Екатерина II

После встречи с Петром Первым Алексей Павлович ещё долго ходил под впечатлением. Он перечитывал учебники истории, рассматривал старые гравюры и всё пытался найти на них хоть какой-нибудь след — может, мелькнёт где знакомая чёрная кошка?

Белка же вела себя философски: спала, ела и делала вид, что никаких царей и кораблей не было и в помине.

Но Алексей Павлович уже знал эту кошачью хитрость.

Однажды утром, в выходной день, когда за окном светило ласковое весеннее солнце, Белка подошла к нему и села прямо напротив, глядя в глаза немигающим взглядом.

— Чего тебе? — спросил Алексей Павлович, откладывая газету.

Белка моргнула. Потом встала и, оглядываясь, пошла к двери. Алексей Павлович пошёл за ней. Кошка привела его в спальню и запрыгнула на старый бабушкин комод. Там, среди пыльных шкатулок и фарфоровых статуэток, лежала золотая нитка, аккуратно обмотанная вокруг маленького зеркальца в серебряной оправе.

— А это ещё откуда? — удивился Алексей Павлович. — Я и не знал, что у нас такое есть.

Белка довольно мурлыкнула и лапкой подтолкнула зеркальце к нему.

Алексей Павлович взял зеркальце в руки. Оно было холодным и тяжёлым. Вместо своего отражения он увидел в нём... бальный зал. Огромные люстры, сверкающие паркеты, дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах, и музыка — лёгкая, изящная, словно менуэт.

— Белка, мы что, на бал собрались? — растерянно спросил он. — Я не одет, да и ты у меня без бантика.

Но Белка уже взяла нитку в зубы и дёрнула. Зеркало вспыхнуло, комната закружилась, и через мгновение они стояли посреди огромной залы, освещённой тысячами свечей.

Музыка стихла. Все взгляды устремились на них.

Алексей Павлович, в своём домашнем свитере и тапочках, и Белка, чёрная как смоль, с зелёными глазами, сидящая у него на руках, выглядели, мягко говоря, странно.

— Кто вы такие? — раздался властный, но не лишённый приятности женский голос.

Толпа расступилась. В центре зала стояла женщина в великолепном серебристом платье, с высокой прической, украшенной жемчугом, и с такой осанкой, что сразу становилось ясно — перед вами императрица.

Екатерина Вторая.

Она смотрела на незваных гостей с любопытством, но без гнева. Её глаза — умные, живые, чуть насмешливые — остановились на Белке.

— Какая прелестная кошка, — сказала императрица. — Никогда не видела такой чёрной шерсти. Подойдите поближе.

Алексей Павлович, чувствуя себя героем странного сна, на ватных ногах подошёл к Екатерине и поклонился, как умел.

— Ваше Императорское Величество... Я Алексей Павлович, а это Белка. Мы... мы путешественники. Из другого времени.

В зале пронёсся шёпот. Кто-то ахнул, кто-то засмеялся, но императрица подняла руку, и все instantly замолчали.

— Из другого времени? — переспросила она с интересом. — И как же там, в будущем? Всё ещё читают мои указы? Или уже забыли старую императрицу?

— Читают, Ваше Величество, — искренне ответил Алексей Павлович. — И учат. Ваше время называют золотым веком русской истории.

Екатерина улыбнулась, но в глазах её мелькнула хитринка.

— Льстецы мне и здесь надоели. А вот кошка ваша, чувствую, льстить не умеет. Можно мне её?

Алексей Павлович осторожно передал Белку императрице. Все придворные замерли. Екатерина взяла кошку на руки, и Белка... замурлыкала. Громко, довольно, как будто всю жизнь только и делала, что сидела на руках у цариц.

— Чудо как хороша, — сказала императрица, гладя Белку по спинке. — А глазки-то какие — словно два изумруда. Так и хочется приказать ювелирам сделать такие же серёжки.

Придворные закивали, заулыбались. Напряжение спало.

— Ну, раз вы из будущего, — продолжила Екатерина, возвращая Белку Алексею Павловичу, — может, подскажете, что мне делать с этим неуёмным Суворовым? Опять рвётся воевать. Или с этими французскими философами — я с ними переписываюсь, а они, говорят, бунт готовят?

Алексей Павлович растерялся. Как объяснить императрице про Великую французскую революцию, про то, что Суворов станет непобедимым, а сама она войдёт в историю как Великая?

Но Белка вдруг спрыгнула с рук, подбежала к огромному напольному глобусу, стоящему в углу зала, и лапкой толкнула его. Глобус медленно повернулся, останавливаясь как раз на Европе.

Все ахнули. Екатерина засмеялась:

— Вот это советчица! Глобус показывает, стало быть, мир велик, и всем места хватит. Умная кошка, умная.

Вечер продолжался. Екатерина, забыв о бале, увлеклась разговором с Алексеем Павловичем. Она расспрашивала о будущем — о городах, о дорогах, о том, будут ли помнить её имя. Алексей Павлович рассказывал осторожно, но честно: про Эрмитаж, который она основала и который до сих пор стоит, про памятник ей в Петербурге, про её знаменитые указы.

Белка тем временем исследовала дворец. Она прошлась по паркету, понюхала туфельки фрейлин, попробовала на зуб кружево с платья какой-то княгини (княгиня взвизгнула, но императрица только рассмеялась) и наконец устроилась на подоконнике, глядя на ночной Петербург, которого при ней ещё не было, но который уже строился.

Под утро (хотя по времени дома прошло всего полчаса) Белка зевнула, потянулась и подошла к Алексею Павловичу, держа в зубах золотую нитку.

— Пора? — понял он.

— Уже уходите? — с искренним сожалением спросила Екатерина. — Жаль. Вы мне напомнили, что время летит быстро и надо успевать делать великие дела. Спасибо вам. И Белке спасибо.

Она погладила кошку на прощание и шепнула ей на ухо что-то такое, от чего Белка довольно зажмурилась.

— Счастливого пути, — сказала императрица. — Передавайте привет будущему. Пусть оно будет добрым.

Портал открылся прямо посреди бального зала. Алексей Павлович поклонился, Белка мурлыкнула, и они шагнули в свет.

Дома уже светало. Алексей Павлович сидел в кресле, держа на коленях сонную Белку, и смотрел на маленькое зеркальце в серебряной оправе, которое теперь лежало на комоде.

— Белка, — прошептал он. — Мы только что говорили с Екатериной Великой. Она гладила тебя по спинке. Это же история.

Белка приоткрыла один глаз, мурлыкнула и снова закрыла. Ей, великой путешественнице во времени, такие вещи были привычны. А вот Алексей Павлович всё не мог прийти в себя.

В комнате тикали часы, за окном просыпался город, а на полу, чуть заметно мерцая, лежала золотая нитка, готовая в любой момент открыть новую дверь в прошлое.