Гелани

Посвящаю безвременно ушедшему  другу моему Пикаеву Хамберту, чья жизнь и судьба были тесно связаны с тем, что изложено в этой повести.

ПОВЕСТЬ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
23 февраля 1944 года. Кавказские горы.
Последние дни февраля выдались на редкость хмурыми и неприветливыми. Холодные ветра  носились  над седыми хребтами горной гряды, словно очумелые. 
Небо нависло  так низко, что, казалось, достань рукой — и наткнёшься на его холодную, мокрую плоть. С чёрных гор дуло. Ветер не выл — он скрёб по скалам, сдирал снежную пыль и швырял её в ущелья, и звук этот был свистящим и гулким, словно какой-то неведомый великан бил стальной арматурой по  огромной стальной  цистерне.
Снег лежал глубокий, рыхлый и слепящий. Тропу угадывали больше ногами, чем глазами — ледяной наст, крутой обрыв вниз, и там, в глубине, змейкой река. Она не просто текла — она корчилась в ущелье, как живое существо, которое пытается вырваться из плена  теснин.
По этой тропе шли двое. Мать в чёрном платке и маленький сын.До Хайбаха оставалось несколько часов пути.
Женщина шла медленно. Простуда сидела в ней уже неделю, и кашель поднимался вдруг, из самой глубины — сухой, рвущий горло. Тогда она отворачивалась к скале, зажимала рот платком, и спина её мелко вздрагивала. А когда приступ отпускал, она оборачивалась к мальчику и улыбалась.
— Почти пришли, Гелани.
Мальчик ступал след в след. Это была игра — попасть точно в мамин отпечаток на снегу, не промахнуться. Ему это удавалось. И пока он шёл, он думал о доме. О том, как пахнет печка. О камне у крыльца, нагретом солнцем. О горах, которые видел по утрам из окна, синих-синих. И о маминой ладони — тёплой, сухой, которая гладит его по щеке.
Но это утро было странно пустым.Ни дыма.Ни лая собак.Ни человеческого голоса.
Мать остановилась. Долго смотрела в сторону дороги, ведущей к равнине.
И тогда донёсся звук. Такой звук, какого в горах не бывает. Тяжёлый, чавкающий, ритмичный — сотни ног, уминающих снег.
Из-за поворота показалась колонна. Женщины. Старики. Дети. Узлы, одеяла, редкие санки. По краям — солдаты с автоматами. Шинели. Чёрные ремни. Красные лица от мороза.
Колонна шла вниз.
Люди двигались медленно. Многие едва переставляли ноги. Почти никто не смотрел по сторонам. Только губы некоторых едва заметно шевелились — тихая молитва шла вместе с ними.
Мать шагнула ближе.— Что случилось?
Пожилая женщина в колонне подняла глаза. Чёрные, больные, печальные  глаза.;— Выселяют…
Слово обрело трагический смысл. И воздух сразу стал густым, как кровь.
Офицер резко поднял руку.— Стоять!
Женщина остановилась. Пальцы её дрожали.— Мы домой. В Хайбах.
Офицер посмотрел внимательно.— Возвращайтесь.
— Почему?
Он помедлил.;— Там скоро никого не будет.
Она смотрела на него долго, будто не слышала.— Это неправда…
Кашель согнул её пополам. Воздух рвался из груди. Она держалась за плечико сына, надеясь найти опору.
— В сторону! — крикнул солдат с автоматом, не глядя на неё.
Она сделала шаг. Потом ещё один. И вдруг стала оседать. Сначала на колени, потом — всем телом в снег. Снег принял её легко, почти нежно.
Гелани дёрнул её за рукав.— Нана, Нана, Нана…!?
Она не ответила.
Он потянул сильнее. Платок сполз, и волосы рассыпались по снегу — чёрные на белом. Он не  понял, что происходит с мамой. Почему она не дышит и не отвечает ему. И почему эти дядьки такие злые.
Капитан Алексей Михайлович Кравцов подошёл ближе. Высокий, светловолосый, с усталым лицом. Он присел, коснулся шеи женщины. Держал пальцы дольше, чем нужно.
— Документы есть? — спросил он сержанта.— Нет, товарищ капитан. Они из Притеречья, домой добирались. Муж на фронте. Фамилия Исмаиловы. Из Хайбаха они.
 Я из местных русских, немного могу общаться на языке их.
Капитан кивнул.
Колонна уходила вниз. Молитвы становились тише.
— Оставьте двоих. — Он помолчал. — Накройте её бушлатом.
Он довёл колонну до места сбора. Внизу, у дороги, уже ждали грузовики — «студебекеры». Людей быстро загружали.
Передав колонну жителей, капитан повернул обратно.
Через полтора часа он был на месте.
Женщина лежала под солдатским бушлатом. Глаза закрыты. Лицо спокойно.;Мальчик сидел рядом и держал её руку.
— Товарищ капитан… перестала дышать, — тихо сказал сержант.
Капитан снова наклонился. Проверил пульс. Медленно выпрямился.
Мальчик смотрел на него широко раскрытыми глазами.
— Как тебя зовут? Мальчик молчал.
Капитан обратился к сержанту: —Он видимо не знает русского языка. Пусть ответит, как его имя.
Сержант спросил на чеченском.
Мальчик тихо ответил: -Гелани-
Имя прозвучало чисто и твёрдо.
Капитан повторил его, непривычно выговаривая.
Он понимал: людей из Хайбаха здесь не будет. Никогда.
А то, что случится с селом и его жителями  через несколько дней-он не знал, хотя и предполагал что-то ужасное… но он запретил себе об этом думать. Приказы не обсуждаются.
Он отвёл мальчика за уступ скалы. Достал губную гармошку. Тихо сыграл короткую, звучную  мелодию. Ребёнок замер, слушая.
Потом дал ему плитку шоколада.
Пока он отвлекал мальчика, солдаты вырыли могилу в мягком месте у склона.
— Скажи ему, что мама спит, — тихо сказал капитан сержанту.
Мальчика не подпустили.;Земля быстро скрыла чёрную ткань.
Когда всё закончилось, капитан закутал ребёнка в свой бушлат.;Он шёл вниз по дороге и думал.
Куда его деть? Кому передать? В детдом? В пересыльный пункт?
Он вспомнил письмо жены. Надежда писала, что снова ходила к врачу. Безрезультатно. Никакой перспективы даже нет.
Мальчик прижимал к груди гармошку.
— Поедешь со мной, — сказал капитан.
Гелани ничего не ответил. Но изредка беспокойно озирался, видимо, в ожидании своей матери.
К вечеру они были у машин. Колонны уже не было.
Капитан сел в кабину, посадил мальчика рядом. Тот уснул почти сразу, утомлённый дорогой и происшедшей драмой, сжимая в маленькой ручке гармошку.
За хребтом оставался Хайбах, который должен был сгореть вместе с жителями.;А имя Гелани начинало свой долгий путь к другой судьбе.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Взросление и становление Гелани
Весной сорок четвёртого Кравцова Алексея Михайловича отправили на Запад.
