Письмо пианиста

Хельсинки, 14 августа 1972 года
Письмо от А.Б
Моя сероглазая, душа моя!
Пишу вам из Камппи - это скромная гостиница в центре города. Здесь всё просто, но чисто. Только окна мутные, особенно когда за ними льёт дождь.
Я сижу в полном одиночестве с листком бумаги, хотя больше всего хочется смотреть в окно - на дождь, ни о чём не думая. Я угрюм, но не чахлый, не думайте обо мне так. Соседка Заза, цыганка с огромными глазами, называет меня «чахлой собакой» и порой швыряет помои к моим ногам - всё потому, что уверена: я одержим игрой на фортепиано, словно какой-нибудь мистер Рочестер.
Обещаю думать о вас, глядя сквозь грязное стекло на серый северный дождь.
Представляете, Хельсинки совсем не похож ни на Прагу, ни тем более на Париж. Здесь очень тихо, спокойно, c’est apaisant ici, как говорит Изабелла.
Трамваи кажутся окаменевшими - такие старые, будто вот-вот рассыплются, но, чудище моё, они оранжевые и совсем не гремят. Люди говорят так тихо, что приходится ступать по гранитным улицам с осторожностью, будто можно спугнуть их разговоры. Изабелла передаёт вам привет. Она, как всегда, громкая, скачет словно лошадка и заставляет меня краснеть при людях. Здесь так много воды…
Вчера было солнечно, и мы вышли на Сенатскую площадь. Белый собор стоит на возвышенности - огромный, строгий. Над ним тринадцать куполов. Они не чёрные и не серые, а зелёные, с благородной патиной. Или, может быть, просто выкрашены в этот цвет - снизу трудно разобрать. Но главное - они не давят тяжестью, а будто всплывают над зданием, один за другим. Самый большой - в центре, а вокруг него, как в хороводе, двенадцать малых. Стоишь, задрав голову, и кажется, что это не купола, а застывшие ноты торжественной, медленной мелодии. Или корабли, готовые уплыть в бледное северное небо.
Изабелла говорит, что они символизируют Христа и двенадцать апостолов.
Белоснежные колонны сделали меня крошечным рядом с ними. Всё здесь немного напоминает Ленинград. Один проходящий немец сравнивал город со Стокгольмом. Но главное - невероятная чистота: ни одной бумажки на мостовой.
Мы, конечно, сразу пошли в «Атенеум». Вы бы видели, какая там графика! Аксели Галлен-Каллела - это нечто. Илмаринен, Вяйнямёйнен, чёрные воды «Калевалы». Мне так захотелось сыграть что-то тягучее, северное, может быть, даже мрачное. Кажется, попробую сделать наброски к сюите, пока впечатления свежи.
; toi, avec tout mon amour - ton pianiste.
P.S.
Изабелла была в гостях у тёти Маргарет на благотворительном вечере. После вчерашнего ужина она не закрывает рта: Кант, Кант, Кант… Я уже боюсь, что начну видеть его во сне. И знаешь, мне всё время кажется, что это не фамилия, а какой-то странный звук - будто кто-то стучит по пустой кастрюле: «кант-кант-кант». Или как в детстве, когда настраивали пианино и одна клавиша заедала. Философ в моей голове превратился в испорченную ноту.