Ощущение хрупкости Глава 4

Вместе с подругой Олесей я сидела в кафе и, в ожидании, когда нас наконец обслужат, наблюдала за редкими в этот полуденный час посетителями заведения. Сложно сказать, почему для меня так важно было смотреть, буквально смотреть во все глаза, как эта маленькая девочка ест мороженое, и как густая белая масса стекает у нее по подбородку, и капли падают на до сих пор чистый столик. Мне было очень скучно и в то же время страшно весело. Я думала, у меня обязательно случится кровоизлияние в мозг, если я продолжу наблюдать за этой неаккуратной и не очень воспитанной девочкой, но я продолжала, слегка сощурив глаза, держа в правой руке сигаретку и отсчитывая минуты, секунды до того мгновения, когда я буду биться в финальной агонии, и вскоре умру от кровоизлияния.
Олеся не обращала на все это внимания – она увлеченно болтала о парнях, косметике, непосильном грузе учебы в университете, о страдающей алкоголизмом матери. Я неохотно оторвала взгляд от девочки и посмотрела на подругу, лениво пустив ей в лицо табачный дым. Она закашлялась, у нее стали слезиться глаза, и я скоро извинилась, потушив сигарету в пепельнице, предусмотрительно оставленной здесь на каждом столике кем-то из официантов. С Олесей я начала общаться и впоследствии дружить еще в школе, вскоре после того, как развелись мои родители. Она была неплохим другом, несмотря на временами свойственные ей чрезмерные болтливость и стремление вовлекаться во все то, что никоим образом ее не касалось. 
О возможной смерти от кровоизлияния в мозг я начала думать еще в начале сентября, незадолго до того, как решила на время оставить мужа и отправиться в первое в своей жизни «взрослое» путешествие. Совсем как юная героиня романа Сильвии Плат «Под стеклянным колпаком» размышляла о чете Розенбергов, безжалостно казненных на электрическом стуле, точно так же мне не давала покоя эта сумасшедшая мысль об инциденте, во время которого человек умирает от мгновенной, совершенно не переносимой агонии.
Я так и не завела привычку листать или читать досконально медицинские энциклопедии, которые в нашем с отцом доме было никак не найти, а в квартире, где я недолгое время после замужества прожила с Алексеем, - тем более. Именно поэтому мне было глубоко безразлично, кто что думает по этому поводу, ведь я поставила себе цель, - до тридцати лет точно умереть от обширного кровоизлияния в мозг. В конце концов, годы спустя будет понятно, что я прожила долгую и, пожалуй, только отчасти счастливую жизнь, и что никакое кровоизлияние никогда мне не грозило.
Пообедав в кафе, я предложила Олесе в этот же день отправиться на кладбище, навестить могилу, где уже много лет была похоронена Таня, - лучшая подруга моего детства и, по совместительству, вторая мать. Я знала, что уже через неделю меня не будет в Москве, и я также знала, что пока не готова разводиться с мужем. Мы так мало прожили вместе, и единственное, в чем можно было его упрекнуть, так это в том, что он фактически с первого дня знакомства не одобрял моего увлеченного желания путешествовать. Вернуться к нему теперь, после того, как он ударил меня по лицу, я тоже не собиралась. Сердце щемило, когда мы с Олесей ехали на кладбище вначале на метро, потом пересели на троллейбус, и скоро стояли, обе в черном, с волосами, покрытыми траурным платком, как на отпевании в церкви. Моя подруга Олеся видела в детстве мою маму Таню всего несколько раз, мимолетные встречи, но сейчас я знала, что она солидарна со мной, как никогда раньше. Она не плакала вместе со мной, однако ободряюще поддерживала меня за плечи, помогая понять, больше того, поверить в свою весьма условную пригодность для этого давным-давно сломанного мира.
Я была условно пригодна – я знала это наверняка. И если миловидная девушка в свои неповторимые двадцать четыре года постоянно думает о смерти от кровоизлияния в мозг, мне придется рассказать, в чем здесь кроется тайна. Моя родная мать, но вовсе не Таня, та самая мать, которая бросила меня умирать от голода, когда мы приехали в Ленинград, именно она скончалась от кровоизлияния в мозг, в то время, когда я была уже достаточно взрослой для того, чтобы определиться, что к чему, и на чьей я стороне. Она была страшно одинока и много пила в последние дни своей, вообщем-то, ни для кого не представляющей особого интереса, жизни. Она была найдена в своей такой же запущенной, как и хозяйка, квартире спустя три дня после происшествия, и спасти ее не представлялось возможным. Я не явилась хоронить мать и ни разу, за все это время, ни разу не съездила на ее пустую могилку. Впоследствии, ведя хронику всех своих бесконечных путешествий, я нередко буду вспоминать Таню, посвящать ей заметки в ежедневниках и дневниках, но о моей настоящей матери там не будет сказано ни слова.   
 Если слегка уйти в сторону, отвлечься от всех проблем, которыми в то время была переполнена моя молодая, откровенно трудная и, несмотря на раннее замужество, такая одинокая жизнь, то стоит отметить, что больше всего в описываемые мною годы мне хотелось покинуть Москву. Причина крылась не в том, что я ненавидела этот огромный, пропахший откровенно равнодушной ко мне матерью, город, но, скорее, в том, что я стремилась убежать от самой себя. Не обладая достаточно серьезными, компетентными познаниями в географии, я, тем не менее, страстно рвалась уехать, как этого может желать лишь молодая девушка, которая не хочет более видеть мужа, как этого жаждет молодая женщина, у которой нет и не может быть детей. Я чувствовала себя осколком времени конца восьмидесятых годов, времени, на которое пришлась моя бешеная, совершенно неугомонная юность, плавно перетекшая в не менее бесшабашную молодость.
Я видела только огромную страну, которая буквально пала на моих глазах, как королевство, у которого больше нет монарха. По причине молодости, я мало интересовалась политикой, предпочитая ей жизнь, состоящую из еженедельных вечеринок в компании друзей-панков и просто приятных близких подруг-собеседниц, одной из которых стала для меня Олеся; состоящую из ежедневных ожиданий мужа, поздним вечером возвращающегося домой с работы и успевающего ласково поцеловать меня в губы, прежде чем снимет пальто и обувь; жизнь из воспоминаний о Тане, ее черно-белых фотографий, старых платьев, чулок и даже флакончиков с давно не пригодными к использованию духами; из слез невинности, когда в брачную ночь любви муж берет тебя силой, и море крови, и море свежих утренних слез оттого, что не смогла ощутить ничего, кроме боли; из сотни прочитанных книг, из желания снова и снова перечитывать в оригинале главную на тот момент для меня книгу Сильвии Плат; из рок-концертов в небольших камерных клубах, знакомств с новыми интересными людьми и, в конце концов, одном единственном знакомстве, которое разом перевернуло всю мою жизнь.