Война уже переломилась, покатилась обратно, и эшелоны шли теперь не на восток, а туда, откуда пришла беда.
Мелькали станции, скрипели вагоны, солдаты спали вповалку, положив головы на вещмешки. А он просыпался среди ночи и думал не о Берлине, не о наградах — о том, как там мальчик. Выживет ли?
Гелани остался в доме с Надеждой Павловной. Так его и записали — Геннадий Алексеевич Кравцов. Имя в документах вывели аккуратно, с нажимом. Прошлое осталось за скобками.
Отгремели бои, отшумели метели. Война закончилась. Страна праздновала победу. Мир вздохнул с облегчением. Наконец-то можно жить и не убивать, можно растить детей, строить дома, выращивать зерно, лить сталь и производить автомобили. Кравцов вернулся в родное село уже подполковником запаса — в орденах, с тяжёлой походкой человека, который слишком много видел.
Гелани вырос и возмужал. Речь его стала ровной, чистой, с мягкой уральской интонацией. От горной гортанности не осталось и следа.
Он учился легко. Сначала школа, потом сельскохозяйственный институт в Екатеринбурге — с отличием. Возвращение в родной район было естественным: земля тянула его к себе.
Он стал агрономом в совхозе. Работал с рассвета и до темноты. В поле его уважали — за прямоту, за точность, за то, что никогда не перекладывал вину на других. Люди тянулись к нему.
Там же он и увидел Любу — голубоглазую, с толстой русой косой, смеющуюся так звонко, что даже угрюмые трактористы невольно улыбались.
Свадьбу сыграли широко. С гармошкой, песнями, долгими тостами. Всё село пришло. Кравцов сидел во главе стола, молчаливый, но всё же светясь от радости за сына, от того, что все складывалось так прекрасно. Он смотрел на Гелани долго и внимательно — как будто оценивал и сверял что-то в душе.
Иногда ему казалось странным, что этот высокий, широкоплечий мужчина с ясными голубыми глазами — тот самый мальчик, который когда-то в горах сидел на снегу и ждал, когда  мать отроет глаза и скажет ему ласковое слово.
Никто в селе не задавал лишних вопросов. Документы были в порядке. Происхождение не обсуждали. Время было такое — лучше знать меньше.
Сам Алексей Михайлович к тому времени уже возглавлял соседний колхоз «Путь к коммунизму». Хозяйство крепко держалось на ногах, считалось передовым. Красные знамёна висели в кабинете аккуратно, как на параде. Боевые и трудовые награды занимали целую стену.
Но фронтовые раны давали о себе знать. По вечерам ныла спина, иногда темнело в глазах. Он всё чаще задерживался в кабинете после работы. Снимал пиджак, садился к столу и долго смотрел в окно.
Страна менялась — или, наоборот, не менялась вовсе.
Сначала Афганистан. Похоронки. Молодые лица на чёрных лентах.;Потом пустые полки в магазинах. Очереди. Неловкое молчание людей.;По радио говорили много — и всё громче. Но от слов становилось только тревожнее.
Менялись портреты в кабинетах. Только не  менялась усталость.
Кравцов чувствовал: земля уходит из-под ног. Система, которую он защищал, в которую верил, вдруг показалась ветхой, дырявой, как старый бушлат. Она ещё держалась, но сквозь дыры уже неприятно дуло.
Однажды он просидел в кабинете до глубокой ночи. Лампа освещала бумаги. За окном ветер гнал сухую пыль по двору.
Он снял очки, потер глаза. — Хватит, — тихо сказал сам себе.
Наутро он подал заявление об освобождении по собственному желанию.


ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Признание. Тайна озвучена
«Скорая» стояла у ворот. Фары разрезали вечерний двор. Люди в белых халатах торопливо входили в дом и выходили обратно, переговариваясь короткими фразами.
Дом принадлежал Алексею Михайловичу Кравцову.
— Обширный инфаркт. Транспортировать рискованно, — говорила врач в рацию.;На другом конце настаивали: вертолёт будет.
И через два часа его доставили на вертолете  в областную клинику.
Гелани узнал о случившемся от Любы. Он выехал сразу же — дорога до Свердловска показалась бесконечной.
Три дня Кравцов лежал в реанимации. На третий день кризис миновал.
Когда Гелани впервые пустили в палату, он остановился у порога. Отец казался ростом меньше. Щёки осунулись, седая щетина подчёркивала бледность.
— Батя… — тихо сказал он.
Кравцов медленно повернул голову. Узнал. Слабая улыбка дрогнула на губах.
Гелани подошёл, осторожно обнял его. Он никогда прежде не ощущал так остро, что может потерять этого человека.
Некоторое время они молчали.
Потом Алексей Михайлович заговорил. Голос его был глухим, речь была с  паузами.
— Сынок… времени у меня немного. Не перебивай. Я давно хотел сказать… да всё откладывал.
Он закрыл глаза, будто собираясь с силами.
— В сорок четвёртом я был на Кавказе. Мы выселяли один народ. Приказ… был приказ.
Гелани насторожился.
— На горной тропе умерла женщина. У неё остался мальчик. Маленький совсем. Я забрал его. Не смог оставить.
Пауза.
— Этот мальчик — ты.
Слова повисли в воздухе.
Гелани сначала даже не понял, что это он слышит. Смысл не укладывался в голове.
— Твоя мать умерла там. Я похоронил её в горах. А тебя увёз. Записал на своё имя. И больше… никому и никогда не говорил об этом. Про это знает одна Надежда.
Кравцов тяжело дышал.
— Тебя звали Гелани. Фамилия — Исмаилов.
В палате стало так тихо, что было слышно, как капает система.
Гелани встал. Сделал несколько резких шагов к окну. Мир вдруг стал каким-то чужим.
Услышанное его повергло в ступор.
Жизнь разделилась, скорее разломилась,  на до и после.
Был Геннадием Кравцовым, стал Гелани Исмаиловым. Чеченцем из Хайбаха.
Он попытался вспомнить из далекого прошлого, из детства, хоть что-нибудь — запах, голос, лицо. Ничего. Пустота.
— Почему не раньше… — только и смог он произнести.
— Боялся потерять тебя, — ответил Кравцов. — И боялся, что когда узнаешь… отвернёшься.
Он с трудом поднял руку.
— Я не оправдываюсь. Тогда было страшное время. Я не смог спасти  твою маму. Это останется со мной.
Гелани  повернулся к нему.
Всё детство, юность, свадьба, работа — всё вдруг стало шатким, как будто кто-то выдернул опору из-под ног.
— Ты мне всё равно, отец— наконец сказал он. Голос его был хриплым. — Как был, так им и останешься.
Кравцов закрыл глаза. Только смог произнести —Спасибо, сынок.
 По щеке медленно скатилась слеза.
— Народ твой давно вернулся на свою землю, — продолжил он тихо. — Если захочешь… найди своих. Я больше не мог скрывать от тебя правды.
