Прайм-тайм смерти

Серый свет, вечно льющийся с потолка капсулы, казался густым, как сироп. Лео лежал неподвижно, прислушиваясь к ритму Сектора 7: далёкий гул машинного зала, прерывистый шепот вентиляции, скрип шагов по металлическому коридору. Но главный звук, пульсирующий в самой подкорке, ждал его каждый вечер. В 20:00 тишину разрывал торжествующий фанфарный марш, и на голой стене напротив вспыхивал логотип. «ИСКАТЕЛЬ».
Сегодня он медлил, оттягивал момент. Рука сама потянулась к консервной банке с синтетическим пивом — плата за лояльность, за внимательный просмотр. Горьковатая жидкость обжигала горло, но не приносила ни опьянения, ни забвения. Только лёгкую тошноту.
Экран ожил. С высоты птичьего полёта проплывали безупречные, слишком яркие леса «Сада». Ведущий, его голос — идеальная смесь дружелюбия и стальной твёрдости, представлял участников. «А вот и наш новый фаворит, номер Три! Бывшая балерина, потерявшая ногу в аварии, но не потерявшая волю к жизни! Она сражается за возможность поставить протез своему сыну!»
Лео сглотнул. Он помнил Якова. Того самого Якова, который чинил ему в детстве сломанные игрушки, чьи руки пахли машинным маслом и добротой. Его имя выпало в Жеребьёвке месяц назад. «СКП 0.47. Низкая прогнозируемая выживаемость, но потенциал для драматичной сцены», — сказали бы продюсеры. На экране Яков, трясясь от страха и болезни, пятился от балерины с лезвием вместо ноги. Камера крупно поймала его глаза — полные непонимания, животного ужаса. Удар был быстрым, почти милосердным. Студия взорвалась аплодисментами. Лео тогда выключил звук, но изображение всё равно жгло сетчатку: алый фонтан на идеально подстриженной траве.
Так работала машина. Не просто убивала. Она превращала. Превращала болезнь в драму, отчаяние — в экшн, смерть — в рейтинги. А всех их, зрителей в серых капсулах, — в соучастников. Их СКП — Социальный Коэффициент Полезности — полз вверх за каждый час, проведённый у экрана, за каждую сделанную ставку в приложении. Ты либо развлекаешься, либо становишься развлечением. Третьего не дано.
Лео отвёл взгляд от экрана, к своему запястью, где под кожей мерцала цифровая татуировка: СКП: 0.52. Шаткая граница. С одной стороны — жалкое существование чистильщика фильтров на гидропонических фермах. С другой — зелёный газон «Сада» и лезвие балерины под номером Три.
Этот мир не родился в один день. Он вырастал, как кристалл, из пепла Коллапса. Лео застал его края, ещё ребёнком. Помнил хаос, голод, войну всех против всех. А потом пришла «Пангея» с её стальными аргументами и бесстрастными алгоритмами. Они не обещали рая. Они обещали порядок. Порядок, оказавшийся лезвием гильотины, зависшей над каждым, кто осмеливался быть слабым, больным, иным… или просто несогласным.
Как его отец. Учёный, говоривший, что природу нельзя загнать в цифры, что жизнь — это не коэффициент. Его забрали на одной из первых «санаций». Лео, тогда подросток, смотрел, как отца уводят в чёрном автозаке с логотипом будущего «Искателя» — тем самым кулаком, сжимающим молнию. «Они делают историю, сынок», — шептала мать, заливаясь слезами. Но в её глазах читался тот же ужас, что потом был в глазах Якова.
Рекламная пауза прервала поток воспоминаний. Весёлый джингл воспевал достоинства нового пайка «Вита-Макс» с «повышенной биодоступностью». Потом шла анимация для самых маленьких: плюшевый медвежонок с эмблемой «Пангеи» на груди объяснял щенку, почему нужно вовремя «обрезать сухие веточки в саду, чтобы деревья росли сильными». Лео резко встал, подошёл к крошечной раковине. Умыться было нечем — суточная норма воды уже израсходована. Он просто стоял, глядя на своё отражение в потускневшем металле. Усталое лицо, тени под глазами глубже, чем вчера. Лицо человека, который слишком много думает. А думать — роскошь, за которую система вычитала баллы.
Назавтра в цеху его ждал начальник, Брайс. Человек с СКП 0.8, который давно перестал видеть в подчинённых людей, лишь ходячие показатели эффективности.
— К-54, — он всегда использовал номер, а не имя. — Процент брака на твоём участке вырос. И сканы нейроактивности во время вчерашнего «Прайм-Тайма»… — он щёлкнул планшетом, — показывают аномалии. Паттерны неприятия. Объясни.
Слова застряли в горле Лео. Любая попытка оправдаться была бы прочитана как ложь. Любое признание — приговором.
— Усталость, — выдавил он, глядя куда-то мимо плеча Брайса, на ржавую трубу.
— Усталость, — повторил Брайс без интонации. — Неэффективное расходование личных ресурсов. Признак слабости. Слабость ведёт к падению СКП. — Он поставил на планшете резкую, отрывистую пометку. — Твоё имя внесено в список на внеплановую Проверку. После смены. Корпус «Дельта».
