Пушкин-Дюма

Предисловие

Как-то само собой так получилось, что я стала читать книги 19 века. Во всяком случае, эта литература не портит настроение, придает бодрости и от нее не остается отвратительного осадка как от литературы постмодерна. Так или иначе, я открыла для себя литературу Александра Дюма в том числе. Книг у него написано много, читала я его очень немного, так что читать было и есть что.

Первое, что я ощутила, некое «дежавю». Что-то уже очень знакомое. Например, источник вдохновения Михаила Булгакова. Без сомнения, литературные следы приводят к тому, что Булгаков с юности явно зачитывался Дюма, потом обдумывал его, а после вдохновлялся. Например, книга Дюма «Исаак Лакедем» является первообразом рукописи Мастера.
 
Кстати, Дюма считал эту книгу самой лучшей из всех, написанных им. Насчет «Большого кулинарного словаря» — он шутил. Вообще, Дюма шутил очень много. Всегда. Вполне понятно объяснение его сына, тоже Александра Дюма, отчего это у Дюма-отца нет скучных книг?

— Ему было скучно писать скучно.

Отличное объяснение.

Затем, в процессе чтения я стала обращать внимание на его пояснения, авторские рассуждения, те, что называются «лирическими отступлениями», хотя чаще всего они касаются именно жизни, и приправленные острым скрытым юмором, «лиричными» бывают редко, так что, скорее, их можно назвать — авторскими пояснениями, воспоминаниями и разъяснениями. Это всегда книга в книге.

Поскольку я посвятила много лет творчеству А. С. Пушкина, то мне было трудно не заметить очень большое сходство в манере, менталитете, темах, стиле и прочем. Приходилось как-то с этим смиряться, но вопрос не исчезал, напротив.

Каждый год все сложнее было отмечать день гибели поэта, и, кроме того, на фоне этого трагизма скапливались дополнительные вопросы, особенно когда я внимательно снова побывала в его последнем пристанище на Набережной Мойки-12. Там я обнаружила слишком много странностей.

Так что параллельно я стала изучать, собирать информацию, сравнивать и анализировать события последнего периода жизни великого поэта.

Однако, читая параллельно Дюма (обратите внимание, я все время говорю о нем именно так, когда это не касается Дюма-сына), я невольно стала получать ответы на вопросы о Пушкине, что вообще-то было удивительным само по себе.

К тому времени уже обнаружилось, что интернет полон статьями и видео «Дюма — это Пушкин», и все в таком роде.

Так что, определенно, я буду не первая ласточка с этой темой, но и не последняя.

Первое, что меня смущало  — это рост и внешность.

Пушкин был худощав и невысокого роста.
Дюма описывали как высокого и довольно грузного.

Однако Пушкин имел склонность к полноте, и для того, чтобы держать форму принимал меры, например, ванны со льдом и по возможности занимался верховой ездой.

Когда же я подобралась к последним дням Пушкина, там оказался целый клубок таких странных вещей, что следовало бы поставить вопрос: что там вообще произошло на самом деле?

Появилось ощущение какой-то витрины, за которой — что?



Глава 1. Курс по дрессировке кошек

Дверь в подвал затворилась, послышался звук щеколды, шаги, звук чиркающей спички о коробок.
Рука поднесла горящую спичку к белой свече. Пламя встрепенулось, осветив невероятную библиотеку, оформленную словно из «Тысячи и одной ночи».

Огромное количество книг было заключено на стеллажах, расписанных в мавританском стиле. Малиновое, глубокое синее, зелёное как листва — на узорных, вырезанных с необычайным искусством по торцу и толщинам стеллажных полках, расположенных вдоль стен по периметру в помещении с белыми сводами, повторяющими узорчатыми лентами линии арок и проёмов.

Они поблёскивали отражением огня свечи и отражались в блеске узорной майолики множеством маленьких капель.

Он сел за стол, расположенный в центре библиотеки. Взял новое отточенное гусиное перо, положил перед собой чистый лист прекрасной дорогой бумаги, стремительно окунул перо в чернильницу. Ласково посмотрел на кота, уютно замурлыкавшего, сидящего рядом на канапе, обитом травяного цвета бархатом с гладкими, круглыми, пролаченными золотистым лаком ножками. И, усмехнувшись, крупно вывел изящным почерком:

COURS SUR LA FORMATION DES CHATS

(КУРС ПО ДРЕССИРОВКЕ КОШЕК)

Кот прищурил глаза, словно бы понимая, о чём пишет хозяин, и будто даже понимающе улыбнулся: ясно же, кошки не поддаются никакой дрессировке. Это в принципе невозможно. С ними можно только договориться, и то…

На этом мы пока оставим это роскошное сокрытое место с мужчиной и котом, поднимемся на свет Божий и переместимся в другое время и другое пространство: к Зимнему Дворцу в Санкт-Петербург 1837 года, утро 17 декабря по старому стилю.