Гелани опустился на стул.
Он чувствовал не гнев. Не обиду. А странное раздвоение — будто внутри него открылась ещё одна жизнь, о которой он ничего не знал.
— Мне нужно время, — сказал он.
Кравцов кивнул.
Они долго держали друг друга за руки — как когда-то, только теперь всё поменялось местами.
Через две недели Алексея Михайловича выписали. Он стал тише, медленнее, но взгляд его изменился — словно груз, который он носил сорок лет, наконец был снят.
А для Гелани всё только начиналось.




ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Дорога на Родину
На перроне Свердловского вокзала было людно и шумно, но Гелани ничего не слышал. В кармане его пиджака, возле самого сердца, лежал билет. В Грозный. Он впервые попробовал имя на вкус, про себя: Ге-ла-ни. Чужое, незнакомое, но отчего-то по родному тёплое внутри.
Дорога предстояла долгая. Он навёл кое-какие справки, просмотрел старые карты, вспомнил обрывки рассказа Алексея Михайловича. Где-то в горах. Село Хайбах. Но он понимал — всё изменилось. Люди переселились, родовые линии распались, горцы большей частью спустились на равнину.
Он отметил для себя Урус-Мартановский, Ачхой-Мартановский, Шалинский районы. Это было скорее ощущение, чем точный адрес.
Поезд шёл долго, колеса стучали и под этот мерный стук Гелани закрыв глаза, напряженно думал о том, что ему впреди предстоит. Он почти не спал.
Утром, около девяти, пассажирский поезд медленно вошёл на станцию Грозный.
Вокзал жил своей собственной жизнью. Шум голосов, резкие оклики, запах угля и горячего теста, подсолнечного масла, пыль, тёплый ветер. Люди говорили на разных языках, смеялись, спорили, спешили. Мир здесь казался гуще, ярче, земля словно дышала радостью и теплотой.
Геннадий вышел на площадь и остановился.
Он чувствовал себя здесь всё же чужим. Но что-то внутри — не мысль, а дрожь какая-то — говорило ему: это тоже твоё.
Ты здесь был. Всегда.
У стоянки такси под раскидистым тутовником  сидел мужчина лет сорока. Он лениво курил, наблюдая за прибывшими.
— До Урус-Мартана довезёшь? — спросил Гелани.
Таксист внимательно посмотрел на него. — Довезу. А ты не местный? — Из Свердловска.
—А приехал зачем?
— Родственников ищу.
Таксист глянул на него цепко, по-своему. — В Урус-Мартане?
— Не знаю. Может, там. Я… — Он запнулся.
Слово встало поперёк горла, как кость. — Я чеченец.
Мужчина молчал несколько секунд, словно проверяя услышанное. — Зовут как?
— Геннадий… — он замялся. — Гелани.
Таксист выдохнул дым. — Садись. По дороге расскажешь.
Он представился Магомедом.
В машине Гелани коротко пересказал свою историю.
Без подробностей. Без драматизма. Просто факты.
Магомед слушал, не перебивая. Иногда качал головой.
Когда они въехали в Урус-Мартан, он вдруг сказал: — Теперь ты не пассажир. А мой гость.
Через полчаса они сидели за столом в его доме.
Гелани смотрел на блюда, названия которых знал лишь понаслышке: жижиг-галнаш, чепалгаш, свежая зелень, ароматный бульон. Запах был приятно густой, тёплый, непривычный.
Он попробовал осторожно. И вдруг что-то внутри кольнуло, сердце забилось сильнее.
Не воспоминание — скорее ощущение. Как будто тело знало этот вкус раньше, чем разум.
За окном тянулись к горизонту мягкие линии предгорий. Где-то далеко синели горные вершины.
Он смотрел на них и чувствовал странную тяжесть в груди.
Образы приходили обрывками: снег на склоне, ветер, чья-то тёплая ладонь. Лица — не было.
После обеда Магомед предложил съездить в районную редакцию. — Есть у меня родственник, Лом-Али. Журналист, очень известный и толковый. Если кто и поможет — то лучше всего он.
Редакция располагалась в старом двухэтажном здании. Внутри пахло бумагой и типографской краской.
Лом-Али оказался невысоким, но плотным, энергичным мужчиной с внимательными глазами. Он выслушал историю, не перебивая. Лицо его постепенно становилось серьёзным.
— Такие вещи нельзя оставлять в тишине, — сказал он наконец.
Он записал имя, фамилию, суть истории,  название села — Хайбах.— Мы дадим объявление. Пусть люди откликнутся.
Гелани почувствовал лёгкую дрожь. Впервые его прошлое вырвалось  наружу. Не в палате больницы. А здесь — на бумаге.
Вечером номер уже готовился к печати. В публикации указали адрес дома Магомеда.
Поиск начинался.


ГЛАВА ПЯТАЯ
Родня
Они ждали. День. Два. Три. В доме Магомеда стало тихо, как перед грозой. Гелани почти не надеялся, но каждое утро вставал с одной мыслью: «А вдруг сегодня?»
На четвёртый день с утра у ворот Магомеда заскрипели тормоза. Машин было много — «Волги», «Жигули», один старенький «Запорожец». Из них выходили люди, и Гелани сначала испугался: лица у всех были такие, будто они приехали на похороны. А потом они увидели его — и всё переменилось. Женщины всплеснули руками и заголосили, мужчины зацокали языками, кто-то заплакал, не скрывая слёз. Его обнимали, трясли, гладили по голове, и он чувствовал себя ребёнком, которого нашли в снегу.
Встреча родных проходила так, будто человек вернулся с того света.
После традиционного чаепития старшие вывели Гелани со двора. Его подвели к чёрной «Волге» ГАЗ-3102, и стройная колонна автомобилей двинулась в соседний, Ачхой Мартановский  район — в то самое село, где жили его родственники.
Вечером началось большое торжество — синкъерам. Все ворота были распахнуты настежь. В домах звучала музыка, слышались песни. Люди шли и шли — три дня и три ночи — посмотреть на найденного сына известного в республике рода.
Двоюродных братьев у Гелани оказалось около двадцати, сестёр — не меньше. А троюродных и вовсе не сосчитать.
Там же, среди гула голосов, он узнал и другое. Отец его, Ибрагим, и старший брат отца погибли в сорок первом. В Бресте. Защищали крепость. И в груди у Гелани что-то дрогнуло и заныло, будто невидимая нить, тянувшаяся оттуда, из той жизни, вдруг натянулась со звоном.
Было и вино, и напитки покрепче — правда, как бы втайне от старших. Но Гелани не увидел ни одного пьяного. Те, кто пил, знали меру. Посидев, приняв участие в трапезе, люди так же твёрдой походкой выходили к машинам и уезжали домой.
Он вспомнил некоторые свердловские свадьбы. Шум, гам, драки в подворотнях, мужики, спящие лицами в салатах. Здесь было иначе. Здесь выпивали — но меру знал каждый. Кто не знал — того уводили, тихо, без скандала, или по доброму  увозили домой. Порядок держался не страхом — привычкой.