Всё остальное время Лео работал на автомате, пальцы механически прочищали фильтры, а ум был пуст и тяжёл, как камень. «Дельта». Лаборатория лояльности. Туда отправляли тех, чьи мысли начинали давать сбой. Оттуда выходили или идеально послушными зомби, или… попадали в списки для Жеребьёвки. Особо «интересных» случаев могли даже анонсировать заранее, чтобы поднять рейтинги.
Дорога в «Дельту» пролегала через главную артерию Сектора — залитую неоном Галерею Патриотов. На гигантских экранах сменяли друг друга герои «Искателя», лица счастливых победителей, поднявшихся из грязи в князи, и вечно улыбающиеся дикторы, вещающие о прогрессе. Толпа спешила по своим делам, большинство — с остекленевшими взглядами, утыканными чипами для постоянного доступа к соцсетям и приложению «Искателя». Они болели, делали ставки, ненавидели «слабых» участников и восхищались сильными. Это был единственный доступный им спектр эмоций — предписанный, безопасный, повышающий СКП.
В приёмной «Дельты» пахло озоном и антисептиком. Лео ждал, глядя, как мигает лампочка над дверью в кабинет. Он думал не о страхе, а о странном ощущении нереальности. Будто он читает о себе в чуждом, жестоком романе.
Женщина за столом не представилась. Её лицо было маской профессионального безразличия.
— Леонид К., — произнесла она, сверяясь с экраном. — Цель проверки — оценка уровня социальной адаптации и искоренение когнитивных искажений. Вам будут заданы вопросы. Отвечайте искренне.
Она надела на его голову лёгкий обруч с сенсорами. Холодный пластик коснулся висков.
— Вопрос первый: Считаете ли вы шоу «Искатель» социально полезным инструментом, очищающим организм нации от деструктивных элементов?
Воздух в лёгких застыл. Лео увидел перед собой лицо Якова. Услышал смех студии. Потом — голос отца, тихий, из самого далёкого уголка памяти: «Не играй по их правилам, сын. Их правила всегда ведут к пропасти».
Что было вне их правил? Не ложь, которую прибор вычислит. Не правда, которую они ждут, чтобы наклеить ярлык. Что-то третье. Что-то, что ломало сам шаблон вопроса.
Он медленно поднял голову, встретился взглядом с женщиной, а потом — с объективом камеры в углу. И сказал очень просто, почти задумчиво, как бы размышляя вслух:
— Я думаю… что сад, в котором регулярно вырубают самые слабые деревья, со временем становится монокультурой. А монокультура — хрупка. Одна болезнь, один вредитель — и от него не останется ничего. Разве это разумно?
В кабинете повисла тишина, настолько густая, что можно было коснуться. Прибор на столе женщины сначала замер, потом замигал хаотично, запищал, не в силах классифицировать ответ. Это не было согласием. Это не было отказом. Это было… рассуждение. А рассуждать — запрещено.
Лицо женщины дрогнуло. В её глазах промелькнуло нечто, похожее на растерянность, а затем — на ледяную ярость. Она резко встала.
— Объект демонстрирует не поддающиеся коррекции формы абстрактного мышления и скрытого саботажа, — отчеканила она в микрофон. — Рекомендую немедленную изоляцию и внесение в список на внеочередную Жеребьёвку для публичной демонстрации тщетности подобных умозаключений.
Охранники вошли мгновенно. Их руки взяли его под локти твёрдо, но без жестокости — товарный вид нужно сохранить. Когда его вели обратно по Галерее, он видел, как на гигантских экранах его лицо — уже обработанное, с эффектным бликом в глазах и мрачной подписью «БУНТАРЬ. СКП 0.52» — сменило рекламу протезов. Толпа на секунду замерла, глаза округлились. В них читался не ужас, а азарт. Новая игрушка. Новый сезон. Его история уже превращалась в контент.
В камере предварительного содержания было тихо. Никаких экранов. Только белые стены и нарастающее в висках чувство… не страха, а освобождения. Они забрали у него всё: прошлое, будущее, достоинство. Осталось только настоящее. И в нём он был свободен. Свободен сделать один-единственный выбор. Не как выжить. А как умереть.
Они ждали от бунтаря ярости. Отчаяния. Эпатажа. Всё это давало отличные кадры.
Но Лео думал о другом. Он думал о дренажных системах гидропоники, которые чистил годами. О том, как все сложные системы — будь то ферма или телешоу — зависят от мелочей. От клапана, от фильтра, от строки кода. Он закрыл глаза и начал вспоминать. Не лица. Схемы. Коммуникации. Уязвимости.
Он не собирался драться с другими «Избранными». Он не собирался устраивать громкий протест.
Он, тихий инженер Леонид К., собирался устроить в их идеальном, дорогом, бесчеловечном «Саду» самую обыкновенную, чисто техническую аварию. Такую, чтобы их драгоценный эфир захлебнулся не кровью, а абсурдом.
И когда дверь наконец открылась, и за ней послышались шаги и голоса команды подготовки, на его губах дрогнуло нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку.
Шоу должно было продолжаться. Но теперь в нём появился новый, непредсказуемый участник.