Петербург в картинах и зарисовках. Перевод

Петербург в картинах и зарисовках

Иоганн Георг Коль

1846

Сады и дачи.

“Спешите, чтобы листвой и аллеями
Сад раскрылся!”

Как известно, шестидесятый градус северной широты пересекает окрестности Санкт-Петербурга. — Сколько существует мир, ни одно человеческое поселение на таком далеком севере, так близко к полярной вечной мерзлоте, не пыталось развернуть все великолепие императорской резиденции, как это удалось Петербургу; Балтийское море с его мягким климатом, на берегу которого градостроительство и культура возносятся выше, чем на любом другом море — единственное, которое хотя бы допускало такие стремления; на всех же других морях земного шара на той же параллели всё садоводство, выращивание деревьев и цветоводство давно прекратилось совсем.

Та параллель, на которой Петербург воздвиг свои дворцы и разбил свои парки, есть та же параллель, на которой в Сибири восточные яки и тунгусы пасут свои стада оленей на скудных мшистых пастбищах, та же параллель, на которой камчадалы едут на своих собачьих упряжках по никогда не тающему льду (1). — На той же широтной линии, на которой петербуржцы наслаждаются всеми удовольствиями цивилизованного и нецивилизованного мира, в Америке гренландцы и эскимосы скромно питают маленький огонек своей невыразительной жизни рыбьим и тюленьим жиром (2).

На всей этой огромной окружности длиной в 3000 верст это сосредоточение полумиллиона жителей столицы-резиденции уникально, и Петербург, насколько хватает глаз, выглядит одиноким среди полей льда и снега и среди лишенной всяких цветов тундры (3).

Болотистая Лифляндия, которую даже поляк называет суровой и грубой, провинция, откуда к пруссаку приходит беспощадная “куршская погода” (4), — для петербуржцев лишь вполне унылые и достаточно теплые южные губернии.

В Польше петербуржец уже оглядывается в поисках тропической растительности и южного климата. Да и от туманной Германии с её холодом и серым небом итальянец с содроганием перебирает струны своей элегической арфы, поэтически причитая, а петербуржец, как и мы, грезит о стране, где цветут лимоны.

Сибирь простирается до восточных берегов Балтийского моря. Со своими берёзами и елями, со своими мхами и тундрами, со своими снежными бурями, с волками и медведями простирается она до самых ворот Петербурга.

Именно так, даже со своими волками и медведями!

Всё это доказывает, насколько фауна лесов в городской части Петербурга всё еще одерживает верх над злаками и прочим растительным миром, которые ещё не сделались хозяевами почвы и не устроили здесь свой дом, как во всех других европейских столицах.

“Боже правый! Пришлите мне изображение солнца, — сказал мне друг, которого я оставил на севере, когда ехал на юг (в Германию). — Мне кажется, что я уже много лет не видел лика этого светлого божества”. Если уж германский Аполлон не считается в европейском мире существом с самыми привлекательными чертами лица, то по этой тоске, которую испытывают по нему люди, живущие на севере, можно составить себе представление о том, насколько малопривлекательной может быть физиономия петербургского Гелиоса.

Чтобы по-настоящему понять это, необходимо пережить всё самому, вырваться из бледной серости петербургского неба на юг, чтобы осознать, насколько пленительным, прекрасным и обнадеживающим может показаться немецкое небо, которое итальянцы и французы так много критикуют. Наши сердца трепещут от радости, на глаза наворачиваются слезы поэтичного умиления, когда мы воспеваем край, где цветут лимоны, совсем как петербуржцы, грезящие о крае, где вдоль всех шоссе растут вишневые и сливовые деревья. Наши сердца учащенно бьются от восторга, когда мы приезжаем в Домодоссолу, Бормио или в одну из знаменитых и часто обсуждаемых альпийских деревушек, которые являются вратами в трансальпийские южные земли. То же самое испытывают и петербуржцы, пересекая немецкую границу в Полангене, Таурогене или другом столь же известном и столь же бедном приграничном литовском городке, и с нетерпением взирая на красоты новой страны. — Согласно петербургскому календарю, солнце светит лишь девяносто дней в году, и даже тогда к сладкой улыбке неба примешивается некая горечь. Петербургский небосвод — это не прочный, высокий и надежный купол, а серое и туманное полотно, которое постоянно колеблется на ветру.

Если посчитать каждый маленький клочок суши, окруженный водой, то во всей дельте Невы окажется более 40 мелких и крупных островов. Некоторые из них, хотя и являются частью городского ландшафта, до сих пор совершенно пустынны, попеременно затапливаются морем и невскими приливами, их посещают волки, приходящие по льду, и тюлени — такова например, небольшая группа Вольных островов, Трухтанов остров и острова, близлежащие к ним. Они заболочены и заросли березовым кустарником, никто в Петербурге их не знает. — На других небольших островах находятся пороховые и иные склады. Самые крупные — уже часто упоминавшиеся Васильевский остров, Петербургский остров и острова, образованные каналами Мойкой и Фонтанкой. Они почти полностью застроены петербургскими домами и образуют главный центр этого островного города. Наконец, к северо-западу от Петербургского острова находятся пять островов средней величины, разделенных рукавами Малой и Большой Невки и Невы. Это исключительные садово-парковые острова Петербурга, которые преимущественно так и называют — “острова”. Они называются “Крестовский”, Крестовый остров, — “Каменный”, Каменный остров, — “Елагинский”, Елагин остров, — “Петровский”, Петров остров — и Аптекарский остров.

Изначально на этих островах не было ничего, кроме зарослей, нескольких старых дубов, самых ветхих деревьев-старцев в Петербурге, затем елей и берез, которые и сегодня покрывают большую часть островов. — В эти девственные леса и болота с конца прошлого столетия вторглось садово-парковое искусство, расчищая то тут, то там заросли, прокладывая прекрасные величественные аллеи, высаживая новые деревья, которые могли бы прижиться в парке на 60-й параллели, но при этом оставляя древние дубы, под которыми когда-то приносили жертвы жертвы ингры, а также сохранив кое-где небольшие финские рыбацкие деревушки, которые среди зарождающейся роскоши пикантным образом обнажали контраст времен и крайности общественных сословий, — были переброшены мосты с острова на остров, протянуты каналы и вырыты пруды, а прежде всего — возведены на берегах реки императорские увеселительные дворцы и прелестные виллы, которые здесь называют “дачами”.

----------------------------------
1) Большинство тунгусов живет еще южнее. Охотск находится на один градус, Тобольск — на два, а самая юго-восточная оконечность Камчатки — почти на девять градусов южнее Петербурга.
2) Широта окрестностей Петербурга проходит через южную оконечность Гренландии и через северные части Лабрадора и других земель Гудзонова залива.
3) “Город-побратим” Петербурга, Стокгольм, также не является исключением. Разумеется, он находится всего на несколько миль южнее Петербурга, но в то же время и на восемьдесят миль западнее, что может быть засчитано в его пользу, как если бы он находился на таком же расстоянии к югу.
4) В Восточной Пруссии “куршской погодой” называют яростную снежную погоду с севера (из Курляндии).


Перевод с немецкого языка на русский
Январь 2026