Камень с Ковшом. Глава 16. Нападение на Марка и по

Сдвигаю немного описание на 2 года назад, для удобства описания, с точки зрения истории.

16.1

21 мая 65 года. Утро после Дня рождения.
Марк чуть свет проснулся — от света зеркал. Лу сидела за столиком, вокруг неё — несколько зеркал, в том числе бронзовое сердечко, которое он подарил вчера. Между зеркалами лежал перстень Марка от жреца Марса, напротив — Камень с Ковшом. Она что-то шептала, водила пальцем по отражению, будто колдовала. Марк приподнялся:

— Доброе утро, Лу, дорогая… ты чего так рано? - Лу вздрогнула, быстро закрыла зеркала платком:

— Доброе… сейчас госпожа… не мешай. – Через некоторое время она встала, подошла, села рядом. И, посмотрела на него серьёзными глазами:

— У меня для тебя две новости. Хорошая и плохая.

— Начни с плохой. – ответил Марк. - Лу вздохнула:

—Скажи, ты сегодня зачем-то в город собирался?

— За верёвкой для качелей, госпожа. Наша вчера перетерлась из-за оравы. Качели здесь святое…

- Так вот, дорогой мой Марк. – она грустно покачала головой. – Мне очень жаль, но тебе придётся выходить с ошейником. Или не одному.

Лу подняла ошейник — бронзовый, с золотыми буквами, и протянула ему. Марк взял, но лицо его скривилось — не от злости, а от какой-то детской обиды и неловкости. Лу увидела это мгновенно. Она улыбнулась — мягко, почти виновато, и сказала тихо, но твёрдо:

— Милый… ну ты ж знаешь, что я дома его сниму. Потому что ты мой и так. И здесь ты свободен. - Она провела пальцем по надписи — «non servus, animus liber» — и добавила ещё тише, почти шёпотом: — Это не цепь. Это… доспехи. Защитный костюм. Пока мы в этом ядовитом водоёме. А дома… дома ты просто Марк. Мой Марк. – Она встала, посмотрела в окно, как будто что-то снова изучала, и о чем-то подумала, - а потом глянула на свои приспособления на столе, и добавила с горечью:

- Нет, тебя не оставляют в покое! За тобой пристально следят… И следят недобрые глаза.

Марк посмотрел на неё — долго. Потом медленно кивнул. Кривился он ещё секунду, но уже не так сильно. Взял ошейник, защёлкнул на шее сам — без её помощи.

— Хорошо… Пока на улице. Он усмехнулся — через силу, но искренне: — Но если кто-то спросит — скажу, что это мой талисман. От этих злых глаз, о которых ты говоришь. - Лу рассмеялась — коротко, облегчённо — и обняла его крепко, прижавшись лбом к его лбу:

— Талисман. От злых глаз, да, Марк. - Лу продолжила: — Хорошая новость — про всяких «девочек», про мучительные смерти, про всё то, о чём ты вчера и раньше наговорил — забудь. Этого как раз не будет.
Она наклонилась ближе:

— Из зеркал я узнала, что фламен чисто внешне к тебе благосклонен. И, - она теперь усмехнулась, - даже ко мне! Вроде отца даже собирается сегодня поздравить с моим вчерашним днём рождения — это я смогла понять. Ну а ты типа вообще герой, молодец-удалец.

Марк вздохнул с облегчением. Лу обняла его, поцеловала в висок:
— Ты у меня самый заботливый. Прости, что вчера рявкнула. И… прости за ошейник. Боюсь просто за тебя! Но будь осторожен. Не поддавайся на провокации там! - Марк кивнул:

— Постараюсь. – И добавил: - И дело не только в качелях! Ну не могу я тут бесконечно долго, может и всю жизнь просидеть в четырех стенах, не зная вашего города и всей вашей жизни, и чтобы ты была мне нянькой, - уж прости меня, Лу. Ну а вот эту противную штуку, - он указал на ошейник. – Какие бы хорошие слова на нем ни были бы написаны, я надеваю только ради тебя! – Она кивнула:

- Конечно же я не нянька, Марк. И я тебе доверяю, что ты сможешь не подвергнуться опасности, если будешь предельно осторожным и собранным, ну а эта «противная штука». – она потрогала ошейник, - ну тут же погладив и шею Марка выше него, - это служит для твоей защиты! - «Marcus Corinthius familiaris Lucretiae Flaviae — non servus, animus liber» - еще раз прочла она. – Ты под защитой семьи Флавиев! Вот что это означает. – Ну а мне сегодня придется заняться делами по дому. Поруководить общей уборкой дома и сада после вчерашнего грандиозного праздника! Да и еще, Марк. – добавила она. – Перстень с совой, которыми тебя наградили в Храме Марса не забудь надеть. Пусть Марс тебя хранит. – Марк надел его на средний палец правой руки. И на этом Лу вновь поцеловала его. Марк немного подумал о чем-то напряженно, и вдруг сказал:

- А ты знаешь, пожалуй я тебе сначала здесь помогу немного. А то я чувствую, что здесь тоже полно дел! - Тогда Лу сняла ошейник:

— Конечно же, милый. Покуда ты дома, а тем более работаешь, ты ни мгновения в нём не пробудешь. - Она сняла ошейник сама — медленно, будто боялась сделать больно. Провела пальцем по его шее там, где только что было железо, и добавила шёпотом:

— Но если захочешь выйти… обещай мне, что наденешь его сам. Он будет лежать на столике в саду. Хорошо? - Марк кивнул — коротко, но твёрдо:

— Хорошо. - Он таскал вёдра с водой, вытряхивал покрывала, переставлял столы в атриуме — молча, сосредоточенно, будто хотел доказать: «Я здесь, я полезен, я не обуза».

Он вышел в сад проверить качели. Всё в нём перевернулось! Он увидел, что верёвка была оборвана — чисто, как ножом. Две розы, которые они с Долием посадили вместе, лежали вырванными с корнем, лепестки растоптаны в грязь. Марк замер. Потом медленно оглянулся — и увидел следы: свежие отпечатки ног в мягкой земле у старой деревянной калитки, которой никто никогда не пользовался. Калитка была заперта на замок, но под ней — аккуратный подкоп в песчаной почве. Кто-то пролез ночью.
Марк позвал Долия, Вильмира, Япета. Все сбежались — в смятении, в гневе. Лу вышла последней — в лёгкой столe, волосы ещё растрёпаны после уборки. Увидела подкоп — и побледнела.

Долий молча присел на корточки, осмотрел следы:
— Не воры. Это провокация.

Вильмир кивнул — мрачно:
— Хотят выманить нашего Марка из дома. Или сломать.

Лу посмотрела на Марка — глаза полные страха:
— Марк… оставайся, - сказала она. - Пожалуйста. - Он покачал головой — спокойно, но твёрдо:

— Нет. Если я сейчас спрячусь — они победят. Я пойду за верёвкой. И посмотрю, что происходит в городе.

Все молчали.
Потом Лу медленно кивнула — как будто сдалась. Она отослала всех:
— Долий — пересади розы. Вильмир и Япет — засыпьте подкоп. Остальные — в сад и перистиль.

Люди разошлись. Сад опустел. Только они двое остались у разрушенных качелей. Лу подошла к столику, взяла ошейник. Протянула ему — пальцы чуть дрожали:

— Будь предельно осторожен, Марк… А может тебе лучше остаться дома? Чует моё сердце, тебя хотят выманить отсюда… Оставайся здесь! Это приказ. - Марк посмотрел ей в глаза — долго, без вызова, только с болью и решимостью. Голос его был тихим, но твёрдым:

— Позволь мне сейчас, наверное, впервые не послушаться твоего приказа. Уничтожением качелей эти негодяи нанесли оскорбление не только мне, но и тебе. Это наше с тобой. Наше маленькое счастье. Если я сейчас спрячусь навсегда — какой от меня будет толк и твоему отцу, и тебе?
Боги, надеюсь, теперь хранят меня. И Минерва, — он кивнул на статую в углу сада, — и Венера, и даже Марс. Перстень надену, и ошейник тоже — чтобы ты была спокойна. Разведаю заодно, что происходит в городе.
Это дело моей чести.