Небо было голубейшее, лазурное, безоблачное; и за очаровательно расписанным  Зимним дворцом внешне напоминало лето. Не поверить, что зима, если бы не холодный, почти морозный воздух. Всё вычищено до блеска и Александрийский столп в прозрачно-чётком воздухе метил прямо в небо, а белые с нежной охрой и золотым стены зданий с античными скульптурами на крыше отражали солнечные лучи и волновали дыхание гуляющих. Если это были не вы, если это были не вы… Ну и ладно.


Внутри Эрмитажа всё также сияло солнечным днём, тихим покоем, теплом, почтительным восхищением. Бело-нежно палевое-золотое… Прекрасно, благочестиво, даже благоговейно, даже лестницы, залы и музей… Всё как тогда…

Он мысленно перенёсся в прошлое.

Лёгкий, поднимающий вверх, захватывающий дух звук оркестра, изящные танцующие пары и — она — в белом, почти воздушном платье, да, словно бы сотканном из воздуха и грёз, с золотой диадемой на голове, золотистые волосы убраны в низкий античный узел. Античное же лицо, античные пропорции совершенного тела и белые, словно сложенные крылья, руки. Воплощение мечты и красоты. Северная Аврора. Звезда Севера.

Вот тогда-то всё и началось.
Ох…

Лучше не вспоминать об этом.
Не сегодня.


— Клюква! Клюква! Ай, ягода клюква!

Запищал он высоким голосом ярмарочного торговца в ответ на пожелание Ореста Кипренского при завершении его портрета слышать его голос.

— Клюква! Клюква! Ай, ягода клюква!



Он сидел за утренним столиком, перелистывая русскую газету «Петербургские ведомости», просматривал, даже не читая, пил кофе с молоком, поглядывал в окно — там вдали — Париж, весна, всё хорошо.

Ну и что, если знаменитый французский писатель имеет неясную причину по утрам читать русские газеты? У богатых и знаменитых людей могут быть любые капризы. У него — такой.

"Пожар в Зимнем дворце". 17 декабря 1837 года.

Как-то запоздали, однако, с сообщением. Или он пропустил тогда? Как раз завершил «Актею» о пожаре, устроенном Нероном в Риме, в том числе.

Однако.

Актея.

Он тогда должен был освободиться от призраков прошлого. От влияния этого высокого блондина «Палкина», как звали за глаза многие, от оловянного взгляда первого красавца империи, каким император считал себя и подтверждали другие, не без лести, конечно.
 
Если уж и говорить о первом красавце, то им, без сомнения, был Жорж… Жорж. Надо его отблагодарить когда-нибудь.

Но здесь, без очков, на странице этой запоздавшей как будто газеты, словно тянется внутренняя связь, ведет в другое время, туда, в Петербург, оттуда, в путешествие, в Вояж…

"…Я тут нашёл, прости Господи, рукопись"…

Вояж.
 
"Учитель фехтования"...

Княгиня Трубецкая, подруга императрицы, жены Николая I, рассказывала, как однажды царица пригласила её в дальнюю комнату своей половины, чтобы вместе прочитать его новый роман.

Как раз в это время вошёл император. Госпожа Трубецкая, выполнявшая роль чтицы, быстро спрятала книгу под диванной подушкой. Император подошёл и, стоя перед своей августейшей супругой, которая дрожала больше обычного, произнёс:

— Вы читаете, мадам?
— Да, Ваше Величество.
— Сказать Вам, какую книгу Вы читаете?

Императрица молчала.

— Вы читаете роман господина Дюма «Учитель фехтования».
— Как вы догадались, Ваше Величество?
— Право, не трудно было догадаться, это последний роман, который я запретил.



Глава 2. Вояж

Dumas. Le ma;tre d’armes

Il alla ; une armoire et en tira une ;norme liasse de papiers.
– Tenez, voil; votre affaire.
– Un manuscrit, Dieu me pardonne!

Он подошёл к шкафу и вытащил из него огромную пачку бумаг.
— Вот, держите, вот ваше дело.
– Рукопись, прости Господи!

Так небрежно… И никто не заметил…

Я тут нашел, прости Господи, рукопись.


А. Дюма "Учитель фехтования"
1840 год

« … Нечего говорить о том, что, несмотря на всё желание поскорее ознакомиться с городом Петра I, я отложил это дело до следующего дня. Я был буквально разбит и едва держался на ногах. С трудом добрался я до своего номера, где, к счастью, оказалась хорошая постель, чего я был лишен в пути начиная от Вильны.

   Проснувшись на другой день около двенадцати часов дня, я первым делом подбежал к окну: передо мной высилось Адмиралтейство со своей длинной золотой иглой, на которой красовался маленький кораблик. Адмиралтейство было окружено деревьями. Слева находился сенат, а справа — Зимний дворец и Эрмитаж. Между ними виднелись изгибы Невы, показавшейся мне широкой, как море.

   Одевшись, я наскоро позавтракал, тотчас же выбежал на Дворцовую набережную и добрался до Троицкого моста, длиною в тысяча восемьсот шагов, откуда мне советовали посмотреть на город. Должен сказать, что это был один из лучших советов, данных мне в жизни.