Старики сидели в большой отдельной комнате и словно не замечали, чем занята молодёжь, хотя прекрасно знали, что там есть и выпивка. Они сами когда-то были молодыми.
Главное — не переступить грань. Не потерять лицо. Не нарушить веками выработанный порядок.
Когда дни радости закончились, настали дни решений.
Собрался совет старейшин. Ближайшие родственники вынесли решение: забирать Гелани домой, помочь ему обзавестись хозяйством, устроить на работу и поддерживать, пока он не встанет на ноги.
Но прежде спросили его самого.;Согласен ли он на такой поворот? Переедет ли с ним жена? Две дочери? И человек, заменивший ему отца?
Гелани ответил, что постарается убедить семью. А найти родственников — это ведь была идея самого Алексея Михайловича.
— В любом случае я перееду, — сказал он твёрдо. — Родина дороже всего.
Ответ удовлетворил старейшин.
Решили, что в ближайшее время вместе с Гелани в Свердловск поедут трое двоюродных братьев и один из старейшин — проведать Алексея Михайловича и окончательно решить вопрос возвращения Геннадия домой.
Ночью дом, наконец, стих.
Музыка смолкла, последние гости разошлись. В саду потрескивали угли мангала. Над селом нависало  густое, тёплое небо.
Гелани вышел во двор и сел на низкую скамью под деревом. Впервые Снег кругом, дует ветер над грозой грядой. Небо затянуто тучами за эти дни он остался один.
Сердце его было переполнено — радостью, благодарностью, каким-то почти детским ощущением найденного дома. И вместе с тем — тяжестью.-Я нашёл их… думал он. -Но что теперь?
Перед глазами встало лицо Алексея Михайловича. Человека, который подобрал его, вырастил, дал образование, дал имя, научил быть человеком. Разве можно оставить его одного? Разве можно перечеркнуть сорок лет жизни?
Потом — жена. Дочери. Их школа, друзья, привычный мир. Имеет ли он право перевернуть их судьбу только потому, что его сердце тянется сюда?
Он смотрел на горы, темнеющие в ночи, и чувствовал, как внутри него борются два одинаково сильных чувства.
Здесь — кровь. Там — воспитание и долг. Здесь — род, предки, земля. Там — благодарность и прожитая жизнь.
Он сидел в темноте, смотрел на горы и не знал, что делать. Уехать — предать тех, кто дал ему вторую жизнь.
Остаться — предать тех, кто ждал его, надеясь на милость Всевышнего.
И от этой мысли было так же горько, как в детстве, когда он стоял над мамой на снегу.
Он понимал: решение должно быть не разрывом, а соединением. Нужно найти путь, при котором никто не станет лишним.
Он ещё не знал как. Но знал — спешить нельзя.
Над горами медленно поднималась луна. И в её мягко льющемся тёплом  свете тревога уже не казалась такой острой. Она была не врагом, а спутником — признаком того, что он стоит на пороге настоящего выбора.

ГЛАВА ШЕСТАЯ
Делегация в Свердловске
Свердловск встретил горцев ярким солнцем, шумом машин, звоном трамвайных трелей и гулом фабричных гудков.
Через полтора часа они уже были у дома Алексея Михайловича.
Хозяин сидел в зале, когда во дворе послышались шаги.;Стук в дверь — и на пороге появился Гелани вместе с родственниками.
Обнялись по-вайнахски — широко разводя руки и крепко обнимая друг друга.  Алексей Михайлович знал этот обычай — так выражали уважение и открытость.
В сенях аккуратно сложили подарки: бочонок липового мёда, мешок отсвечивающей золотом горной кукурузной муки, тушу вяленой баранины, грецкие орехи и многое другое — всё простое, но от души.
Сели. Спросили о здоровье. Пожелали хозяину долгих лет жизни.
Затем перешли к главному.
Старейшина поднялся.
— Уважаемый Алексей Михайлович… Мы знаем, что именно Вы предложили Гелани искать своих родственников. Вы могли этого не делать. Ваш поступок говорит о благородстве и честности. Такие качества ценятся в горах.
Он сделал паузу.
— Мы понимаем, как Вам тяжело отпускать его. Поэтому предлагаем иной путь… Поезжайте с нами. Станьте членом нашего рода. Для нас будет честью, если среди наших старейшин появится ещё один почтенный аксакал.
В комнате повисла тишина.
Алексей Михайлович заметно разволновался. Он не ожидал такого предложения. Но, взяв себя в руки, ответил спокойно:
— Спасибо вам, братья. Я очень тронут вашим приятным предложением. Но так же, как у вас, у меня  есть своя Родина и  родная  земля. Здесь я жил, работал, здесь меня знают. В беде ли, в радости ли, тут я находил опору и поддержку. Поэтому, я хочу умереть здесь и быть похороненным на этой земле.
Он перевёл взгляд на Гелани.
— Насчёт сына… да, я не оговорился. Он мне сын и останется им, пока я жив. Пусть живёт с вами. Это лучшее, что мы можем для него сделать. Я вижу — вы будете ему опорой. Да и он для вас будет верным и надежным помощником. Но решать ему и его семье. Мы не вправе навязывать.
Старейшина кивнул.
— Мы понимаем. И не в обиде. Вы всё равно останетесь для нас близким и дорогим человеком.
Три дня гости жили у Алексея Михайловича. У подъезда стояла дежурная «Волга» с водителем. Их возили по району, знакомили с людьми, показывали город.
Но за внешней учтивостью зрела гнетущая неизбежность.
Прошли три дня. Пора было возвращаться.
Жена Гелани, Люба, чувствовала: для семьи наступили тяжёлые дни. Он собирался уезжать. И в нём уже чувствовалась решимость.
Но в её сердце радости не было.
Когда Гелани заговорил о переезде всей семьи, она ответила прямо, без обиняков:
— Гена, езжай сам. Я не поеду. Менять свой образ жизни и веру я не собираюсь. Жить там мне будет тяжело. Петь свою песню на вашей арбе мне никто не даст.
Она говорила спокойно, но в голосе звучала твёрдость.
— Я тебя люблю. Ты это знаешь. Но у нас взрослые дочери. Им другая среда не подойдёт. Всё у нас рушится… Но если для твоего счастья нужно уехать — я отпущу тебя. Решай сам. Бог тебе судья.
Слова были произнесены без крика, без слёз. От этого они звучали ещё тяжелее.
Гелани не стал спорить. Он понял: если сейчас начнёт убеждать — разрушит то немногое, что ещё держится.
Расставание произошло быстро. Без сцен. Без долгих объяснений.;Они простились так, словно оба боялись, что если задержатся ещё хоть на минуту — решение изменится.
На следующее утро, сложив в сумку костюм, джинсы, несколько рубашек и бритвенные принадлежности, Геннадий вместе с родственниками выехал на Родину.