Лу молчала — мучительно долго. Потом шагнула к нему, обняла — крепко, до дрожи:
— Будь предельно осторожен… — прошептала она. — Я не переживу, если потеряю тебя.
- Марк обнял её в ответ — сильно, почти до боли:

— Я вернусь. Обещаю! - И вдруг улыбнулся — криво, но искренне, пытаясь разрядить напряжение:

— А если вдруг беспокоишься, то в ошейнике или без, я не убегу, конечно же… Я уже пробовал. Ноги не послушаются — упаду. Или сами понесут меня обратно быстрее, чем «Берега Италии» на всех парусах. - Лу рассмеялась — коротко, сквозь тревогу, и потрепала его по плечу:

— Дурак ты мой…

— Твой, — тихо ответил он. — Всегда. - Она отстранилась — вытерла щёки тыльной стороной ладони. Потом вдруг улыбнулась — сквозь тревогу, но тепло:

— Да, и к слову, Марк… не надо тебе бежать никуда, даже в мыслях, даже в шутку. Я тебе утром, когда изучала твою судьбу по зеркалам… увидела, что боги — и причём в твоём, греческом, а не римском восприятии — вполне благосклонны, что ты здесь со мной. Они не считают это позором для тебя, если ты вдруг беспокоишься об этом. Что до твоих родных… увы, я знаю об их судьбе почти ровно то же, что и ты. Тут я бессильна. Но из того, что разобрала… брат твой… Деметрий, кажется? Да, жив. И даже, насколько поняла, в самом начале делал попытки тебя разыскать — но безуспешные. Ты был ещё на каменоломнях. А теперь… кажется понял, что ты оказался в хороших руках. - Она улыбнулась — мягко, почти ласково. — Впрочем, если он или кто другой из твоих однажды найдёт тебя здесь — ты будешь свободен. Я обещаю. Приложу тогда все усилия… - Марк смотрел на неё — долго, молча. Потом тихо сказал:

— Свободен быть в первую очередь с тобой! - Лу рассмеялась — коротко, и потрепала его по плечу:

— Но главное — тебе не придётся бежать, если ты уж так шутишь о побеге. Впрочем…
— она призадумалась, посмотрела ему пристально в глаза и продолжила шёпотом:
— У тебя госпожа… но и подруга, надеюсь, лучшая, — предусмотрительная! Если однажды тебе вдруг станет совсем-совсем плохо, или ты почувствуешь себя беспомощным перед Судьбой, то я кажется знаю один способ… Но тебе пока о нём говорить не буду. Для этого ты в первую очередь должен стать сильным. Душевно сильным! Да и не надо тебе этого пока… - Она обняла его — крепко, прижавшись лбом к его лбу. — А теперь иди за верёвкой для наших качелей. Но помни: будь предельно осторожен. Я с нетерпением жду тебя дома.

Марк кивнул — молча, но твёрдо. Застегнул ошейник сам — медленно, глядя ей в глаза. Повернулся и вышел за ворота — один.

Про себя же Марк подумал: «Хочу не только её покатать на починенных качелях, но и сам здесь покататься. С Камнем. Под самим Ковшом! Ох, неспокойно у них здесь видать и неуютно — в их Риме».

Немногим раньше этого Гай сел в карету — и вместе с Астериксом направился к Сенату. Через двести шагов колесо закачалось. Астерикс остановил лошадей и осмотрел карету:

— Золотая заглушка пропала, господин! И такое впечатление, что кто-то залезал ночью. Когда вчера гости расходились, Вильмир, наш охранник увидел какие-то тени, которые метнулись к нашему забору сбоку от улицы. Он бросился за ними, крикнул, но тени быстро исчезли. В общей суматохе было непонятно, залезли ли они или нет. Но кажется, дело тут нечисто.

- Придется разобраться, но потом. – грустно покачал головой Гай. – Но махнул рукой и сказал: — Дойду пешком. - Он пошёл быстрым шагом, опоздал на четверть часа.

В Курии голосование шло. Корнелий сидел рядом с Флакком и о чем-то перешептывался с ним. Гай проголосовал за пять легионов для Сицилии, добавил:
— Мятеж надо подавить. Но… не перегнём ветвь сицилийской оливы. Пусть милосердие не забудется.

Из аквиниевского сектора раздалось ехидное:
— А может вы главное к себе хотите милосердия, опаздывающий вы наш сенатор? - Зал засмеялся. Гай не обернулся.

После голосования Флакк подошёл:
— Господин Флавий, прежде всего — моё глубокое сожаление в связи с поломкой вашей кареты. Утром такое случается… Рим полон воров. – И потом произнес громче:

— Поздравляю со вчерашним днём рождения вашей дочери! Да будут её годы блистательны. Да благословит её Марс. – И сбавил голос до шёпота и ухмыльнулся:
— Лутросис… господин Флавий. Да пребудет он с вашим домом. – Флавий вздрогнул. - А вашему подопечному Марку, - продолжил фламен, — горячий привет. Да, гордый дух греческих героев, понимаете ли. Ну и мне, - многозначительно продолжил Марциалис, - оно в некоторой степени знакомо. Восхищён его преданностью!

Гай бросил взгляд на Корнелия — горестный, тяжёлый. Корнелий отвёл глаза. - Гай поклонился:
— Благодарю вас, достопочтенный фламен Марциалис. – И обратившись к Корнелию, продолжил. – И вас… Корнелий Тулий. Вы, - Флавий насмешливо и снисходительно взглянул на него, - настоящий друг! И даже лучший друг всех, - дополнил он, переводя взгляд то на него, то на Флакка. – Лучший друг всего Рима, верно? Который будет стоять, покуда будет знать от вас всё! – Корнелий сильно смутился, глаза его забегали, и он заговорил суетливо и взволнованно:

- Но… я лишь хотел защиты для Рима! И помощи богов! Всех богов… Сицилия, господин Флавий! Оттуда идет зараза. Болезнь слишком сильна, понимаете? …И отрок… несчастный отрок. – Корнелий опустил глаза. – Нет, он сам вряд ли осознает, но понимаете, это всё может быть очень опасно. Простите меня! …Гнев богов…

- Ну конечно же гнев богов! – с сарказмом ответил Гай. – И дай нам Юпитер помощи от всех богов, - правда, достопочтенный фламен? – повернулся он к тому. – И пусть все защитят нас от отрока! – кивнул он головой и ему и Корнелию. – Великая угроза от 13-летнего отрока всему великому Риму! Неслыханная со времен Ганнибала.

- Спартака! – многозначительно поспешил вставить Корнелий. – Гай меж тем промолчал и почти шепотом обратился к фламену:

- И от отроковицы, наверное, тоже, великий Марциалис? Но сердечное спасибо вам за поздравления ей, - Флавий снова слегка поклонился ему, - Ну а великий Марс да наставит ее на путь истинный. И Минерва еще, и вот Венера, со вчерашнего дня. Ну а там и мое отцовское воспитание… если сил конечно хватит. – взглянул пристально на Флакка, и на мгновенье поднял глаза вверх. - И насколько жив буду! – затем резко повернулся к Корнелию, и как будто продолжил что-то прерванное:

- Спартак, значит? – он медленно вздохнул, и задумался, как будто взвешивал каждое слово, прежде, чем выпустить его в воздух. – Ах да, Спартак…— повторил он тихо, почти задумчиво, но в голосе уже звенела сталь. —Шестьдесят тысяч рабов, легионы Красса и Помпея, два года войны. Всё из-за того, что римляне слишком долго делали вид, будто цепи — это не цепи. И слишком часто твердили тем, кто в цепях: «Dura lex sed lex». Суров закон, но закон. Он чуть наклонил голову — будто прислушиваясь к эху этих слов в пустеющей Курии. — Ровно то же самое недавно звучало и в Сицилии. Вы слышали? «Dura lex sed lex». И вы видите результат. – он вновь перевел глаза на фламена:

- И именно вы, великий Марциалис, совсем недавно здесь в Сенате торжествовали победу над тем, кто так неразумно произносил эти слова, и кто так свирепо наказывал отрока за хлеб старику! – и именно вы говорили: «Справедливость свершилась», когда речь зашла о горящей усадьбе Помпония, - стены Сената помнят это. – Флакк раскрыл рот, но не знал, что и ответить. – Меж тем, Гай развёл руками — жест почти театральный, но глаза оставались холодными. Он посмотрел теперь на Корнелия, долго, без улыбки:

— А что до Спартака, то он хотел свободы для всех и сразу. Несбыточная мечта, конечно. Такая же, как сейчас у многих опять-таки в Сицилии. А мой Марк… — он улыбнулся — тонко, почти печально, — хочет свободы только для себя. И для моей дочери. И если вы, дорогой мой Корнелий, боитесь, что он станет новым Спартаком, то вы сильно переоцениваете мальчика. И сильно недооцениваете меня! – он посмотрел на Корнелия в упор, и продолжил почти шепотом. – И кажется неправильно истолковали моё гостеприимство! - Корнелий также открыл рот — но Гай теперь не дал ему вставить слово. Он повернулся к жрецу:

— Ну а вы, достопочтенный фламен, говорите, что боги желают ей только добра? Тогда почему же ваши боги так радуются, когда дети сенаторов ходят в страхе? Почему они убегают с ваших проповедей, а потом от страха же не могут вымолвить и слова? Или это уже не боги, а просто… люди в белых тогах? - Тишина повисла тяжёлая, как перед грозой. Гай поклонился — коротко, почти насмешливо:

— Разрешите откланяться, господа. У меня действительно проблемы с каретой. А моё отцовское воспитание… — он сделал паузу, посмотрел на них обоих, — …распространится и на Марка. Клянусь всеми богами! - Он развернулся и пошёл к выходу — спина прямая, шаг уверенный. За ним осталась тишина, в которой ещё звенели его последние слова. Флакк и Корнелий стояли молча — первый с застывшей улыбкой, второй с глазами, которые бегали, как у человека, только что понявшего, что перешёл черту.

