.
Жюльен захохотал — и это было искренне: образ был дерзкий, но слишком правдивый, чтобы оскорблять.
— Вот это я запомню, — сказал он. — Государство из икоты!
Марта не улыбнулась.
— Сдержаннее, — попросила она. — Ему тяжело.
Лоран, словно извиняясь, поднял руку и опустил её.
— Простите, — сказал он неожиданно. — Я говорю так, будто знаю. Но я сейчас не знаю — я чувствую. И это опасно: чувство всегда уверено.
Эта фраза ударила меня сильнее остальных. Потому что она была не о болезни, а о том, как пишут книги.
Я видел, как Жюльен уже сочиняет в уме сцену: вот, мол, горячечный мудрец, вот спорщики, вот острые реплики. Он потом выставит себя самым умным и самым смешным — как обычно. Адель, напротив, не хотела истории; ей нужна была жизнь, которая происходит прямо сейчас. Марта хотела результат: чтобы больной выжил. Аббат хотел победы: чтобы смысл снова стал вертикальным.
А я вдруг понял, что и я не невинен. Я тоже хотел чего-то от Лорана: не его выздоровления, а его «материала». Я хотел, чтобы чужая горячка стала моим ясным текстом. И мне стало стыдно — но не тем стыдом, который кланяется, а тем, который делает руки занятыми.
Я подошёл к кушетке и спросил так, как спрашивают у друга, а не у идеи:
— Лоран, вам страшно?
Он долго молчал. Потом, не открывая глаз, произнёс:
— Нет. Мне… любопытно. Страх приходит, когда я пытаюсь быть одним. А когда я согласен, что нас много, — кому бояться? Один боится за себя. А толпа внутри смеётся и торгуется.
— Это утешение? — спросил я.
— Это наблюдение, — ответил он. — Утешение — это когда вам обещают, что всё будет хорошо. А я не обещаю. Я только вижу, что «плохо» и «хорошо» — это формы движения. Иногда движение ведёт к распаду, иногда к новому порядку. И мы называем это моралью, чтобы не сойти с ума.
Аббат тихо сказал, уже без прежнего нажима:
— Но если нет высшего закона, как удержать человека от жестокости?
Лоран чуть повернул голову, будто слушал издалека.
— Не удержите, — сказал он. — Удерживают не слова, удерживает среда. Удерживает привычка к сочувствию, как привычка к чистоте. Удерживает стыд, но не тот, что унижает, а тот, что напоминает о других. Удерживает любовь — не как поэзия, а как ежедневная практика. И ещё — страх наказания. Не делайте вид, будто страх ниже вас: он намного древнее вас.
Марта кивнула.
— Вот здесь вы наконец честны, — сказала она. — Человек — животное с воображением. И воображение иногда хуже клыков.
Лоран улыбнулся.
— Воображение — это клыки, которые растут внутрь, — сказал он. — И если их не направить, они ранят хозяина.
Адель вздрогнула: в этой фразе было слишком много знакомого.
Я поймал себя на том, что мысленно уже «редактирую» его речь, сглаживаю, выстраиваю. И тут случилось то, чего я не ожидал: Лоран, словно почувствовав мою внутреннюю работу, вдруг произнёс:
— Не пытайтесь сделать из этого пьесу.
Я замер.
— Почему? — спросил Жюльен, и в его голосе впервые прозвучала настоящая обида: у него отнимали хлеб.
— Потому что пьеса требует героя, — сказал Лоран. — А здесь нет героя. Вам же хочется сделать героем либо меня, либо доктора, либо аббата, либо хозяйку. Но здесь есть только процесс.
Он открыл глаза и посмотрел прямо на меня — так, как смотрят на человека, который слишком много думает о том, как выглядит со стороны.
— Вы, — сказал он, — тоже хотите украсть у меня мою горячку.
Я хотел возразить, но не смог: он угадал.
Марта вмешалась, мягко, но твёрдо.
— Он не украсть хочет, — сказала она. — Он хочет понять.
Лоран вздохнул.
— Понимание — это тоже форма владения, — сказал он. — Но ладно. Пусть. Только помните: когда вы поймёте, вы захотите управлять. И вот тут начинается зло. Зло начинается не с ненависти, а с желания поправить чужую жизнь так, чтобы она стала удобной вашей мысли.
Аббат поднял голову.
— Вы, значит, против исправления?
— Я против насилия под видом исправления, — ответил Лоран. — Исправлять себя — это трудно, поэтому вы исправляете других — это приятно вашему самолюбию.
Жюльен тихо сказал:
— Вы всех нас сегодня раздеваете.
— Я не раздеваю, — возразил Лоран. — Я просто показываю, что одежда — не кожа.
Его голос начал становиться тише. Марта приложила пальцы к его запястью.
— Он засыпает, — сказала она.
— Пусть, — прошептала Адель. — Пусть договорит внутри.
И Лоран уснул.  Мы сидели вокруг, не зная, что делать со своими мыслями.
Жюльен первым попытался вернуть беседе привычный светский ход.
— Ну? — сказал он. — Кто победил? Доктор или аббат?
Адель посмотрела на него с иронией.
— Никто, — ответила она. — Мы просто стали свидетелями того, как мысль вырастает из мяса.
Аббат осторожно провёл рукой по манжете, как будто проверял, на месте ли его достоинство.
— Но если всё сводится к телу, — сказал он, — где тогда место молитве?
Марта, уставшая, но спокойная, ответила неожиданно мягко:
— В теле. Где же ещё? Когда вы молитесь, у вас меняется дыхание, меняется пульс, меняется внимание. Вы становитесь другим. Это и есть действие. Просто вы называете его иначе.
Аббат хотел возразить, но слова не нашлись. Человек, привыкший опираться на религиозные формулы, вдруг столкнулся с тем, что формула — тоже жест, тоже привычка, тоже внутренний договор.
Я слушал их и думал: странная вещь литература. Она делает вид, будто изображает жизнь, но на самом деле она учит нас замечать механизмы, которые мы обычно прячем под именами. «Душа», «характер», «судьба», «грех», «любовь» — удобные ярлыки. А под ними — дрожащая, упрямая работа живого: обмен, память, боль, удовольствие, страх, привязанность. И ещё — то, что нельзя свести ни к одному слову, потому что это каждый раз новое.
Я мог бы сейчас сделать из Лорана пророка — это было бы эффектно. Мог бы сделать из Марты холодный разум — это было бы удобно. Мог бы выставить аббата смешным — это было бы легко. Но я видел их иначе: как разные способы одного и того же тела искать опору.
Адель подошла к кушетке и поправила одеяло на груди Лорана.
— Знаете, — сказала она, не поворачиваясь к нам, — я думаю, что мы ошибаемся, когда спорим, что первичнее. Будто можно выбрать между дыханием и движением материи. Всё существует одновременно. И мысль тоже: она и рождается из нас, и делает нас другими. Она как ребёнок, который сначала питается, а потом начинает командовать.
Марта усмехнулась:
— Плохой ребёнок.
— Любой ребёнок, — ответила Адель. — Если его не любить.
Жюльен вдруг стал серьёзен — редкое состояние для него.
— А если любить — он станет хорошим? — спросил он.
— Он станет вашим, — сказала Адель. — А это уже ответственность.
Аббат поднялся, взял шляпу.
— Я уйду, — сказал он. — Мне нужно… привести в порядок мысли.
Я же, уходя в соседнюю комнату, поймал себя на том, что уже представляю себе, как опишу услышанное.