Поезд тронулся.;И только когда перрон остался позади, он впервые по-настоящему почувствовал, что его жизнь раскололась на две горькие половины.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Жизнь дома
Жизнь в республике заметно отличалась от той, к которой привык Гелани в Свердловске.
Жили трудно, но не нищенски. Основная часть трудоспособных мужчин с весны и до поздней осени уезжала на заработки — бригады «шабашников» работали по всему Союзу, вкалывая на стройках без выходных и праздников.
Те, кто оставался, трудились в садах, на полях, на фермах. Земля кормила — не богато, но за то честно.
В столице республики для местных жителей возможностей было немного. Ответственные должности, престижные места, управленческие посты чаще доставались приезжим или тем, кто имел нужные связи. Это вызывало глухое раздражение, о котором говорили вполголоса, на кухнях, за вечерним чаем.
Люди помнили многое. И ссылку, и войны прошлого, в которых  смерть и потери шли непрерывно, каждые 50 лет. А слезы женщин и детей не могли забыться никогда.;И забывать всё, что перетерпел, народ не собирался.
В разговорах всё чаще звучали слова о несправедливости, о том, что хозяевами на своей земле быть трудно. Это недовольство ещё не имело формы, но уже имело ощутимую температуру.
Гелани слушал.
Он был теперь среди своих — и одновременно всё ещё немного чужим. Он видел, как его двоюродные братья уезжают на заработки, оставляя семьи на долгие месяцы. Видел, как в республику приезжают молодые специалисты из других областей и быстро занимают «тёплые» места.
И каждый раз в нём отзывались два голоса.;Один — память о Свердловске, об Алексее Михайловиче.;Другой — образ матери, исчезнувшей в горах, и отца, погибшего в первые дни войны, защищая Родину.
Иногда он думал:-За что им всё это?.И тут же останавливал себя — не ему судить историю.
Работу он получил в плодовоовощном совхозе — бригадиром садоводческой бригады. Его история уже была известна благодаря газетной публикации, и к нему относились с особым вниманием, почти с участием.
В летний сезон в его бригаде работало до ста человек — в основном женщины. Приезжали и студенческие отряды.
Подъём — чуть свет. Работа — до темноты. Сбор плодов, погрузка, взвешивание, сдача на склад. Отчётность. Планёрки. Райком, партком, профком — проверки следовали одна за другой.
Гелани работал с той же самоотдачей, с какой когда-то учился и строил жизнь в Свердловске. Его бригада вышла в передовые, получила денежные премии и почётные грамоты.
Он постепенно вживался в местный уклад.;Становился «своим».
Но немногословность, лёгкая скованность и тяжёлый акцент выдавали его прошлое. Иногда он чувствовал себя подростком среди взрослых — всё понимает, но боится сказать лишнее.
Родственники относились к этому с пониманием.
Гелани каждый день учил по несколько слов родного языка. Быстро усвоил правила поведения — не курить при старших, вставать, когда входит старший по возрасту, первым спрашивать о здоровье родных.
Это давалось легче, чем язык.
Однажды вечером двоюродный брат Абурашид позвал его к себе.
— Нехорошо тебе одному жить, — начал он. — Возраст уже не мальчишеский. Люди говорить и судачить  начнут. Есть девушка. Хорошая. Из порядочной семьи. Работящая. Не пожалеешь.
И, понизив голос, добавил:— Таких долго не держат. Надо решать быстро.
Через неделю Гелани и Абурашид сидели в доме по соседству с домом девушки. Её звали Малика.
Она вошла тихо, слегка покрасневшая, и робко опустив глаза,  встала у стены.
Абурашид говорил уверенно:;— Мы пришли просить твоего согласия стать женой моего брата. Он человек достойный, надёжный. Работает, не пьёт, не курит. Уважаемый.
Малика молчала.
Ответ требовался быстро — слишком быстро. На помощь пришла родственница девушки, которая сказала, что Малика подумает и передаст ответ.
Через месяц в доме Геннадия играли свадьбу.
По обычаю он прятался у родственников, принимая гостей в отдельной комнате. Стрельба в воздух, стремительные танцы, гармошки, смех до полуночи.
Дом ему построили всем родом — двухэтажный, крепкий. Двор, живность, огород. Кукуруза, зелень, помидоры, тыква.
Малика быстро вошла в хозяйство. Геннадий помогал по вечерам, после работы.
Через год родился сын — Анзор. Ещё через год — Магомед. Потом — две дочери.
Жизнь словно выравнивалась. Работа спорилась. Бригада заняла первое место в совхозе и второе — в районе.
И всё же по вечерам, когда дети засыпали, а во дворе становилось тихо, Гелани иногда доставал паспорт.
В нём по-прежнему значилось: Геннадий Алексеевич Кравцов.
Он думал сменить фамилию. Родственники не настаивали, но ожидали. Это было бы естественно — взять родовое имя, вернуться полностью.
Но каждый раз он откладывал решение.-Если поменяю, — думал он, — будто перечеркну человека, который дал мне жизнь второй раз.
Фамилия Кравцов была для него не просто записью в документе.Это была благодарность. Нетленная память. Священный долг.
И он оставлял всё как есть.Пусть это будет его тихим мостом между двумя мирами.


ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Кончина Алексея Михайловича
Алексей Михайлович Кравцов умер прохладной осенней ночью — после второго инфаркта.
Телефонный звонок раздался ранним утром. Голос на другом конце был сухим, официальным. Гелани сразу всё понял ещё до того, как услышал слова.
Он не помнил, как собрался. Не помнил дороги в аэропорт.;Внутри было пусто.
В Свердловск он прилетел на следующий день и успел к похоронам.
Город встретил его серым небом и сыростью. Всё было прежним — улицы, дома, трамваи. Только одного человека больше не было.
У гроба он стоял долго, не в силах подойти ближе. Лицо Алексея Михайловича казалось спокойным, даже строгим — таким, каким он помнил его в минуты серьёзных разговоров.
-Сынок, главное — не предай себя, — будто звучало в памяти.
Когда гроб начали опускать в свежевырытую могилу, Гелани не выдержал. Слёзы хлынули сами. Он не пытался их скрыть.
Он прощался не просто с человеком. Он прощался с половиной своей жизни.
После кладбища люди расходились медленно. Кто-то говорил слова утешения. Кто-то вспоминал, каким честным и прямым был Алексей Михайлович.
Гелани задержался. Когда все ушли, он остался у могилы один.
— Спасибо тебе, отец, — тихо сказал он. — Я всё помню.
Он знал: это его последний приезд сюда. Теперь мало что, кроме дочерей и Любы, держало его в этом городе.
Люба пришла проститься с Алексеем Михайловичем. Они поговорили коротко, спокойно. Между ними уже не было ни обиды, ни боли — только прожитая жизнь.
Дочери обняли его крепко. Они стали взрослыми. В их глазах он видел любовь — без упрёка.
И это было облегчением.