…А в это время Марк был избит, и что есть силы, бежал в сторону дома на Целлии, спасаясь от злобных преследователей, - мальчишек и взрослых, сыпавших при этом оскорбления и по адресу Лукреции.

16.2

А дело было так. Марк пришел на рынок. Купил крепкую льняную веревку у торговца, за пять сестерциев. Смотал ее и положил себе во внутренний карман туники. Там, где раньше носил Камень. Лу заботливо сделала там карман. Камень же, как и договорились, пока остался дома у нее.

- Эй, парень, какими судьбами? – услышал он резкий отрывистый голос у себя за спиной. – Перед его лицом выскочил невысокий коренастый легионер в шлеме, видимо приставленный сюда охранять торговые ряды. За спиной у того, на деревянных ящиках из-под яблок восседал… тот самый, давно знакомый Марку человек в плаще, с которым он сцепился близ Остии. Тот сидел с полузакрытыми глазами, неподвижно, обратив лицо на спину легионера, и из-за нее и на Марка, и делал вид, что медитировал.

- И даже не узнаешь меня, …Марк из Коринфа? – отчетливо и высокомерно произнес легионер. – Я Фуск. Или забыл меня? – Марк вздрогнул. – А чего ты так испугался? – продолжил наступать на него Фуск, схватив за предплечье. – Или ты забыл, что тебе фламен велел приходить ко мне сюда? Опаздываем-опаздываем, дружище. Ты уже с утра должен был бы быть здесь.

- Пусти меня! – крикнул Марк, и вырвал руку.

- А, ну понятно-понятно, - Фуск сплюнул в сторону и ткнул пальцем в ошейник Марка. – Всё-таки окольцевала тебя твоя богиня? — Запомни, дружище! Ты ей надоешь рано или поздно, и она тебя предаст. И продаст! Арены тебе всё равно не избежать. Она конечно придёт, как водится, поболеть, но изящный большой пальчик всё равно вниз опустит, так и знай. Знаю я её… и вообще всех наших женщин, ну почти всех, они такие.

Марк рявкнул:
— Ты лжёшь, мерзавец!

— Что ты тявкнул, греческий щенок? – зашипел Фуск, схватив Марка за ворот туники.
– Марк попытался рвануться из его рук, вспомнив предупреждение Лу. Но тут к ним обоим степенно и с важным видом подошел будто проснувшийся человек в плаще и положил руку на плечо Фуску:

- Вы поаккуратней, центурион. Поглядите, что у него на ошейнике написано, чей он. Флавии… сенатор Флавий – это не шутка. Пока не шутка. – И тут же обратившись к Марку:

- Доброго здравия, отрок. – И взял его руку, на средний палец которой был надень перстень с совой – символ храма Марса, и поднял ее. – Марк оцепенел и не пытался сопротивляться. – Марс передает тебе привет и благословение, отрок. Зря ты пренебрегаешь советами мудрого фламена Марциалиса. – кивнув Фуску: - отойдите немного в сторону, центурион, последите, что вокруг. Дайте нам поговорить с отроком. – И шепнул на ухо Фуску, так чтобы Марк не слышал: - ваших здешних ребят разыщите, центурион. Они нам сейчас пригодятся… И, положив Марку руку на плечо, отвел его в сторону, под навес одного полупустующего прилавка, где пахло соленой рыбой, поскольку раньше там продавали именно ее. – Человек в плаще властно указал Марку присесть на скамейку:

- И всё-таки, давай поговорим, отрок. Марс хочет услышать тебя. И ни он, ни я не причиним тебе вреда. – Марк сжался в комочек и бросил на человека в плаще недобрый взгляд:

- Что вы всё хотите от меня?

- Всего лишь передать поздравления и хорошие слова твоей… девочке… в красной теперь столе, верно? И ее замечательному отцу, твоему господину и благодетелю. Как его здоровье?

- А какое вам собственно дело? – ответил Марк.
Человек в плаще вздохнул — будто разочарованно:

— Ладно, ступай себе с миром, отрок. У тебя видно важные дела. - И ехидно, почти ласково добавил:— Ты, я вижу, верёвку для качелей купил, чтобы качать свою… богиню? Качели ваши похоже сегодня оборвались? Или вчера? О, понимаю-понимаю, какая жалость. Но советую тебе быть очень осторожным. Предельно осторожным, отрок! Рим — это такое место, где в грязи поскользнуться можно. У нас, да простят нас боги, часто на улице не убрано бывает — много грязи вокруг. Ну а в толпе тем более поскользнуться недолго. Либо в маленьких тесных переулочках. И тогда боюсь, дорогой мой отрок, не слушающийся старших, тебе качели не скоро доступны будут…Марк встал резко с места и поспешил пойти — ноги дрожали, но он заставил себя идти ровно.

Он боязливо оглянулся назад. Человек в плаще, к его удивлению, стоял во весь рост как вкопанный — с полузакрытыми веками, уставленными всё равно на Марка. Губы его что-то беззвучно шептали — видимо какие-то заклинания.

Фуск же меж тем рядом оживлённо разговаривал с каким-то рослым и жилистым верзилой — одетым то ли как плотник в фартуке, то ли в какой-то грязной накидке, как бродяга. Марк решил особо не присматриваться ко всем этим странным и неприятным персонажам. Он поспешил смешаться с толпой и выбраться с рынка — сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Марк выскользнул из-под навеса, стараясь не бежать сразу — это было бы слишком заметно. Он заставил себя идти быстрым, ровным шагом, как будто спешит по делу. Толпа на рынке была густой: торговцы выкрикивали цены, женщины торговались, дети носились под ногами, кто-то толкал корзину с рыбой, и запах солёной скумбрии и жареного нута смешивался с пылью и потом. Он нырнул в эту толпу, как в воду, и начал пробираться к выходу — туда, где начинались улочки, ведущие вверх, к Целию.
Он не оглядывался — боялся, что если оглянется, то увидит их глаза и потеряет последние силы. Но чувствовал: они идут. Не ускоряя шаг, не крича, не толкаясь — просто идут. Синхронно. Как будто на марше. Сначала это был только тот рослый верзила в грязной накидке — шагал метрах в пятнадцати позади, не ближе, не дальше. Потом к нему пристроился ещё один — ниже ростом, худощавый, с тёмной кожей и короткой курчавой бородкой, похожий на мелкого торговца финиками или шафраном с южных краев. Они не разговаривали, не переглядывались — просто шли. В ногу. Как легионеры, только без доспехов и без знамён.

Марк свернул в узкий переулок — тот, что вёл мимо старой цистерны. Там было тише, меньше народу. Он ускорил шаг. За спиной — шаги. Всё те же. Ровные. Неотвязные. А потом началось. Слева, из тёмной подворотни, выскочил мальчишка лет тринадцати — грязный, босой, с всклокоченными волосами. Присоединился к верзиле и южанину — не сказав ни слова.

Справа, из двери заброшенной лавки, вывалился ещё один — постарше, с кривой палкой в руке. Потом третий — из-за угла, четвёртый — из-за кучи мусора. Они не кричали сразу. Просто шли. Но с каждой секундой их становилось больше. Семеро. Восемь. Девять. Десять. Мальчишки разных возрастов — от десяти до шестнадцати, но все с одинаково злым, голодным блеском в глазах. Как стая. Марк побежал! Сначала — трусцой. Потом — быстрее. Ноги сами несли. Он слышал за спиной топот — уже не ровный, а рваный, азартный. И вот тогда они закричали. Голоса налетели, как стая ворон:

— Эй, коринфский щенок! Куда бежишь?
— Твоя богиня не спасёт!
— Молоссова сучка!
— Беги к ней, беги!
— Она тебя всё равно продаст!
— На арену! На арену!
— Марс любит кровь!
— Греческий мусор!

Марк свернул в очередной переулок — узкий, заваленный мусором и битой черепицей. Нога зацепилась за камень — он чуть не упал. Сердце билось в ушах. Топот за спиной приближался. Он оглянулся — всего на миг.