   Не знаю, есть ли в мире вид, который мог бы сравниться с развернувшейся перед моими глазами панорамой.

   Справа, неподалеку от меня, стояла крепость, колыбель Петербурга, как корабль пришвартованная к Аптекарскому острову двумя легкими мостами. Над ее стенами возвышались золотой шпиль Петропавловского собора, места вечного упокоения русских царей, и зеленая крыша Монетного двора. На другом берегу реки, против крепости, я увидел Мраморный дворец, главный недостаток которого заключается в том, что архитектор как бы случайно забыл сделать ему фасад. Далее шли Эрмитаж, великолепное здание, построенное Екатериной II, Зимний дворец, привлекающий внимание скорее своей массой, чем формой, своей величиной, чем архитектурой, и Адмиралтейство с двумя павильонами и гранитными лестницами. К нему ведут два главных проспекта Петербурга: Невский, Вознесенский и Гороховая улица. Наконец, за Адмиралтейством виднелась Английская набережная с ее великолепными зданиями, которая упирается в Новое Адмиралтейство.

   Прямо передо мной находились Васильевский остров, Биржа, модное здание, построенное — не знаю почему — между двумя ростральными колоннами. Две ее полукруглые лестницы спускаются к самой Неве. Тут же неподалеку расположены всякие научные учреждения — Университет, Академия наук, Академия художеств и там, где река делает крутой изгиб, — Горный институт.

   С другой стороны Васильевский остров, обязанный своим названием одному из приближенных Петра I по имени Василий, омывается Малой Невкой, отделяющей его от Вольного острова. Здесь, в прекрасных садах, за позолоченными решетками цветут в течение трех месяцев, что длится петербургское лето, всевозможные редчайшие растения, вывезенные из Африки и Италии; здесь же расположены роскошные дачи петербургских вельмож.

   Если встать спиной к крепости, а лицом против течения реки, панорама меняется, по-прежнему оставаясь грандиозной. В самом деле, неподалеку от моста, где я стоял, находятся на одном берегу Невы Троицкий собор, а на другом — Летний сад. Кроме того, я заметил слева от себя деревянный домик, в котором жил Петр I во время постройки крепости. Около этого домика до сих пор сохранилось дерево, к которому на высоте десяти футов прикреплен образ Богоматери.

   Когда основатель Петербурга спросил у кого-то, до какой высоты поднимается вода в Неве во время наводнения, ему показали этот образ Божьей Матери, и он был готов отказаться от своего грандиозного плана основать здесь столицу. Дерево и прославленный домик окружены каменным строением с аркадами для защиты их от влияния времени и от разрушительного действия климата. Сам домик поражает своей удивительной простотой. В нем всего три комнаты: гостиная, столовая и спальня. Петр I строил город и не имел времени построить для себя дворец.

   Дальше и по-прежнему слева от меня лежал старый Петербург с Военным госпиталем и Медицинской академией, а за ним деревня Охта и ее окрестности. На противоположном берегу, правее кавалергардских казарм, были расположены Таврический дворец под изумрудной крышей, артиллерийские казармы и старый Смольный монастырь.

   Трудно сказать, сколько времени я оставался на мосту, восхищаясь этой дивной панорамой. Правда, при более внимательном рассмотрении всех этих дворцов и садов они кажутся оперной декорацией: колонны, производившие издали впечатление мраморных, были на самом деле кирпичными, но на первый взгляд вид их был так восхитителен, что он превосходил все, что можно себе представить.

   Пробило четыре часа, а меня предупреждали, что табльдот в гостинице начинается в половине пятого. Поэтому, к крайнему своему сожалению, я должен был вернуться домой. Назад я шел мимо Адмиралтейства, чтобы лучше рассмотреть колоссальный памятник Петру I, который раньше видел только издали, из моего окна.


   При беглом знакомстве население Петербурга отличается одной характерной особенностью: здесь живут либо рабы, либо вельможи — середины нет.

   Надо сказать, что сначала мужик не вызывает интереса: зимой он носит овчинный тулуп, летом — рубашку поверх штанов. На ногах у него род сандалий, которые держатся при помощи длинных ремешков, обвивающих ногу до самых колен. Волосы его коротко острижены, а борода — такая, какая ему дана природой. Женщины носят длинные полушубки, юбки и огромные сапоги, в которых нога совершенно теряет форму.

   Зато ни в какой другой стране не встретишь среди народа таких спокойных лиц, как здесь. В Париже из десяти человек, принадлежащих к простому люду, лица пяти или шести говорят о страдании, нищете или страхе. В Петербурге я ничего подобного не видел.

   Другая особенность, поразившая меня в Петербурге, — это свободное передвижение по улицам. Этим преимуществом город обязан трем большим каналам, по которым вывозят отбросы и доставляют продукты и дрова. Быстро несутся дрожки, кибитки, брички, рыдваны; только и слышишь на каждом шагу: "Погоняй!" Кучера чрезвычайно ловки и правят лошадьми отлично. На тротуарах никакой толчеи.