Вернувшись в гостиницу, он долго не мог уснуть. Понимал — теперь он окончательно сирота. И как бы ни была велика его новая семья, второго такого человека больше не будет.
Дом, где прошло его детство, казался пустым. Стены будто отзвучали.
На следующий день он самолётом  вернулся обратно.
В аэропорту его встретил Абурашид. Они молча обнялись и поехали в село.
Дорога тянулась между полей и предгорьями. Осень здесь была другой — тёплой, золотистой.
Геннадий смотрел в окно и чувствовал странное состояние: боль ещё была острой, но вместе с ней появилось новое чувство — ответственность.
Теперь он сам стал старшим.;Некому больше было спросить совета.;Некому было сказать: -Сынок, подумай ещё.
Вечером, когда он вошёл во двор своего дома, дети выбежали ему навстречу.
Малика молча посмотрела в его лицо — и всё поняла без слов.
Он обнял их всех сразу.
Жизнь продолжалась. Но в его душе навсегда поселилась тихая осенняя ночь, в которую умер человек, спасший его.
И с этой ночи Гелани стал немного старше, чем был накануне.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Снова дом родной
За окном автомобиля мелькали ухоженные поля. Осень только коснулась растительного мира, придав ему особый, мягкий калейдоскоп красок. Чуть пожелтевшие кроны тополей, вековых дубов и плакучих ив вдоль водоёмов напоминали о скорой зиме.
Навстречу тяжело катили грузовики, доверху наполненные ящиками с помидорами и огурцами, навалом гружённые сахарной свёклой и другими дарами полей. Всё это шло на хранение и переработку.
Легковые машины, автобусы, переполненные пассажирами, спешили по своим делам.;Жизнь продолжалась.
Справа блеснула серебристая гладь реки, берущей начало у подножия чёрных гор. Чистая родниковая вода несла в себе первозданную прохладу недр. В самые тяжёлые годы она спасала людей от жажды. Её вкус невозможно было спутать ни с каким другим.
Гелани смотрел на неё и думал: эта река помнит всё — и радость, и кровь, и крики, и молитвы.
Леса, где росла черемша, без которой не обходилась ни одна зима. Горы, где скрывались от беды. Поля, которые каждый раз приходилось поднимать заново.
Казалось, сама земля создана для добра. Но мирная жизнь здесь никак не закреплялась надолго. История словно ходила кругами, возвращаясь через десятилетия с новым испытанием.
Это ощущение тревоги не имело чётких очертаний. Оно просто жило внутри.
В республике всё чаще проходили митинги. Перестройка дала людям возможность говорить вслух то, о чём раньше шептались. Публиковались статьи о депортации, о кавказских войнах, о несправедливости прошлых лет.
На центральной площади районного центра собирались люди — старики, молодёжь, рабочие. Говорили о достоинстве, о правах, о земле.
Однажды Гелани тоже остановился на краю такой толпы. Он слушал. В словах было много боли — и много надежды.
Но надежда звучала слишком горячо.
Кооперативы росли один за другим. Деньги словно начали испаряться. В магазинах пустели полки. В совхозе всё чаще задерживали выплаты. Техника ломалась, запчастей не было.
На планёрках разговоры стали другими.
— Союз трещит, — однажды тихо сказал главный агроном. — Ничего, переживём, — ответил кто-то, но без прежней уверенности.
Началась тихая «растащиловка». Кто-то вывозил со склада доски, кто-то — удобрения, кто-то списывал технику. Все понимали, что порядок ослабевает.
Гелани смотрел на это с тяжёлым чувством. Он не умел воровать. И не хотел.
Но видел — система, к которой привыкли, рассыпается.
Потом грянул августовский путч. Радио гудело тревожными голосами. В домах спорили, слушая новости. Люди не понимали, что происходит.
Через несколько месяцев слово «Союз» стало звучать уже в прошедшем времени.
Границы, флаги, лозунги — всё менялось слишком быстро.
На одном из митингов кто-то выкрикнул: — Теперь мы сами будем решать свою судьбу!
Толпа ответила громким одобрением.
Гелани стоял в стороне. Он не кричал. В его памяти слишком живо стояла другая страна, другие люди, другая могила — в Свердловске.
Вечером он долго сидел во дворе. Дети играли у крыльца. Малика возилась по хозяйству.
— Что будет дальше? — спросила она тихо.
Он не ответил сразу.
Горы темнели на горизонте, спокойные и равнодушные к человеческим страстям.
— Главное, чтобы не было войны, — наконец сказал он.
Но произнёс это без прежней уверенности.
Тревога, которая раньше была едва заметной тенью, теперь становилась плотнее.
Воздух будто сгущался.
И Гелани всё чаще ловил себя на мысли, что история снова начинает ускоряться — как бурная река весной, когда вода ещё не вышла из берегов, но уже несёт в себе грозное предчувствие разлива.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Революция
В столице республики происходило что-то тревожное и неясное.
По телевизору показывали бесконечные митинги, толпы людей с флагами, возбужденные лица, крики. Старую власть смели грубо и бесцеремонно. Новая же, едва успев занять кабинеты, выглядела растерянной — словно матросы и солдаты в смутные революционные времена 1917 года, когда легче разрушить, чем понять, что строить дальше.
На передний план выходили вооружённые формирования. Вчерашние заключённые вдруг становились командирами. Люди, ещё недавно никому не известные, теперь раздавали приказы.
Министрами и советниками оказывались те, кто в прежней системе не сумел состояться. В их словах звучала жажда реванша — не столько ради народа, сколько ради себя. Достаточно было объявить себя жертвой прошлого режима, громко заявить о страданиях — и ты уже трибун, герой, спаситель.
Гелани смотрел на всё это и не понимал, как к этому относиться.
Во главе новой власти стоял генерал Джохар Дудаев. Отношение к нему в народе было неоднозначным.
Одни поддерживали его — как родственника, как представителя своего тейпа.;Другие — потому что он был первым чеченцем, ставшим генералом-лётчиком.;Кого-то вдохновляли его резкие, воинственные речи.
Но были и те, кого настораживали именно эти речи.
Гелани знал: у Дудаева жена русская. И не понимал: как можно прожить с русскими жизнь, а потом звать на них с войной? Он сам вырос среди них. Учился. Работал. Воевать с русскими для него было всё равно, что воевать с самим собой.
Ему казалось, что всё это ненадолго. Пошумят, погалдят — и договорятся.
Но вместо договорённости нарастала анархия.
Однажды в городе он увидел, как несколько молодых людей срывали с бетонных опор трамвайные и троллейбусные провода, прицепив трос к КамАЗу. Они  с треском рвались, падали на асфальт, и всё это  тут же грузили в кузов.
— Зачем вы это делаете? — спросил Гелани.
Один из них зло посмотрел:;— Нам надо кормить семьи. Эти трамваи и троллейбусы никому не нужны. Деды без них жили — и мы проживём. Нам обещали рай. А пока его нет — выживаем как можем.