Верзила и южанин шли впереди, мальчишки растекались по бокам, как крысы. Один из них — самый маленький — уже размахивал обломком доски. Марк рванул вперёд — из последних сил. Переулок вывел к старой лестнице, ведущей вверх, к Целию. Он взлетел по ступеням — дыхание рвалось, в груди жгло. Сзади раздались крики:

— Лови его!
— Не дай уйти! — Он наш!

Марк упёрся спиной в стену дома — холодный камень впился в лопатки, как предупреждение. По бокам — глухие заборы, выше человеческого роста, без щелей. Между левым забором и стеной — узкая трещина, заросшая колючим кустарником. Протиснуться можно, но не быстро, не аккуратно, не сейчас. Толпа уже была в пятнадцати шагах — топот, хриплое дыхание, злые выкрики. Кто-то в задних рядах выкрикнул в спину особенно мерзкое ругательство про «сучку Молосса». Марк отломил свисавшую с забора доску — старую, потемневшую, с ржавым гвоздём на верхнем торце, чуть изогнутым, как клык. Развернулся.

Перстень с совой на среднем пальце вдруг стал необычайно холодным — ледяным, тяжёлым, будто сдавливал кость. Марк сорвал его, сунул во внутренний карман туники — туда же, где лежала верёвка. Моток льна вдруг показался тяжелее — не просто шнур, а что-то знакомое, родное, как будто Камень, который остался дома у неё, сохранил свой отпечаток. Марк инстинктивно сжал его снаружи — и тут же ему показалось: солнечный зайчик скользнул из-под тени переулка по освещённому солнцем мутному стеклу наверху дома. Мелькнул — и исчез.

И сразу — как волна — её утренние слова, сказанные вскользь, почти невзначай: «Брат твой… Деметрий… жив. Искал тебя… но безуспешно. Ты был ещё на каменоломнях. А теперь… кажется понял, что ты оказался в хороших руках». А потом в бешено кружащиеся мысли в мозгу почему-то стали проговаривать имена: Перикл. Ставрос. Александрос. … Мысли будто встали на паузу… Дем! … Снова пауза… Лу!!! И Марку показалось, будто все они встали рядом — плечом к плечу. Невидимая маленькая армия. Впереди — как стяг — чёрные развевающиеся волосы… её! И Марк вдруг добавил себя в эту армию: «И я… Марк из Коринфа». И вдруг — в голове раздался знакомый голос. …Нет, не её, на сей раз, а… Перикла. Тот самый, чуть хрипловатый, с насмешливой интонацией, как тогда, в Коринфе, когда они учились драться палками на пляже: «Марк, ты не вяленая рыба, а рыба-игла! Вместе с твоими вытянутыми руками и доской — бросок вперёд и пронзает!» Марк даже моргнул — как будто Перикл стоял рядом и хлопнул его по плечу.

Все эти мысли мелькали в голове Марка буквально за секунды! За которые он сосредотачивался, спина становилась прямее, руки держали доску тверже, дыхание становилось ровнее, челюсти сжимались в холодном гневе, а глаза приобретали стальной блеск!

А ещё ему почудилось, что до сих пор немного обтягивающий шею ошейник как будто перестал чувствоваться, но при этом вокруг его шеи он ощутил несколько… он насчитал четырнадцать лёгких толчков, как будто кто-то пальцем печатал по буквам: L-U-C-R-E-T-I-A F-L-A-V-I-A.

Зайчик будто скользнул теперь по его лицу, и ниже — там, где он уже не видел, но спереди, чуть ниже обзора, как по полукругу, кажется стало исходить какое-то сияние. И сзади, по-видимому, тоже! Ошейник стал знаком свободы».

Теперь он спокойно и твёрдо глядел вперёд, на приближающихся преследователей, с искажёнными от злобы лицами, на которых, впрочем… не было человеческих лиц. И Марку на мгновение подумалось: а они ведь казались бы так похожи, чисто внешне, на его кенхрейских друзей — с их загорелыми лицами и чёрными, нечёсаными волосами, с той же зачастую босоногостью и бедной одеждой, и… ОНИ! Но в то же время, между его родными юными братьями-рыбаками, привыкшими к труду и выросшими у моря, с его духом свободы и благородными устремлениями, и этой стаей… хищных крыс из римских подворотен — ничего общего! Они уже не были детьми. Они стали теми, кем их делали взрослые подстрекатели, сеющие ненависть и влекомые интригами и жаждой наживы.

Толпа меж тем стремительно скользила ближе — как стая бродячих псов, как потревоженная лесная гадюка:
— Стоииишь? Дрожиииишь, греческий ублюдок! — Лутросис… Лу-тросис, да, сицилийский доходяга? Почему ты не сдох? А теперь не поможет, нет! - Марк вздрогнул: «Откуда это у них?» - Ярость вспыхнула.

Прямо в лицо полетел камень — мелкий, но острый.
Марк ловким движением отбил его доской — гвоздь звякнул о камень, искры полетели. Следом — южанин (тот самый, низкорослый, с коротким ножом в руке) бросился вперёд и ударил острым ботинком по щиколотке Марка.
Хруст — резкая, ослепляющая боль. Марк охнул, но не упал. Он огрел южанина доской по плечу — гвоздь чиркнул по коже, тот взвыл, отшатнулся, нож выпал из руки. Толпа взревела — как зверь, которому наступили на хвост.

Но у них тоже были доски. Верзила — тот самый, с которым разговаривал Фуск, — шагнул вперёд. В руках у него была короткая, крепкая доска — почти дубина. Он ухмыльнулся — зубы блеснули в полумраке переулка. Марк скрестил с ним «мечи» — доска о доску. Гвоздь в доске Марка звякнул о дерево верзилы — искры, щепки, глухой удар. Верзила отмахнулся — Марк увернулся, но край доски задел плечо, кожу обожгло. Марк ответил — доска свистнула, гвоздь чиркнул по руке верзилы. Тот зашипел, отшатнулся.

Толпа на миг замерла — но только на миг. Марк рванул в щель — колючки рвали кожу, цеплялись за тунику, но он протиснулся. Вырвался на склон. Побежал вверх — к холму, к дому. А в голове — всё те же имена.

И ощущение, что она где-то там, наверху, думает о нём так сильно, что её мысли доходят — как солнечный зайчик, как холод перстня, как тяжесть верёвки.

Он бежал — и вдруг увидел впереди обрыв. Низкий каменный заборчик. За ним — крутой склон вниз, к нижним улочкам Целия. Толпа настигала. Раздались крики:
— Лови его! Он наш!

И вдруг — из задних рядов, почти детский, но уже надломленный голос:
— Ребята, а чего это мы все за ним одним гонимся? Недостойно как-то. Чего он нам сделал на самом деле? Погонялись и хватит. Это был курчавый мальчишка — возраста Лу, лет двенадцати-тринадцати, худенький, с большими тёмными глазами. Он стоял чуть в стороне, не кричал, как остальные, а смотрел на Марка с растерянностью. Верзила рявкнул на него:

— Заткнись, щенок! – И толпа ринулась дальше.

Марку ничего не оставалось делать, как опереться рукой о парапет и перемахнул вниз… Нога ударилась о землю первой — хруст, боль взорвалась, как молния. Он упал, перекатился по склону — камни, трава, пыль.

Верёвка вывалилась из кармана, покатилась рядом. Сознание помутилось.
Последнее, что он увидел — солнечный зайчик на стене дома наверху… и тень Лу, которая как будто стояла там, на холме, с растрёпанными волосами и красной столой. Потом — темнота.

Толпа остановилась у края обрыва — кто-то выругался, кто-то засмеялся. Верзила сплюнул вниз:
— Сломал себе ногу, греческий щенок. Теперь точно не убежит. - Они развернулись и пошли назад — медленно, удовлетворённо, как стая после удачной охоты.

- А вдруг он умрет? – чуть не заплакал курчавый мальчик. – И все-таки, за что мы его?

- А это не твоего ума дела, сопляк! – верзила поднес к его лицу кулак. – Нам серьезные люди за него неплохих денег дали. – и замахнулся на него. – Курчавый мальчик хотел побежать, но его тут же удержали и повалили наземь. Верзила подошел к нему и схватил за горло: - хоть слово скажешь, убьем! – и остальным:

- Спускаемся живо вниз, за щенком!

Но тем временем, внизу, там, где лежал Марк, образовалась толпа из местных жителей, - плотников и кузнецов. Высокий, коренастый кузнец склонился над юношей, бережно взял на руки и поднял. Другой человек, кажется плотник, поднял валявшуюся рядом веревку, запихнул Марку за пазуху. Меж тем ватага спустилась и хотела было погнаться, выглянув из-за поворота, но увидев человек 10 местных плотников, кузнецов и их жен, поспешили ретироваться.