   Среди жемчужин Петербурга первое место занимает памятник Петру I, воздвигнутый благодаря щедрости Екатерины II. Царь изображен верхом на коне, взвившемся на дыбы, — намек на московское дворянство, укротить которое ему было нелегко. Для завершения аллегории памятника скажу, что стоит он на дикой гранитной скале, которая должна указывать на те затруднения, какие пришлось преодолеть основателю Петербурга.

   Часы пробили половину пятого, когда я в третий раз обходил решетку, окружающую памятник; мне пришлось оторваться от созерцания этого шедевра нашего соотечественника Фальконе, иначе я рисковал бы оказаться без места за табльдотом.»



Ну конечно, это похоже на карикатуру, если не сатиру в некотором смысле в отношении правдоподобия: возможны ли такие путешественники, кто точно знает и сразу узнает исторические и архитектурные памятники, ландшафты городской местности, сведения с историческими анекдотами и даже сколько комнат в маленьком домике слева, не говоря об иконе в ветвях?

Один, видимо, есть. Сам автор. Конечно, не слишком осторожно и слишком прозрачно, но, с другой стороны, а почему бы и нет? При всеобщем невежестве и лености к внимательному чтению, что может быть проще? Всегда можно сослаться на авторское видение.

"Я тут нашёл, прости Господи, рукопись"…

" — Как, это вы, дорогой господин Гризье?
  —  Я, собственной персоной. Но не будем терять времени. Вам не терпится вернуться во Францию, мне тоже. Закутайтесь хорошенько в эту шубу. Вот так, и постарайтесь согреться.
  —   Я и в самом деле стал замерзать.
  —   И положите куда-нибудь свою скрипку.
  —   Нет, спасибо, пусть остаётся у меня под мышкой.
  —   Как желаете. Кучер, в дорогу!

   Девять дней спустя, минута в минуту, я подвёз своего спутника к зданию Оперы. Больше я его не видел.

   Я никогда не умел копить деньги, а потому продолжаю давать уроки. Господь Бог благословил моё искусство. У меня много учеников, и ни один из них не был убит на дуэли. А это самое большое счастье, о котором может мечтать учитель фехтования.»



Это самый финал романа. И никто не обращает внимания на самое последнее предложение книги:

"У меня много учеников, и ни один из них не был убит на дуэли. А это самое большое счастье, о котором может мечтать учитель фехтования".

"...ни один из них не был убит на дуэли."

Прямым текстом.

А ведь Пушкин был учеником Гризье.
Как и Дюма, впрочем.

Глава 3. Соавторы

Они никогда не могли понять, откуда такой огромный объём изданных книг?

Ну, один соавтор… понятно. Ну, несколько. Но столько!

Кто же всё-таки помогает?

А ещё: переписчики, корректоры, доработчики текста. Где они все?

В издательства приносят уже полностью отредактированные вещи, переписанные чужой рукой, отлично читаемым почерком.

Но кто помогает при таких объёмах?

И это при том, что его редко заставали одного, без «девочек».

Вечно крутятся, вечно…

Говорит, ему так лучше пишется.

И ведь верят. Да и девушки играют самозабвенно, серьёзно, если так можно сказать.

Где соавторы?

Господа, так это они и есть!

Талантливые, образованные, грамотные, внимательные: стенографистки, редакторы, со-авторы и прочая… да, женщины. И он не жалеет на них денег, как это известно всем, но не в известном смысле, а в литературном, писательском.

Да, остальное было игрой, милой шалостью, защитой от любопытных, необходимостью.

А так… букв много, слов ещё больше, а времени как всегда так мало... но и вечность.

Секунды, минуты, часы, успеть, успели…

И всё-таки — вечность.

Иначе как бы выдержать такой темп, такую жизнь, такие задачи?

А ещё архивы.

И всё тщательно изучить.

Часть девушек "инженю", прямо из театра, странно что не разглашали.
Хотя под угрозой прекращения сотрудничества и выплат доходов… не выбалтывали, лишь таинственно поблёскивали глазами.

И с другой стороны, сколько в Париже образованных талантливых женщин и дам?

А здесь есть выход и таланту, и что не менее важно — уважению, настоящему уважению и доброжелательности…

А пошлость — разве только на публику.
Его девочки...
Но, тс-с...


Хотя… Когда к нему пришла Жорж Санд и принесла одну из своих ранних пьес, чтобы попросить помощи в постановке или хотя бы получить какое-либо благословение на печать, поскольку работа ей совсем не удалась, он переписал пьесу и отдал Жорж Санд, чтобы та публиковала ее исключительно под своим именем и не вписывала его в соавторы...

Благородно по всем временам.


 
Глава 4. Сорок пять. Шико


Дюма «Сорок пять». 1847 г.

« …он тщательно закрывал широкой ладонью свое лицо, стараясь, видимо, быть сугубо осторожным, как человек, не желающий, чтобы его узнали.

…Скажи же мне свое имя, сударь, имя моего спасителя, моего… друга!

Это последнее слово добряк произнес со всем пылом глубоко благородного сердца.

— Меня зовут Брике, сударь, — ответил незнакомец, – Робер Брике, к вашим услугам.