Милицейская машина, проехавшая мимо,  не остановилась и даже не притормозила. И это было страшнее любого крика. Крик — это жизнь. А молчание, с которым они проехали, было смертью.
Чувство распада становилось почти осязаемым.
А потом произошло то, что потрясло его окончательно.
Расстрел столичной мэрии.
Тела молодых чеченских полицейских, охранявших мэрию,  лежали у здания и в девятой городской больнице. Стоны раненых разносились по коридорам. По площади средь бела дня вели пленных — избитых, с окровавленными лицами, подгоняя прикладами к президентскому дворцу.
Брат вёл брата.;И это называлось победой.
Гелани стоял в стороне и смотрел, но в душе  у него что-то надломилось. Он столько лет шёл к своему народу, к своим корням — и не мог поверить, что видит такое.
Где уважаемые старики?;Где те, кто веками мирил кровников, гасил конфликты, удерживал горячие головы?
Их не было слышно. Их не было видно.
На площади гордо вели «побеждённых» врагов — демонстрируя силу и внушая страх.
Это была не победа.;Это была глубокая трещина, проходящая по самому сердцу народа.
Шёл 1994 год.
Аэропорт столицы был уничтожен авиаударами. Самолёты сгорели на взлётной полосе. Та же участь постигла технику в Ханкале и в военном городке Калинина Наурского района. Телевидение гудело угрозами и ответами, заявлениями и контрзаявлениями.
Потом — танковая колонна с так называемой «оппозицией». Городские кварталы, где зияли стены домов, пробитые снарядами. Разбитая бронетехника. Кровь на асфальте.
Это уже было не телевидение. Это была реальность.
Гелани понимал: его народ веками сопротивлялся насилию. История была полна восстаний, подавлений, трагедий. Но он видел и другое — как на волне смуты к власти часто поднимаются самые жёсткие и беспринципные.
Он выключал телевизор с горечью. Слова о свободе звучали, но за ними всё чаще слышалось выстрелы.
Вечером он долго сидел во дворе. Над горами сгущалась темнота. Где-то далеко глухо гремело — то ли учения, то ли уже война.
Он чувствовал, что начинается нечто большое и страшное.;И что остановить это уже почти невозможно.
Революция закончилась. Начиналась смута.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Точка невозврата
Осень уже окончательно уступила место холодному ветру. Небо всё чаще висело низко, тяжёлое, серое. Воздух стал плотным, как перед грозой.
В селе разговоры изменились.
Если раньше спорили — теперь говорили вполголоса. Если раньше надеялись — теперь спрашивали: -Когда начнётся?
По ночам по дорогам стали проходить колонны машин без номеров. В кузовах — вооружённые люди. Молодые лица, натянутые улыбки, нервные жесты. Многие из них ещё вчера сидели за школьными партами или помогали отцам в поле.
Теперь у них были автоматы.
Гелани однажды остановился у магазина, где собрались мужчины. Разговор шёл короткими фразами:
— В Грозном снова стреляли. — Вчера склад разграбили — Говорят, федералы подтягивают войска.
Никто уже не смеялся.
Вечером к нему зашёл сосед, старик Саид. Тот самый, который всегда умел примирить спорящих.
— Плохо дело, сынок, — сказал он, опустившись на скамью. — Когда у людей в глазах появляется огонь, но нет мудрости — жди беды.
— Может, договорятся, — тихо произнёс Гелани, хотя сам уже не верил в это.
Саид покачал головой:— Когда оружие раздают быстрее, чем хлеб, — договоры не работают.
Этой ночью Гелани долго не спал. Вдали слышались глухие раскаты — то ли стрельба, то ли взрывы на полигонах. Собаки выли чаще обычного.
Утром он поехал в город.
И увидел другое лицо происходящего.
На перекрёстках — баррикады. Песок в мешках. Молодые парни с автоматами проверяют машины.
Их движения были резкими, нервными. Пальцы слишком близко к спусковым крючкам.
Гелани смотрел на них и понимал: это уже не митинг. Это не политика.;Это подготовка.
У здания администрации висели новые флаги. Люди говорили о независимости, о чести, о достоинстве. Но в этих словах всё чаще звучало ожидание столкновения.
В магазине исчезли мука и сахар. Женщины закупали крупу мешками. Кто-то начал прятать документы и деньги в землю. Старики вспоминали прошлые годы — и в их голосах была не бравада, а усталость.
Однажды вечером по радио сообщили о вводе войск.
Слова были сухими, официальными.
Но именно в этот момент внутри у Гелани что-то окончательно оборвалось.
Он вышел во двор. Небо было чёрным, беззвёздным. Вдали, за горами, вспыхивали редкие огни — как короткие, злые молнии.
Он вдруг ясно понял:
Это не пройдёт само. Это не уляжется через неделю. Это не закончится переговорами.
Слишком много крови уже пролито. Слишком много унижения, ярости, ненависти и страха накопилось с обеих сторон.
Война стала неизбежной. Не потому, что её хотели все. А потому, что слишком многие поверили, что могут выиграть.
Он вспомнил могилу Алексея Михайловича. Вспомнил Свердловск. Вспомнил свою жизнь среди русских.
И теперь понимал страшную вещь — ему придётся выбирать не между «своими» и «чужими», а между совестью и обстоятельствами.
В доме спали дети. Малика тихо закрывала ставни.
— Что происходит? — спросила она.
Он долго молчал.
— Начинается, — сказал он наконец.
И в этом слове было всё — тревога, бессилие и знание, что прежней жизни больше не будет.
Горы стояли неподвижно, как всегда. Но в воздухе уже пахло порохом.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Война
Конец 1994-го и начало 1995 года принесли на чеченскую землю то, о чём раньше говорили шёпотом.
Войну. С тысячами жертв. С разрушенными городами и сёлами. С домами без крыш и улицами без имён.
Бои развернулись вокруг Грозного. Гелани знал: среди ополченцев есть его родственники, знакомые, односельчане. Он уже почти решил примкнуть к ним.
Но его остановил старик — родственник отца.
— Там не будет победителей, — сказал он тихо. — Попомни моё слово. Как только русские войдут в город, одна часть наших будет с ними. Другая уйдёт в горы. Третья — разъедется по свету. А больше всего пострадают те, кто ни в чём не виноват.
Он говорил спокойно, без злобы.
— Это не та война, что приносит свободу. Это грязная война. Коммерческая. Алчная. Нам нужна свобода — но только не такая.
Гелани слушал — и молчал.
Село примыкало к железнодорожной насыпи. Когда-то по этим путям шли поезда от Москвы до Баку. Теперь рельсов почти не осталось — их разобрали в годы смуты, как разобрали многое другое.
С насыпи всё село было видно как на ладони.
Во дворе Гелани, у самой стены, вырос тюльпан. Один. Огненно-красный, будто уголёк на снегу. Гелани заметил его не сразу, а когда заметил — присел на корточки, тронул пальцем прохладный лепесток.
— Ты откуда? — спросил он тихо.