- А ну пошли вон, сыны крыс! – рявкнул на них высокий кузнец, державший Марка на руках. – Вы видели, что вы с ним сделали? – Несколько мужчин тут же погнались за хулиганами, но те поспешили разбежаться врассыпную.

16.3

Марк лежал внизу — нога вывернута под неестественным углом, кровь из рассечённой брови текла по лицу. Вскоре внизу, у подножия склона, собралась толпа из местных — плотники, кузнецы, их жёны.
Высокий, коренастый кузнец Бар-Давид склонился над юношей первым. Прочитал на ошейнике: «Лукреция Флавия. Не раб, а друг». Тихо выдохнул:

— Это же отрок Молосса… тот самый, что качели чинил с Лу. - Жена Бар-Давида, невысокая женщина с быстрыми глазами, подошла ближе, посмотрела на ошейник и улыбнулась:

— Ты погляди, дорогой… «не раб, а друг». Это ж только она могла написать, и даже не сенатор, отец её… Да хранит его наш Господь, даром что он язычник.
Бар-Давид бережно поднял Марка на руки — тот был лёгкий, почти невесомый от потери крови и жара. Марк почти всё время молчал — только стонал тихо, сквозь зубы. Иногда, когда сознание прояснялось на секунду-две, он шептал: «Лу».
Бар-Давид нёс его вверх по склону — к Целию, к дому Флавиев. Рядом шли ещё несколько человек — плотник, кузнец помоложе, две женщины. Марк иногда открывал глаза — видел, что преследователей нет, что его несут свои — и тихо, почти неслышно, пробормотал: «Лутросис».

Жена Бар-Давида улыбнулась уголком рта:
— Держись, малыш. Сейчас будешь дома.

На подходе к воротам Бар-Давид постучал — громко, настойчиво.
Ворота открыл Вильмир — за ним сразу появился Япет. Япет шагнул вперёд, коротко обнял Бар-Давида по-братски — оба «восточные люди», оба пожилые, оба знают друг
друга поверхностно, но по-доброму.

— Бар-Давид? Что случилось?
— Ваш отрок… ранен. Ногу сломал. Несли с рынка.

Долий вышел следом — увидел Марка на руках кузнеца и сразу принял его на свои — осторожно, как ребёнка.

Марк шевельнулся — слабо, но осмысленно. Глаза приоткрылись — мутные, но уже не совсем пустые. Он увидел знакомые лица — Долия, Вильмира, Япета — и тихо, почти неслышно, пробормотал:

— Шир ла-маалот… эса эйнай эль hе-hарим… ме-аин яво эзри…(«Песнь ступеней. Возвожу очи мои к горам: откуда придёт помощь моя?»).  —Это была первая мысль, что пришла в пробуждающийся ум: молиться Марсу язык не поворачивался, Венера и Минерва слишком сливались с Лу, а «Лутросис» уже было изгажено врагами. Оставался только далёкий «единственный» Бог от деда — Тот, Кто над всеми. - Бар-Давид услышал — и сразу, от неожиданности, улыбнулся широко, тепло:

— О, ты оказывается тоже из наших, малыш. - Но тут же добавил, уже серьёзно и спокойно:

— Но мы бы и так помогли. Ты — человек Молосса. Ранен негодяями. А это для нас главное. - Марк ничего не ответил — глаза закрылись снова.

Но в уголках губ мелькнула слабая, почти незаметная улыбка.

В этот момент в атриум выбежала Лу — бледная, с растрёпанными волосами. Увидела Марка — кровь, вывернутую ногу — и замерла. Глаза наполнились слезами, но голос остался твёрдым:

— Ливия! Мази, чистые тряпки, холодную воду — быстро! Долий, подложи ему под ногу подушку повыше.

Она бросилась к ложу — села рядом, взяла руку Марка в свою, прижала к щеке. Пальцы её дрожали — она наклонилась и быстро, но нежно сняла с него ошейник, как и обещала когда-то:
— Всё, всё, милый… дома ты свободен.

Бабушка Лутация всплеснула руками — вышла из перистиля, увидев Марка:
— О, боги, мальчик мой!

Бар-Давид и его жена поклонились — легко, но искренне:
— Здравствуйте, госпожа Лукреция. Напали на вашего мальчика. Жаль, мы раньше не успели отреагировать. - Лу кивнула — слёзы текли по щекам, но она держалась:

— Спасибо вам… всем вам. Оставайтесь, пожалуйста. Выпейте воды, отдохните.

В этот момент в атриум вошёл Гай Флавий — только что вернулся из Сената. Астерикс шёл за ним — заглушка уже была вставлена (запасная лежала в карете, пока Гай был в Сенате, Астерикс починил всё быстро и молча). Гай увидел Марка на ложе — кровь, ногу, Лу в слезах — и лицо его мгновенно потемнело:
— Что случилось? — голос Гая был тихим, но в нём уже звенела сталь. - Астерикс шагнул вперёд:

— Господин, на рынке… напали на Марка! Ногу сломал! А ещё… заглушку от кареты отвинтили ночью. И в саду — качели оборвали, розы вырвали. Подкоп под калиткой. - Гай сжал кулаки — так, что побелели костяшки. Он посмотрел на Марка — потом на Лу
— потом на Бар-Давида и остальных. Голос его стал твёрдым, но спокойным:

— Спасибо вам, что принесли его. Астерикс — беги за Асклепиадом! Скажи, что это срочно. Я сам заплачу, сколько нужно. - Астерикс кивнул и выбежал. - Гай подошёл к ложу — опустился на колено рядом с Лу. Взял руку названного сына — осторожно, но крепко:

— Держись, мой мальчик. Мы все здесь. Ты дома.
Вскоре, вместе с Астериксом пришел доктор Асклепиад, грек, (бывший легионер, лечил Гая раньше) вправил кости, наложил лубок:

— Месяц покоя. – сказал он.
Но как-то странно посмотрел на лежащий рядом, на столе перстень Марса:

- Ты зачем снял его, отрок? Он бы тебя защитил там!
- Не уверен. – вяло ответил Марк. – Он каким-то тяжелым и давящим стал.
- Надень теперь, - я бы тебе настоятельно посоветовал, и как лекарь в том числе. – строго сказал Асклепиад. – Это тоже поможет выздоровлению. – Стоявший рядом Гай пожал плечами и у него вытянулось лицо.
- Что ж, все боги жаждут этого, твоего выздоровления. Пожалуй, стоит надеть. – Марк нехотя надел.

Когда доктор ушел, Гай увел дочь в перистиль и вкратце рассказал ей обо всём, что случилось в Сенате. Про Флакка, его поздравления «вашей блистательной дочери Лукреции» передал, - которое явно было с каким-то подтекстом. Рассказал про Корнелия и его странное поведение. Про украденную заглушку. И сказал ей, строго, но с печалью:

- Ты знаешь, дочь… не играйся при НИХ с зеркалами! Даже чтобы защитить Марка. Ты только разозлишь их. Они тебя не поймут. И Марку скорее это навредит. Правильно сделала, что надела на него ошейник. И лучше было бы все же не выпускать его одного. И еще. Когда он поправится, нам следует отправиться в Байи. Там поспокойнее. Ну и лето скоро! – улыбнувшись, добавил он. Ну а потом… - Отец задумчиво посмотрел в окно. – Там хорошая Школа Матрон есть! Едва ли не единственная в Риме… в Большом Риме, для девочек. Я хочу, чтобы моя дочь получила образование! – Он поглядел куда-то вдаль, как будто в сторону Сената, и решительно взмахнул кулаком: - вопреки им всем, - образование! – И добавил, более весело: - ну и будешь, при возвращении домой, твоего котёнка тоже чему-нибудь учить. Рассказывать ему про математику, астрономию, - он улыбнулся, - вот про Ковш, ваш любимый. Про Еврипида, Гомера, Цицерона.

Лу улыбнулась — сквозь слёзы:
— Он уже учит меня… быть храброй. - Гай обнял её — крепко, по-отцовски:

— Вы оба учитесь друг у друга. И это — лучшее образование.

Следующие дни Марку стало лучше. Он ходил по дому, опираясь на Лу и Ливию. Поначалу стеснялся этого, но они веселили его шутками про раненых героев Троянской войны.

Лу:
— Ну что, герой? Как Ахилл, когда его Патрокл нёс? Или как Эней, когда Анхиз на плечах?
Ливия подыгрывала:
— А я — как Гекуба, только молодая и сильная! Держись, Марк, мы тебя не уроним!
Марк сначала краснел до ушей, потом засмеялся:
— Вы у меня как две амазонки. Только без топоров. - Они выходили в атриум — медленно, шаг за шагом.