...Отсвет озарял и ручку кресла, на которую опиралась рука сидевшего, и его костлявое острое колено, и ступню, почти без подъема, под прямым углом соединявшуюся с худой, жилистой, невероятно длинной голенью.

— Боже, спаси меня! — вскричал Генрих. — Да это тень Шико!

— Ах, бедняжка Генрике, — произнес голос, — ты, оказывается, все так же глуп?

— Что это значит?

— Тени не могут говорить, дурачина, раз у них нет тела и, следовательно, нет языка, — продолжало существо, сидевшее в кресле.

— Так, значит, ты действительно Шико? — вскричал король, обезумев от радости.

— На этот счет я пока ничего решать не буду. Потом мы посмотрим, что я такое, посмотрим.

— Как, значит, ты не умер, бедняга мой Шико?

— Ну вот! Теперь ты пронзительно кричишь. Да нет же, я, напротив, умер, я сто раз мертв.

— Шико, друг мой, — сказал король, спустив с кровати обе ноги, — скажи, почему ты меня покинул?

— Потому что умер.

— Но ведь только сейчас ты сам сказал, что жив.

— Я и повторяю то же самое.

— Как же это понимать?

— Понимать надо так, Генрих, что для одних я умер, а для других жив.

— А для меня?

— Для тебя я мертв.

— Почему же для меня ты мертв?

— По понятной причине. Послушай, что я скажу.

— Слушаю.

— Ты в своем доме не хозяин.

— Как так?

— Ты ничего не можешь сделать для тех, кто тебе служит.

— Милостивый государь!

— Не сердись, а то я тоже рассержусь!

— Да, ты прав, — произнес король, трепеща при мысли, что тень Шико может исчезнуть. — Говори, друг мой, говори.

— Ну так вот: ты помнишь, мне надо было свести небольшие счеты с господином де Майеном?

— Отлично помню.

— Я их и свел…



— Какое ужасное мужество нужно было для этого, Шико! Скажи, разве ты не представлял себе, как я буду страдать при известии о твоей смерти?

— Да, я поступил мужественно, но ничего ужасного во всем этом не было. Самая спокойная жизнь наступила для меня с тех пор, как все считают, что меня нет в живых.

— Не говори мне ничего неприятного, Шико, прошу тебя. О, если бы ты знал, как я рад, что слышу твой голос!

— Я скажу тебе правду, вот и все. Тем хуже, если правда окажется неприятной.

— Не всерьез же ты, в самом деле, опасаешься господина де Майена, — сказал король.




— Я тебя защищу.

— Ладно уж.

— Шико, даю тебе мое королевское слово.

— У меня имеется кое-что получше.

— Что?

— Моя нора, я в ней и останусь.



— ...Значит, ты больше не Шико? — спросил король.

— Нет.

— Кто же ты?

— Я — Робер Брике, бывший торговец и лигист.


— ...ладно. Отдохни душой и телом, а я возвращаюсь в свое убежище.

— А где твое убежище?

— На кладбище Невинно Убиенных, великий государь.



Шико был существом из плоти и крови. Высказав, по своему обыкновению под видом насмешек и шуток, всю ту правду, которую ему хотелось довести до сведения короля, он покинул дворец.


Храбрый, как хорошо известно читателю, и беспечный, он тем не менее весьма дорожил жизнью: она забавляла его, как забавляет все избранные натуры.

В этом мире одни дураки скучают и ищут развлечений на том свете.


Со свойственным ему философским практицизмом он полагал, что, если уж в этом мире нечто физически свершилось, возврата к прежнему быть не может…


Он и принял соответствующее решение, как человек, которому к тому же надоела роль шута и который все время стремится играть вполне серьезную роль, надоело и фамильярное обращение короля — времена наступили такие, что именно оно-то и грозило ему верной гибелью.

Осуществляя это намерение, он отправился в Бон с тройной целью — покинуть Париж, обнять своего друга Горанфло и попробовать пресловутого вина розлива 1550 года…

Надо сказать, что мера эта оказалась вполне действенной: месяца через два Шико заметил, что он толстеет не по дням, а по часам и что одного этого достаточно, чтобы он стал неузнаваем. Но заметил он также, что, толстея, уподобляется Горанфло гораздо больше, чем это пристало бы человеку с головой.

И дух возобладал над плотью.

Осушив несколько сот бутылок знаменитого вина 1550 года и поглотив двадцать два тома, составлявших монастырскую библиотеку, откуда априори почерпнул латинское изречение; «Bonum vinum laetificat cor hominis» ("Доброе вино веселит сердце человека"), Шико почувствовал великую тяжесть в желудке и великую пустоту в голове.


Шико стал размышлять, и вот что пришло ему в голову.

Для того времени мысль была довольно новая.

Он доверился Горанфло и попросил его написать королю: письмо продиктовал он сам.

Можно было бы привести здесь письмо Шико, но, как сказали бы мы сейчас, Шико был человек эксцентричный, а так как стиль — это человек, эпистолярный стиль Шико был настолько эксцентричен, что мы не решаемся привести здесь это письмо, какого бы эффекта от него ни ожидали.