И вспомнил: такие же тюльпаны росли когда-то у насыпи, где ходили поезда. Ветер, наверное, принёс. Или…
Он не договорил.
Он гладил цветок, как ребёнка.;— Потерпим, родной… Всё наладится.
Но уже тогда вдалеке слышались глухие раскаты.
Женщин, детей, стариков вывезли в Ингушетию. На улице осталось около двух десятков мужчин — охранять дома.
Ему предлагали уехать. — Я не затем сорок лет сюда добирался, чтобы обратно уехать, — ответил он.
С ним остался Николай — которого он год назад привёз, сжалившись над его бомжеватым  видом, просящего милостыню в районе трёх вокзалов Москвы.
Николай прижился, стал своим. Работал по хозяйству, чинил соседям технику, молча носил в себе свою семейную боль.
Они были разными людьми — но связаны общей судьбой.
В тот день колонна бронетехники появилась со стороны холмов.
Танки и БТРы двигались вдоль насыпи.
Чёрный дым тянулся за ними, а гул и скрежет гусениц стоял такой, будто сама земля протестовала.
Потом они натужно гудя, перевалились через  насыпь и вошли в село.
Через несколько минут раздались первые выстрелы и пулеметные очереди. Затем взрывы.
Дом содрогался.
Соседский парень, перепрыгнув через забор, выкрикнул что-то о стрельбе, о подвалах, о погибших — и исчез.
Гелани вышел во двор.
В этот момент пули ударили по кирпичной стене над его головой. Крошка посыпалась вниз. Он отшатнулся.
Ворота с грохотом рухнули — бронетранспортёр буквально продавил их. Во двор ворвались военные.
Всё произошло за секунды.
Раздалась резкая автоматная очередь.
Геннадий, сделав шаг к дому, остановился — будто споткнулся — и медленно осел на ступени. На лице его застыло удивление, словно он всё ещё пытался понять: неужели это и есть конец?
Николай бросился к нему.
Вторая очередь. И он упал рядом.
Кровь быстро растекаясь, темнела на земле.
Военные подошли. Командир, тяжело дыша, приказал проверить документы.
Из внутреннего кармана куртки Гелани достали паспорт.
— Кравцов Геннадий Алексеевич… — медленно прочитал майор. — Наш? Русский? Странно, как он тут очутился?
Он нахмурился.
Второй паспорт человек, лежащего рядом.— Сухов Николай Тимофеевич…
Один из офицеров, старший лейтенант,  вдруг резко шагнул вперёд. Он схватил документ, уставился в фотографию.
Брянск. Адрес. Тот самый.
Он смотрел на лицо Николая — и не верил.
Потом опустился на колени.
— Батя… — выдохнул он.
Голос сорвался.
Солдаты замерли.
— Мы тебя искали… — хрипло повторял он, качая головой. — Почему ты не вернулся?..
Он закрыл лицо руками.
Никто не произнёс ни слова. Командир молча стоял рядом.
А за пределами двора продолжались выстрелы. Взрывы. Крики.
Война не остановилась. Она просто прошла через этот двор — как через десятки других.
Тюльпан у стены дрожал от разрывов.;И над селом кружил густой, едкий дым.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Смерть офицера
Эшелон с военными медленно отходил от станции Моздок в сторону Москвы.
Пронизывающая сырость входила в тело, в плоть и кости, как приближение смерти. Мелкий дождь бил в лицо, заползал под воротник, в душу, в мысли. Капли стучали по стеклу вагона — частой, нервной дробью, будто передавали зашифрованное сообщение, которое никто не мог расшифровать.
В одном из купе, неподвижно глядя в мутное окно, сидел старший лейтенант Сухов Сергей Николаевич.
Лицо у него было спокойное. Такое спокойное, что думалось, он находится в непонятном душевном астрале.
Его отпустили на две недели — «снять стресс». Домой, в Брянск. К матери. К младшей сестре.
Он ехал — и не знал, как войти в тот дом.
Как посмотреть матери в глаза. Как сказать, что в одном чеченском дворе он нашёл человека с брянской пропиской. Как признаться, что этим человеком был его отец и что именно он его убил, приняв за боевика.
В ушах снова и снова звучал собственный крик: «Батя…»
Он вспоминал, как солдаты стояли молча. Как командир отвёл взгляд. Как в его руках дрожал паспорт.
Отцеубийца. Он повторял это слово про себя, и оно било сильнее, чем отдача от автомата.
В купе пахло мокрой формой, табаком, железной дорогой. Сослуживцы переговаривались вполголоса. Кто-то спал.
Сергей чувствовал, как подступает удушье. Он расстегнул ворот гимнастёрки, провёл рукой по влажному лбу.
Перед глазами — двор. Ступени. Лицо Николая. Отец.
Поезд набирал ход.
Сергей медленно достал пистолет. Движение было почти механическим, будто не он его совершал.
Он на секунду закрыл глаза.
Выстрел прозвучал глухо, как удар по металлу.
Сослуживцы вскочили.
Сергей медленно заваливался назад, и лицо его впервые за всё это время стало спокойным — будто мучительный вопрос перестал терзать его.
Поезд продолжал идти на север. Дождь так же неустанно стучал по стеклу.




ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Эпилог
Тюльпан
Весна пришла незаметно.
Сначала потеплела земля. Потом растаял последний снег. За тем в воздухе появился особенный запах — сырой, живой, обещающий продолжение.
Во дворе, где когда-то оборвались две жизни — Гелани и Николая, — долго ничего не росло. Земля будто молчала. Будто хранила память.
И однажды утром, в прозрачном апрельском свете, у ступенек появился тюльпан.
Никто его не сажал. Никто не ухаживал за ним. Он вырос сам.
Тонкий зелёный стебель пробился сквозь плотную землю, расправил листья, поднялся навстречу солнцу. А через несколько дней раскрылся цветок — яркий, чистый, удивительно живой.
Малика долго стояла рядом.
Малика опустилась на колени прямо в траву и заплакала. Впервые за все эти месяцы.
Дети подбежали, встали рядом, молча глядя на цветок.
— Это папа? — спросила младшая.
Малика не ответила. Только погладила лепестки — тёплые, шёлковые.
 Они были тёплыми от солнца.
В них не было ни боли, ни вражды. Только жизнь.
С тех пор каждую весну тюльпан появлялся снова. Иногда один. Иногда два — рядом, словно продолжая незавершённый разговор.
Люди уходят. Войны приходят и уходят. Империи рождаются и исчезают.
А весна возвращается.
Человек не выбирает, где ему родиться. Не знает, каким будет его путь. Но в каждом рождении уже заложена надежда — надежда на добро, на мир, на то, что можно жить иначе.
Пока земля даёт цветы — она выбирает жизнь.
Пока раскрываются тюльпаны — память становится светом, а не только болью.
И где-то в тишине этой земли остаётся простая истина:
Жизнь сильнее смерти.;Добро сильнее ненависти.И однажды люди научатся беречь друг друга.
Весна обязательно приходит.
И значит — жизнь продолжается.