Лутация приносила пироги:
— Ешь, мой мальчик.

Через день в Сенате Флакк подошёл к Гаю — громко:
— Господин Флавий, глубоко опечален тем, что случилось с вашим подопечным. Виновные будут наказаны. И те, кто украл заглушку… скорее всего, одни и те же.

— Как-то странно всё это, — сухо ответил Гай. — И почему-то лишь на наказания задним числом вы так сильны, господин фламен. А нельзя ли так помолиться Великому Марсу, чтобы он всяких мелких и крупных злодейств не допускал наперёд?

- Мы можем лишь просить богов оказать нам милость, господин Флавий. Ну а все остальное решают уж они, - ответил Флакк и поспешил удалиться в свою ложу в Сенате.

Через несколько дней Квинт пришёл к Флавиям — один. В руках — два старых костыля и небольшой свёрток.
— Добрый день… госпожа Лукреция. Добрый день, Марк. - Лу улыбнулась — устало, но искренне:

— Квинт… проходи. - Квинт поставил костыли рядом с ложем Марка:

— Это от отца. Он лежал так же когда-то. Выздоравливай. - Марк кивнул — слабо, но с благодарностью:

— Спасибо. - Квинт протянул свёрток Лу:

— Чтобы ты не грустила. Мы друзья. - Лу развернула — это окзался тонкий льняной платок кремового цвета. В углу — вышитая крошечная звезда, как в их Ковше. Нитки голубые, простые. Глаза Лу заблестели:

— Спасибо, Квинт. Она очень красивая. Передай Фелиции мой сердечный привет. - Квинт посмотрел на Марка — долго, серьёзно:

— Ты не раб, Марк. Раб бы убежал и не стал бы сражаться с этой сворой. - Марк улыбнулся — криво, но искренне:

— Я не убежал. И не убегу. - Квинт кивнул — с уважением:

— Береги её.

Лу проводила его до дверей:
Квинт, тихо, глядя ей в глаза, с лёгкой, но грустной улыбкой промолвил:
— Передам Фелиции привет… обязательно. – Голос стал чуть ниже:

- Лукреция… ты не находишь всё это немного… странным? Тебе уже двенадцать. А он… он храбрый, да. Он даже герой. Но он всё-таки коринфский отрок, попавший в цепи пиратов. Я ему говорил, и тебе говорюл — он не раб по праву. Но… - Квинт продолжил ещё тише, перейдя на шёпот: -

- Он не должен быть твоим котёнком. Не потому что он плохой. А потому что… Рим — жестокое место. И если он останется здесь слишком близко к тебе, это может плохо кончиться. И для него и для тебя. – Лу ответила тихо, но твёрдо:

— Он не котёнок. Он мой друг. И мой… спаситель. И я не боюсь Рима, если он рядом.
- Квинт улыбнулся — горько, но искренне:

— Тогда береги его. И себя. - Он поклонился и вышел.

Вечером Квинт вернулся домой. Отец, сенатор Корнелий Тулий сидел в атриуме — при свете масляной лампы, руки на коленях, пальцы теребили край тоги.
— Отнёс? - Квинт кивнул — коротко, но голос уже дрожал:

— Отнёс. Он поблагодарил. Лукреция тоже. Она улыбнулась. Настоящей улыбкой. Но не той, которой обычно улыбается мне. - Корнелий выдохнул — будто с облегчением, но не до конца:

— Хорошо. Пусть поправляется. И забудем об этом. Но с возвратом! - Квинт замер — как будто его ударили:

— С возвратом? Ты серьёзно? - Корнелий кивнул — твёрдо, но без взгляда в глаза:

— Да. Костыли — это жест. Не извинение. Не признание. Просто… помощь. Чтобы всё осталось как было. - Квинт шагнул ближе — голос задрожал сильнее:

— Как было, говоришь? Ты сказал Флакку про Марка! Про то, что он «опасен». Про то, что он «греческий раб», который «слишком близко к дочери сенатора», так? Из-за тебя его чуть не убили! Из-за тебя его гоняла толпа. Из-за тебя он сломал ногу и чуть не умер внизу, на склоне. А ты говоришь — «забудь с возвратом»? Нет, отец, так не пойдет. - Корнелий наконец посмотрел на сына — глаза были печальные, но голос твёрд:

— Марк опасен! Да-да-да, опасен. Конечно, это был несчастный ребенок, а теперь благородный отрок, и он в этом не виноват. Но – носитель того бунтарского духа в Сицилии, хочет он этого или не хочет, и вообще всё-таки грек и раб, как ни прискорбно. Вот либо отпустить, либо куда-нибудь на работы! Но они, - и сенатор Флавий и Лукреция заигрались в благородство и жалость.

- Это их дело, отец! Нам-то что до всего? А насчет чтобы доказать, что он не раб по праву, я это говорил и ей, и ему! Ну а в остальном, нам-то что? Но чтобы его потом запугивали и спускали на него всякий сброд, это вообще… боги могут проклясть, …ой, не хочу тебе дерзить, отец!

- Я защищаю семью! – с гневом ответил Корнелий. – Нашу семью! Ты о ней подумал? О матери, обо мне, о брате Вергилии! Флакк — это не шутки. Он уже подбирается к нам. Если бы я промолчал — он бы нашёл другой способ. А так… я дал ему то, что он хотел услышать. Чтобы он отвлёкся. - Квинт сжал кулаки так, что побелели костяшки:

— Ты дал ему имя Марка. Ты дал ему повод.
Он выдержал. Он не убежал. Он дрался с этой сворой — один, с доской против десятка. А ты… ты предал его. Хотел ты или не хотел этого! И меня.
И… Лу. - Корнелий встал — медленно, тяжело, будто ноги не слушались:

— Лу… — он почти прошептал. — Она выбрала его. Не тебя.
Ты это понимаешь? - Квинт замер — как будто получил удар в грудь. Глаза заблестели. Потом тихо, но с такой болью, что Корнелий невольно отвёл взгляд, ответил:

— Понимаю. И не виню её. Она выбрала того, кто встал за неё. Кто не убежал. Кто не продал её за безопасность. А я… я пока умею только ждать. И проявлять благородство. Может быть, она это оценит. А может — нет. - Он сделал паузу — голос стал тише, почти шёпотом:

— Но… ты знаешь, Фелиция… мне даже, пожалуй, ближе. Она живая. Весёлая. Не чурается света. Лукреция… она как ребёнок. Со своими розами, качелями, светлячками, зеркалами… и греческими котятами, - с досадой добавил Квинт. - Славными котятами, но… ребёнок! Себе на уме. - Корнелий смотрел на сына долго. Потом тихо спросил:

— Тогда зачем ты пошёл к нему? Зачем отнёс костыли? - Квинт поднял глаза — в них была боль, но и решимость:

— Потому что он не раб! Потому что он выдержал. И потому что я не ты, отец. Я не продаю друзей за безопасность. Но я и не рву с тобой.
Я просто… буду ждать. И смотреть. - Корнелий опустился обратно на скамью — будто силы кончились:

— Тогда жди. И смотри. Но помни: Рим — это выживание! - Квинт повернулся к выходу — голос дрогнул в последний раз:

— Я помню. Но я не могу играть по твоим правилам. - Он вышел. - Корнелий остался один — лампа догорала. Он смотрел в темноту — и впервые за долгое время почувствовал, что сын уже не мальчик.
И что он, отец, возможно, уже теряет его.

Вскоре к Флавиям пришёл доктор Асклепиад — осмотрел ногу, кивнул:
— На поправку идёт. Пей отвар окопника с козьим молоком и толчёными костями телёнка. Добавляй мёд. И каждый день — массаж ноги тёплым оливковым маслом с тысячелистником. Месяц покоя — и будешь бегать быстрее, чем раньше.

16.4

На следующий день Лукреция и Ливия вышли на форум Боариум ближе к полудню. Но рынок казался непривычно пустым и напряжённым: почти все ряды отодвинули в стороны, образовав широкое полукружие, обнесённое двойной шеренгой легионеров в полном доспехе — шлемы с гребнями блестели, щиты стояли стеной. В центре из сдвинутых торговых навесов соорудили невысокий помост из досок и ящиков, покрытый грубой тканью. Под ним, в полутени, на цепях сидели подростки — человек десять-двенадцать, от десяти до шестнадцати лет. Руки скованы за спиной, ноги в тяжёлых кандалах. Некоторые смотрели в землю, другие — в толпу, с пустыми, испуганными глазами.

