Хроники ходящего по линии

Имя его было Руанн.
А может быть, не так. Может быть, звали его как-то совершенно иначе — именем, которое не оставляет следа, потому что повторяется на каждом перекрёстке времени. Неважно. Главное, что он родился в месте, где выводы раньше чувств, где аллегории отчётливее весны, где каждое «но» прошито латунной нитью причиной. Его земля называлась Инобь, и в ней всё объяснялось заранее, будто родившись, ты уже по уши в итоженности.
В Иноби вера была точной. Она звенела в ушах, как чеканная истина, повторённая ровно столько раз, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что именно это и случилось. Старики объясняли веснушку на щеке ребёнка законом нравственного воздаяния. Дети учили, что хлеб лучше, чем барабан, потому что барабан не кормит. А барабан молчал.
Когда Руанн достиг возраста молчаливого мужества — а в Иноби так назывался возраст, когда вопросы больше не сходят с губ, но остаются на плече, как пятно,— его учитель отвёл его в хлев и показал корову. И сказал:
— Вот твоя великая миссия. Это Бахия. Она даёт молоко, справедливость и ритм. Учись.
Руанн учился. Он учился очень быстро, потому что в Иноби всё обучение — это распознавание согласия. Правильный ответ всегда сопровождался поклоном. Неправильный — тишиной, от которой стыдно даже дереву за окном. Сначала он сказал:
— Бахия даёт нам пищу.
Поклон.
— Бахия — чудо природы.
Ещё поклон.
— Всё к лучшему в мире, где есть Бахия.
Три поклона, по образцу троичности древнего порядка. Всё шло благолепно. Руанн становился человеком, как становился бы древесный ствол: внутренними кольцами, год от года — всё толще, плотнее, надёжнее.
А потом Бахия умерла.
Не скоротечно, не трагически — она просто не проснулась однажды. И знаешь, что было страннее всего? Мир не дрогнул. Небо не помутнело. Никто не заголосил. Учитель, завернув тело коровы в чётко прошитое одеяло житейской ясности, сказал:
— Значит, пришло время другого молока.
И продолжил путь — к делу, к дню, к замыслу.
Но Руанн не продолжил.
Он остался стоять возле тела. Смотрел. Даже не думал — просто смотрел. Словно ночь, набравшаяся терпения.
Тогда-то и началась история.

Странное случается не в момент, когда всё рушится, а тогда, когда всё длится, несмотря на то, что рушится. Именно такой стала для Руанна Инобь. Всё работало. Все были живы. Никто не задавал вопросов. Но он вдруг заподозрил, что если всё постоянно идёт к лучшему, то, быть может, «лучшее» — это просто воронка, в которую цивилизованно и с поклонами входим?
Он ушёл.
Без гнева. Без лозунгов. Просто, как человек, взявшийся за путь по внутреннему отправлению. Он покинул Инобь через сад, где спорили бабочки. Он никогда не возвращался, потому что знал: возвращение — это форма отмены прозрения.
Так он стал «ходящим по Линии» — странником, идущим не от, и не к, а вдоль междуфразия.
Первым городом, куда он попал, был Заннуэлль.
Там люди всё объясняли вариативно. Каждое событие имело не одно, а пятнадцать обоснований.
«Дом рушится, потому что ветер слишком философичен».
«Нет, потому что тень тяжелее карниза».
«Или просто слова не выдержали конструкцию».
Руанн был восхищён. Он сел у разрушенного очага и слушал, как четверо мужчин спорят, почему огонь стареет.
На третий день он понял: и здесь ничего не строится.
Ни один житель не умел выбирать трактовку.
Каждый жил в многоголосии, где внутренний голос захлёбывался в хоре.
Он ушёл дальше.

Следующий пункт — пустыня Мол.
Нет, не «пустота», не зыбь, не испытание. Более точное название — монофизика.
В Моле вещи обозначались действием.
Камень не называли "камнем", а говорили: «он лежит», или «он ударяет», или «он держит солнечную переориентацию».
Имя ограничивалось функцией.
Люди тоже звались по действиям. К примеру, одна женщина звала себя «та, кто чаще улыбается, чем сомневается».
Руанн был окрылён: наконец — подлинность! Но позже ему надели на шею верёвку.
— Ты кто?
— Я Руанн. Я… человек.
— Нет, — сказали, — ты не действуешь. Ты не определён.
— Разве определение — это жизнь?
— А разве не так?
Он сбежал в ночь.
Верёвка долго жгла ему кожу.

Он долго не говорил. Месяцы. Годы. Переходы. Он смотрел.
Были земли, где оптимизм был законом.
Ты смеёшься, но это правда.
Люди там обсуждали болезни, начав с предвкушения лекарства.
Смерть называли «вводом в иную производительность».
А сгоревший урожай — «выравниванием аграрного азарта».
Люди там улыбались. Много. Почти везде. Даже ночью.
И только дети впадали в спонтанную тишину.
Один мальчик — Пронно — подошёл к Руанну с куском мела и нарисовал на земле спираль.
— Это — что будет?
— Почему ты так решил?
— Не знаю. Мне просто плохо.
— Но ты знаешь, что всё идёт к лучшему?
— Я знаю. Но не чувствую.
Руанн остался в городе на двадцать три дня. Сжёг все городские бумажные предсказания. Учителя кляли его. Жрецы тщетности призывали дождь. Но их забыл сам ливень.
Когда он ушёл, Пронно стал рисовать не спиральки, а короткие линии. Начало. Стоп. Начало. Без необходимости конца.

На юге его называли Мыльщиком.
Он приходил и стирал из речных плоскостей отражения. Не потому, что они были некрасивы. А потому, что они повторяли формы, не зная, зачем.
Он потерял всё, кроме странствия. Но — обрёл один дар.
Он начал чувствовать, когда слово — живое.
Когда оно рождено из боли, а не из схемы объяснений.
Он учился у женщин, спящих на камнях. У стариков, смотрящих на осыпь. У собак, лающих не в сторону, а в голос собственного страха.
И тогда он дошёл до земли Бетрамб.
Это была последняя ведомая ему точка.
Там не было ни веры, ни сомнения. Ни плюсовой доктрины, ни минусовых выводов.
Люди в Бетрамбе жили, как гладиаторы-поэты.
Каждое утро один из них выходил на место испытания и произносил фразу, которая должна была пережить его.
Если переживала — её запоминали.
Если нет — землю посыпали солью и её забывали.
Руанн смотрел.
Он не спешил.
Он понимал: где не объясняют причин, там, возможно, слышен зов их до-произнесения.
Когда в свою очередь он встал на выщербленное место у кипариса, он сказал:
– Не всё к лучшему. Не всё – к плохому. Всё – к следующему.
И замолчал.
Фраза выжила.
Её не повторяли.
Просто начали жить так, как будто дыхание и есть акт прорастания без фиксации.

Руанн не умер.
Он стал формой между «почему» и «и что же».
И всякий раз, когда кто-то объясняет тебе жизнь заранее — остановись.
Возможно, ты стоишь на земле его слов.