Но его можно найти в мемуарах л'Этуаля. Оно датировано, как мы уже говорили, 1580 годом, «годом великого распутства», — добавляет Шико.


В ответ на послание Горанфло и на прощальные строки Шико король собственноручно написал:

«Господин настоятель, поручаю Вам совершить в какой-нибудь поэтичной местности святое погребение бедного Шико, о котором я скорблю всей душой, ибо он был не только преданным моим другом, но и дворянином довольно хорошего происхождения, хотя сам не ведал своей родословной дальше прапрадеда.

На могиле его Вы посадите цветы и выберете для нее солнечный уголок: будучи южанином, он очень любил солнце…»

Все свершилось согласно желанию как короля, так и Шико.


Устроившись на новом месте и переменив имя, Шико позаботился также об изменении своей внешности. Звался он, как мы уже знаем, Робером Брике и при ходьбе немного наклонялся вперед. Вдобавок прошло лет пять-шесть, для него довольно тревожных, и от этого он почти облысел, так что его прежняя курчавая черная шевелюра отступила, словно море во время отлива, от лба к затылку.

Ко всему, как мы уже говорили, он изощрился в свойственном древним мимам искусстве изменять умелыми подергиваниями лицевых мускулов и выражение и черты лица.

Благодаря столь усердным стараниям Шико даже при ярком свете становился, если ему не лень было потрудиться, настоящим Робером Брике, то есть человеком, у которого рот раздвигался до ушей, нос доходил до подбородка, а глаза ужасающим образом косили. Всего этого он достигал без неестественного гримасничания, а любители перемен в подобной игре мускулами находили даже известную прелесть, ибо лицо его, длинное, острое, с тонкими чертами, превращалось в широкое, расплывшееся, тупое и невыразительное. Лишь своих длинных рук и длиннющих ног Шико не был в состоянии укоротить. Но, будучи весьма изобретательным, он, как мы уже упоминали, сгорбил спину, отчего руки его стали почти такой же длины, как ноги.

Кроме этих упражнений лицевых мускулов, он прибег еще к одной предосторожности — ни с кем не завязывал близкого знакомства. И правда — как ни владел своим телом Шико, он все же не в состоянии был вечно сохранять одно и то же положение.

Но в таком случае как можешь ты представляться горбуном в полдень, когда в десять утра был прям, и как объяснить свое поведение приятелю, когда он, прогуливаясь с тобой, видит вдруг, как у тебя меняется весь облик, потому что ты случайно увидел подозрительного тебе человека?

Вот Роберу Брике и приходилось жить отшельником. Впрочем, такая жизнь была ему по вкусу".



Глава 5. Дом у реки


Он вспоминает.

Набережная Мойки, залитая утренним солнечным светом, блестящая кладка тротуара, по которому так часто ездит именитый поклонник, императорские конюшни, дальше в глубине Конюшенная Церковь. Певческий мост и Конюшенный мост, а через реку не так уж и далеко Зимний.

Арка с дубовыми воротами дома, принадлежащего дочери князей Волконских. Вход в арку, вход в подъезд, в апартаменты, которые они арендовали, первый этаж над цокольным, цокольный этаж, конюшни...

Контракт.

"Тысяча восемьсот тридцать шестого года, сентября первого дня, я, нижеподписавшийся, двора его императорского величества камер-юнкер Александр Сергеевич Пушкин заключил сей контракт по доверенности госпожи статс-дамы княгини Софии Григорьевны Волконской, данной господину гофмейстеру двора его императорского величества, сенатору и кавалеру Льву Алексеевичу Перовскому в том: 1-ое. Что нанял я, Пушкин, в собственном ее светлости княгини Софии Григорьевны Волконской доме, состоящем 2-й Адмиралтейской части 1-го квартала под № 7-м весь, от одних ворот до других, нижний этаж из одиннадцати комнат, состоящий со службами, как то: кухнею и при ней комнатою в подвальном этаже, взойдя на двор направо; конюшнею на шесть стойлов, сараем, сеновалом, местом В леднике и на чердаке, и сухим для вин погребом, сверх того две комнаты и прачешную, взойдя на двор налево в подвальном этаже во 2-м проходе; сроком впредь на два года, то-есть: по первое число сентября, будущего тысяча восемьсот тридцать восьмого года. 2-ое. За наем оной квартиры с принадлежностями, обязываюсь я, Пушкин, заплатить его превосходительству Льву Алексеевичу Перовскому в год четыре тысячи триста рублей ассигнациями, что составит в два года восемь тысяч шестьсот рублей, которые и имею вносить по три месяца, при наступлении каждых трех месяцев вперед по тысяче семидесяти пяти рублей, бездоимочно... Сей контракт до срочного время хранить с обеих сторон свято и нерушимо, для чего и явить его где следует, подлинному же храниться у его превосходительства Льва Алексеевича, а мне, Пушкину, иметь с него копию...“

А мне, Пушкину...