Лу замерла. Ливия потянула её за рукав:
— Госпожа, пойдёмте… нам только травы нужны…

— Сейчас отыщем травницу, — ответила Лу. — По-моему, кто-то из торговцев тут остался. И с лекарственными травами уж точно надо оставить по такому случаю. Но чует моё сердце, готовится здесь что-то нехорошее. И даже тухлое… как этот не выветрившийся запах селёдки!

И вправду, не весь рынок отдали под казнь. На углу площади, у старой цистерны, всё ещё работала травница — редкая, кто осталась. Она раскладывала пучки жёлтых цветов и глиняные баночки, бормоча себе под нос:

— Наверное, боги велели им разрешить мне работать сегодня… из милосердия.
Лу сразу подошла. Купила календулы побольше — три баночки, оглядываясь поневоле на импровизированную «камеру» с арестованными. Денег не хватило. Она повернулась к Ливии:

— Ливия… добавь мне немного сестерциев, пожалуйста. Обещаю, что верну потом. - Ливия молча развязала узелок на поясе, высыпала пять сестерциев.

— Берите, госпожа. Для Марка… и если останется — для кого-то ещё.

- Да, Ливия. Боюсь, что придется потом поделиться этими мазями с кем-то ещё.
Травница посмотрела на них с удивлением, но ничего не сказала — просто завернула баночки в чистую тряпицу.

Лу и Ливия отошли. На крыльце каменного здания Нумия Секстия, фактически владельца рынка, расставили кресла для знати. Претор — высокий, сухощавый, лет пятидесяти, с узким лицом, седеющими висками и холодными серыми глазами — сидел в центре, в пурпурной тоге с широкой каймой. Рядом — префект города, коренастый, краснолицый, с короткой стрижкой и тяжёлой золотой цепью. Среди сенаторов — Гней Аквиний, суетливый, то и дело вскакивал, кланялся. Рядом с ними стоял высокий худощавый человек в ярко-синей тоге, лет тридцати, курчавые тёмные волосы, аккуратная бородка клинышком, уверенная улыбка. Он разворачивал перед претором свиток с чертежами. Чуть в стороне — Арбак из храма Марса, высокий, широкоплечий, лет сорока, шрам через левую бровь, белая тога с красной каймой, золотая цепь с волком. Рядом — старый жрец Юпитера, седой, сутулый, с длинной бородой, опирался на посох с орлом. В толпе мелькнул Фуск — невысокий, коренастый, в потрёпанном плаще легионера. Он стоял чуть в стороне и неотрывно разглядывал Лу, а потом внезапно усмехнулся и отвернулся. А ещё к креслам для знати время от времени подбегал таинственный человек в плаще — останавливался около Арбака, о чем-то переговаривал с ним и отбегал разведывать обстановку. И тоже внимательно разглядывал Лукрецию, а потом мешался с толпой.

Лу подошла к одной матроне, резко выделяющейся из толпы — женщине лет тридцати, высокой, статной, с тёмно-рыжими вьющимися волосами, ярко накрашенными губами и золотыми серьгами в виде виноградных гроздей. Она сидела в кресле, вынесенном рабынями из стоявшего рядом паланкина с резными лебедями и позолотой.

— Позвольте спросить, кто они все и что здесь происходит, на рынке? — тихо спросила Лу. - Матрона повернулась, улыбнулась снисходительно:

— Префект, сенаторы, начальники легионов и фламены Марса и Юпитера, девочка. Но для меня самый главный — вот он, — и она указала на человека в синей тоге. — Марк Апполинарий Эдификаторий, звезда Рима, архитектор, сенаторский сын! Он перестроит весь квартал — лачуги снесёт, термы новые поставит, гимнасий, и статуя императора рядом со строящейся Большой Ареной,… к великим играм через несколько лет. Всё будет красиво, чисто, по-гречески.

— Правда? — спросила Лу.

— Да, девочка! И особенно по мне так театр. Я и сама когда-то пела в театре… голос уже не тот, но театр — это жизнь!

— А почему там вдали держат в цепях каких-то подростков? — спросила Лукреция. — Как всё это связано с новым строительством? За что их?

— О, это ты спроси у простого люда вон там, девочка, — ответила матрона. — Избили там одного парня до полусмерти. И даже, представляешь, — она подняла указательный палец кверху, — самого сенатора ограбили! Одни проблемы городу от этих нищих и преступных кварталов!

В этот момент к матроне подошёл сам Эдификаторий. Он легко поцеловал её в щёку.
— Эмилия, дорогая, что ты тут делаешь в таком неподходящем для такой утончённой натуры, как ты, месте?

— Пришла тебя поддержать с твоими чертежами, — ответила она, улыбаясь. — Весь Рим ещё вчера твердил, что все отцы города будут здесь, и я поняла: здесь ты их и найдёшь. …Ну как у тебя? - Архитектор засиял:

— О чудо, моя божественная! Они всё утвердили! А сенатор Аквиний пообещал должное содействие. Наш прекрасный Рим превратится в город-сказку, город-миф, который затмит все греческие! - Эмилия рассмеялась:

— О, ты неподражаем!

- И тогда, надеюсь, ты скажешь «да» на моё предложение? – спросил архитектор.

— О конечно же «да», дорогой! Ну а потом, как ты и обещал, - наше свадебное путешествие на белоснежном корабле «Mare Nostrum» по всем отдалённым уголкам Империи! – Ну а это. - Эмилия махнула большим пальцем назад, на арестованных. - грязь под ногами, которую надо иногда убирать в городе.

— О да, Эмилия, - подхватил архитектор. - Это всего лишь строительный мусор, который я много раз видел. Но зато … - Он понизил голос, наклонился к её уху (Лу, стоявшая неподалёку, кое-что расслышала): - все показали своё место этому выскочке сенатору Флавию. А то он мнит себя «борцом» и «защитником всех бедных-несчастных». А теперь весь Рим будет судачить о нём. - Эмилия хихикнула:

— Да, а не надо было сюда всяких странных гречат завозить! И кстати эти глупые мальчишки именно этим и возмутились, - так все говорят.

 — О, это не мальчишки! - ответил он снова шёпотом. - За ними такие силы стоят, ого-го! – и кивнул в сторону импровизированной трибуны на крыльце дома Нумия Секстия. - А потом добавил громко:

— Ну в общем хвала этим глупым мальчишкам, и даже сенатору Флавию. - Эдификаторий рассмеялся. – за то, что в итоге боги счастливо сложили свой расклад, и мой план пошёл на славу!

Лу стояла, как окаменевшая. -  Всё стало на места. – думала она. - Они используют её отца. Марка! Её саму! Как повод. Чтобы снести дома, выгнать людей, построить своё. - Она отвернулась, чувствуя, как горло сжимается от ярости и бессилия.
Лу заметила в толпе Бар-Давида. Он стоял в стороне, огромный, неподвижный.

— Бар-Давид… это они? – спросила она. - Те самые, которые напали на Марка? - Кузнец кивнул:

— Да, госпожа. Схватили через несколько дней после того, как мы его принесли вам. «Оскорбление дома сенатора», «нападение на его подопечного», - так говорят. Приговор уже вынесен. Порка розгами. Младшим — по пятнадцать ударов, старшим — по тридцать. Потом — изгнание. А лачуги… снесут.

— И не только их? – спросила Лу. - Бар-Давид вздохнул тяжело:

— Да, не только. Их-то вообще из города выгонят. А многих невиновных тоже выселяют. На окраину — в новые insulae, многоэтажки за Тибром или у Авентина. Тесные, высокие, света мало, воды не всегда хватает. А здесь у нас садики были, огородики, мастерские — кузня у меня, у соседей плотницкая, гончарная, кожевенная. Всё это пропадёт. Без работы останемся. Я людям говорил: «Не верьте слухам, всё проверяйте». А теперь…

- Да, я только что видела архитектора и его подругу. – ответила Лу. – К сожалению, похоже это правда, дорогой Бар-Давид. Я слышала… они говорили: «Грязь нужно убирать». И смеялись. И целовались! Над чертежами. - Бар-Давид кивнул — медленно, без удивления:

— Знаю я таких. Им главное — чтобы красиво было. А люди… люди — это «строительный мусор», как они говорят. Но мы не мусор, госпожа. Мы — Рим. Тот самый, настоящий. Без нас не будет ни термов, ни статуй, ни хлеба на столе у этих «красивых». Ни даже зрелищ, которые они так обожают! - Лу опустила глаза:

— Я не хочу, чтобы так было. - Кузнец положил тяжёлую руку ей на плечо — осторожно. — Вы не можете остановить это одна. Но вы можете помнить. И не стать такой, как они. Вы уже не такая — я вижу. - Лу подняла глаза — в них стояли слёзы.