Все это прекрасно, но под окнами катается верхом царь, и царь недоволен, что окна в комнате его жены слишком часто занавешены.

Хотя остальное семейство находит это милым.
 
— Ах, опять проехал царь, как мило!

C'est tr;s gentil...


"... да, ангел мой, пожалуйста, не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во всё тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю всё, что пахнет московской барышнею, всё, что не comme il faut, всё, что vulgar…Если при моём возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя."

"По мне драка Киреева гораздо простительнее, нежели славный обед ваших кавалергардов, и благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза, а они утираются батистовым платком, смекая, что если выйдет история, так их в Аничков не позовут".



Пушкин-Дюма. Глава 6. Как воздух


Два живописных портрета: Пушкин в младенчестве и Дюма в цветущем возрасте.

Именно таким и вырос бы Пушкин, если бы получил хороший уход, хорошее питание и спокойную жизнь.

Но, возможно, в конце концов так все и произошло. Или приблизительно так.

Хотя жизнь Дюма трудно было бы назвать совсем уж спокойной, но писательский труд требует тишины и некоторого покоя, в любом случае. А те тысячи тысяч страниц, написанных им или отредактированных, предполагают, что он имел время и для размышлений, и для литературы. Кроме того, Кулинарная книга, которую вел Дюма, является еще одним объяснением его тучности: он предпочитал готовить сам и обедать у себя дома. "Лукулл обедает у Лукулла".

Ботвинья! Настоящая русская ботвинья!
Хорошо приготовленная стерлядь, которая водится только Волге!

Госпожа Панаева, имевшая отношение к журналу «Современник» и хозяйка литературного салона, не поняла даже, отчего он так много ел на ее обедах?

Русская еда! Настоящая русская кухня!


Начиналось все славно. Заговор, потом…

Ну вот они решили поменять царя на что?

На их власть?

Комитет.

Калька французской революции, забота о народе, свобода, равенство, братство.

Страна за страной свергают монархии. Приходит буржуазия. Капитализм. Это лучше?

Колонии. Такое же угнетение, если не хуже, прикрытое красивыми словами.



Их первая совместная книга с Огюстом Маке «Шевалье д’Арманталь» …

Две истории в одной книге, хотя линий намного больше.

История о молодом провинциальном дворянине, отправившемся искать счастье и славу в Париж. И после всех перипетий (согласившись стать главой заговорщиков против монархии, обреченном на казнь, удивительным образом спасшимся и вернувшимся в свое имение, благодаря совей возлюбленной и жене), нашедшем свое счастье у себя же дома в своей провинции, в родовом имении.

«Они были свободны. Как воздух, которым дышали».

Избежав казни и заключения, просто обретя свободу, любящая пара вернулась в имение шевалье д’Арманталя, чтобы что? Чтобы просто жить! И ребенок. И ничего больше не надо.

И вторая история, больше уже от Маке, линия, основанная на подлинном историческом материале о переписчике-каллиграфе Бюва, воспитателе Батильды, любимой шевалье д’Арманталя, о каллиграфе, раскрывшего заговор против монархии и получившем, наконец, вожделенную плату за шесть лет работы переписчиком в Королевской библиотеке, и какое счастье — работать и получать за это жалованье — и ничего больше не надо!

Конечно, Шевалье и Батильду Дюма сочинил сам, хотя остальные персонажи действительно исторические и существовали на самом деле, вплоть до некоторых диалогов.

Бюва — герой книги Маке, его соавтора — серьезного и увлеченного историей писателя. Приятный компаньон в их трудах. Разве только сам вопрос авторства…

Сначала предполагалось заявить их авторами совместно. Но редактор настоял оставить только одного автора — Дюма. Причин было несколько, но главное, имя Дюма привлечёт больше читателей, чем двойное авторство, и гонорар будет также на порядки выше.

Маке согласился.

Только эти выгоды в будущем обещали большую трещину в их творческом союзе.

Но так уж вышло. Случай или не случай. Во всяком случае Маке никогда не будет обделён деньгами от их трудов.

И все же, какова политическая канва этого романа о заговорщиках против монаршего регента?

На чьей стороне Дюма?
 
Да. Монархия, но и милосердие.

«...лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений». А.С. Пушкин




Глава 7. Васильковые дурачества


Загадка того «диплома». Орден рогоносцев. Нарышкин.

Кто бы посмел отказать Николаю Павловичу в «bluet» («василек» и «симпатия»)?
«Васильковые дурачества», так это называли при дворе.

Пшеничное поле под летним солнцем, прекрасная пшеница и среди колосьев изредка — васильки — плевелы, сорняки вообще-то. Вот такой образ, даже и поэтический по-своему.

Как сказала одна придворная дама: если бы я отказала, мой муж первый меня бы осудил.

Может, дамы и не отказывали. Может, мужья и соглашались. Женщин своих он поддерживал, их мужьям благотворил. Проявлял заботу и щедрость. Старался компенсировать урон, который причинял супругам, мужьям — повышение и карьеру.