— Я не забуду, Бар-Давид! Обещаю. - Она повернулась к помосту.
Стражники меж тем уже выводили мальчишек в цепях. Курчавый мальчик, заступившийся на холме за Марка, шёл первым. Конвой остановился, пока передние стражники расчищали дорогу. Лу воспользовалась этой заминкой и смело шагнула к мальчику и спросила:

- Кто ты? Как звать тебя? Я Лукреция, дочь сенатора Гая Флавия. – Тот дёрнулся к ней, цепи звякнули, и он крикнул:

— Госпожа! Простите! Мы не хотели! Я кричал им остановиться! Сергий я! - Стражник рванул его назад, ударил древком по ногам. Сергий упал на колени, но продолжал выкрикивать: — Простите… госпожа Лукреция… сенатор… греческий отрок… простите! - Его оттащили на помост.

За ним к помосту потащили и остальных.

Лу метнулась к претору и Аквинию:
— Господин претор! Господин Аквиний! Почему не наказали взрослых? Фуск — центурион, который схватил Марка за руку и толкал к драке! Человек в плаще, верзила в грязной накидке, южанин-торговец с ножом — они гнали стаю! Марк отбивался от них! Почему не нашли подстрекателей? - Претор опустил раструб, посмотрел на неё холодно:

— Доказательства, госпожа Лукреция? Тем более насчёт таких уважаемых людей, как центурион Фуск, который в Галлии и Британии кровь проливал, когда вы ещё не родились. Вы обвиняете его в подстрекательстве на основании… слов какого-то мальчишки-раба? Вас могут за клевету привлечь.

Аквиний усмехнулся уголком рта:
— Надо будет — разберёмся. Найдём. Но сейчас важнее показательный урок. Избалованная молодёжь должна понять: насилие недопустимо. Даже если за ним стоят… благородные мотивы.

Лу вспыхнула:
— Благородные мотивы?!

- Уж не вам-то, госпожа Лукреция так печалиться о них, вы не находите?

- Почему Марка не вызвали в суд? Отца, меня. – спросила она.

- Тут такие дела, тут такая политика, что не до длинных церемоний. – ответил он. - Ваш отец обращался в сенатский суд, и его опросили. Ну а вы же при происшествии лично не присутствовали. А что касается вашего… эээ… подопечного, то… с этим, понимаете ли, сложности.

- Но тогда нельзя ли так сделать, чтобы отроки хотя бы просто извинились перед нами всеми? И отработали бы на лекарства для Марка! И этого может будет вполне достаточно?

- Претор и Аквиний рассмеялись в голос:
- Девочка, вы не знаете законов! – воскликнул претор. – и добавил более строго: – Прошу вас, успокойтесь и отойдите, и не устраивайте скандал.

Аквиний меж тем повернулся к плачущим матерям подростков, с трудом пробившимся к сенатору и претору сквозь толпу. Он наклонился к одной — седовласой:
— Не плачь, мать. Мы поможем. Подкинем кое-каких деньжат на переселение. Новое место найдём. Не оставим вас на улице. - Женщина подняла заплаканные глаза:

— Спасибо… господин… - Аквиний кивнул — благосклонно. Потом выпрямился и громко, чтобы слышала толпа:

— Да, термы смоют всю грязь с тела нашего города. И он станет чище. К великим играм мы подойдём обновлёнными — чистыми, сильными, достойными Рима.

Толпа зашумела — кто-то одобрительно, кто-то молча. Претор поднял раструб и заговорил — медленно, вкрадчиво:
— Граждане Рима! Мы собрались здесь ради порядка, ради нравственности, ради того, чтобы Рим оставался Римом. Наша молодёжь покрывается позором. Жажда лёгкой наживы, бесстыдство, забвение обычаев… Некоторые двигались жаждой справедливости — хотели напомнить, что не следует завозить рабов-любимчиков из далёких стран и ставить их выше римских обычаев. Но путь насилия — не римский путь. Закон есть закон. И сегодня он будет исполнен. - Он опустил раструб.

Ликтор поднял лозу. Первый удар — свист, красная полоса на спине Сергия...

Лу решила стоять до конца, хотя Ливия пыталась вытянуть ее домой:
- Госпожа! Я не могу смотреть на всё это. Хотя… хотя мальчишки вполне заслужили, вы не находите?

- Да, - ответила Лу. – Заслужили. Но не такой ценой. И не от этих людей. - Ты можешь отвернуться, Ливия, но мой долг и боги велят мне увидеть всё это своими глазами.

Она видела каждый удар. Видела кровь. Сергия приковали к низенькому столику, из которого торчали железные захваты для рук. Первый удар — свист, красная полоса на его спине. Крик — тонкий, детский: «Простите!»
Лу видела, как он потерял сознание, и его обливали водой и продолжили. Ликтор отшвырнул его в сторону. Потом приковали следующего, мальчика повыше, с черными, патлатыми, спадающими на лицо волосами. Он просто хныкал и кричал. Потом вывели высокого, шестнадцатилетнего, рыжего, скуластого. Он стал вырываться и огрызаться:

— Мы ничего такого… он сам полез… греческий щенок
Ликтор ударил ему в живот. Мальчишка согнулся, воздух вырвался со свистом. Толпа ахнула — кто-то одобрительно, кто-то отвернулся.
Тридцать ударов! Он всё выдержал, а потом крикнул в толпу, и явно в сторону высокопоставленных лиц:

- Мне десять сестерциев заплатили, да будьте вы прокля…! – Он не договорил. Ликтор, и огрел его деревянной дубинкой по макушке. Парень потерял сознание. Его поспешно оттащили. Толпа ахнула и по ней прошел ропот. Лу не пошевелилась.
Когда всё закончилось, она отвернулась. Слёзы высохли от ярости. Толпа стала расходиться.

Когда всё закончилось, она отвернулась. Слёзы высохли от ярости. У выхода стоял Гай. Он обнял её:
— Пойдём домой, дочь. - Аквиний подошёл:

— Такое зрелище не место для юных особ, коллега-сенатор. Позаботьтесь о её репутации. - Гай повернулся:

— У неё репутация лучше, чем у тех, кто устроил эту показуху. У неё есть чувство справедливости — большее, чем у большинства здесь. И в первую очередь — чем у вас, дорогой Гней. - Аквиний криво улыбнулся:

— Мы все служим Риму. По-разному.

Гай повёл Лу прочь. Из толпы выскочила мать Сергия:
— Палач! Это ты! Ты и твоя девка! - Стражники оттащили её. Лу остановилась:

— Папа… подожди немного. - Она подошла к женщине:

— Как зовут вашего сына?

— А тебе зачем, девка?

— Я хочу… его понять.

— Сергий. Сергий мой. - Лу вытащила одну из баночек календулы — ту, что была в сумочке:

— Смажьте ему спину. Это календула. Быстро помогает. Скажите… это от меня. Он просил прощения. И почти не был виноват. - Женщина взяла баночку дрожащими руками.

— Спасибо… девка, - только и могла сказать она.
Лу вернулась к отцу. - Гай смотрел на неё долго:

— Я видел. Ты отдала мазь для Марка. - Лу замерла.

— Я… я не хотела, чтобы ему меньше досталось. Но я не могла иначе! - Гай обнял её крепче.

— Ты сделала правильно. Марку хватит. У нас дома ещё есть. Ты не стала такой, как они. И я горжусь тобой! Идёмте домой. – сказал он ей и Ливии

Вечером Лу вошла к Марку в сад. Он лежал на ложе, нога в лубке. Она села рядом, взяла его руку.
— Я была на Боариуме. Их пороли. Тех мальчишек. - Марк напрягся:

— Из-за меня?

— Из-за нас всех. И из-за них самих. Но они используют это как повод. Чтобы снести дома! Выгнать людей! Построить термы и статуи! - Она рассказала всё — про претора, Аквиния, Эдификатория и Эмилию, про «грязь нужно убирать», про мазь, которую отдала.

Марк молчал. Потом притянул её ближе:
— Я думал, что ненавижу их. Хотел, чтобы им было больно. Но теперь… я понимаю: я не хочу, чтобы моя боль стала поводом для чужой боли. - Лу прижалась лбом к его лбу.

— И я не хочу. Я хочу настоящую справедливость. Как у нас с тобой. - Марк кивнул.

— У нас она есть. И пока мы вместе — она сильнее их всех! Сильнее Аквиния, сильнее чертежей. Просто вместе. - Лу улыбнулась сквозь слёзы:

- Скоро, когда ты совсем поправишься, мы поедем в Байи. Отец сказал, что нам не надо здесь оставаться. Да и сам он хочет побыть в уединении.

Они сидели под звёздами, под Ковшом. Завтра будет новый день. Но сегодня они знали: что бы ни случилось — они не сломаются. Потому что они существуют друг для друга. И это было больше, чем весь Рим.

(Продолжение следует)