Но что чувствовали мужья, зная, что в любой момент их жены, дочери, сестры могут стать игрушкой Николая Павловича? Отсюда и внутренний протест, интриги и адюльтеры. Отсюда и лицемерие двора, и нездоровая атмосфера. Вопрос нравственный. Жестоко превращать двор в гарем, своих подданных в поставщиков «развлечений». А родившиеся затем его дети? Хорошо ли все это?

Но двор молчал, а сплетни росли.

А сам Николай I? Ещё в юности воспитатель в целях назидания на будущее совершил с великими князьями экскурсию в специальную больницу, где находились страдающие известными болезнями. Впечатление было настолько ужасным, что запомнилось навсегда. Отсюда — предпочтение здоровым замужним дамам или невинным девушкам из хороших семей. Но это началось после того, как врачи запретили любую интимную жизнь с царственной супругой под страхом смертельной угрозы для ее жизни. Тогда он перебрался на раскладушку возле её ложа, и спал там все ночи. Он любил её, любил детей, был хорошим семьянином. Но плоть есть плоть. Что объяснимо.
Хотя в чем-то напоминает историю Давида и Вирсавии, во всяком случае в отношении Пушкина. И кажется архетипичным в эротической иерархии.

«Однажды под вечер Давид, встав с постели, прогуливался на кровле царского дома и увидел с кровли купающуюся женщину; а та женщина была очень красива.
И послал Давид разведать, кто эта женщина? И сказали ему: это Вирсавия, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина.
Давид послал слуг взять ее; и она пришла к нему, и он спал с нею. Когда же она очистилась от нечистоты своей, возвратилась в дом свой.
Женщина эта сделалась беременною и послала известить Давида, говоря: я беременна.
И послал Давид сказать Иоаву: пришли ко мне Урию Хеттеянина. И послал Иоав Урию к Давиду.
И пришел к нему Урия, и расспросил его Давид о положении Иоава и о положении народа, и о ходе войны.
И сказал Давид Урии: иди домой и омой ноги свои. И вышел Урия из дома царского, а вслед за ним понесли и царское кушанье.
Но Урия спал у ворот царского дома со всеми слугами своего господина, и не пошел в свой дом.
И донесли Давиду, говоря: не пошел Урия в дом свой. И сказал Давид Урии: вот, ты пришел с дороги; отчего же не пошел ты в дом свой?
И сказал Урия Давиду: ковчег [Божий] и Израиль и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав и рабы господина моего пребывают в поле, а я вошел бы в дом свой и есть, и пить и спать со своею женою! Клянусь твоею жизнью и жизнью души твоей, этого я не сделаю.
И сказал Давид Урии: останься здесь и на этот день, а завтра я отпущу тебя. И остался Урия в Иерусалиме на этот день до завтра.
И пригласил его Давид, и ел Урия пред ним и пил, и напоил его Давид. Но вечером Урия пошел спать на постель свою с рабами господина своего, а в свой дом не пошел.
Поутру Давид написал письмо к Иоаву и послал его с Уриею.
В письме он написал так: поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, и отступите от него, чтоб он был поражен и умер.
Посему, когда Иоав осаждал город, то поставил он Урию на таком месте, о котором знал, что там храбрые люди.
И вышли люди из города и сразились с Иоавом, и пало несколько из народа, из слуг Давидовых; был убит также и Урия Хеттеянин.
И послал Иоав донести Давиду о всем ходе сражения.
И приказал посланному, говоря: когда ты расскажешь царю о всем ходе сражения и увидишь, что царь разгневается, и скажет тебе: «зачем вы так близко подходили к городу сражаться? разве вы не знали, что со стены будут бросать на вас? кто убил Авимелеха, сына Иероваалова? не женщина ли бросила на него со стены обломок жернова [и поразила его], и он умер в Тевеце? Зачем же вы близко подходили к стене?» тогда ты скажи: и раб твой Урия Хеттеянин также [поражен и] умер.
И пошел [посланный от Иоава к царю в Иерусалим], и пришел, и рассказал Давиду обо всем, для чего послал его Иоав, обо всем ходе сражения. [И разгневался Давид на Иоава и сказал посланному: зачем вы близко подходили к городу сражаться? разве вы не знали, что вас поражать будут со стены? кто убил Авимелеха, сына Иероваалова? не женщина ли бросила на него со стены обломок жернова, и он умер в Тевеце? Зачем вы близко подходили к стене?
Тогда посланный сказал Давиду: одолевали нас те люди и вышли к нам в поле, и мы преследовали их до входа в ворота;
тогда стреляли стрелки со стены на рабов твоих, и умерли некоторые из рабов царя; умер также и раб твой Урия Хеттеянин.
Тогда сказал Давид посланному: так скажи Иоаву: «пусть не смущает тебя это дело, ибо меч поядает иногда того, иногда сего; усиль войну твою против города и разрушь его». Так ободри его.
И услышала жена Урии, что умер Урия, муж ее, и плакала по муже своем.
Когда кончилось время плача, Давид послал, и взял ее в дом свой, и она сделалась его женою и родила ему сына. И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах Господа.

И послал Господь Нафана [пророка] к Давиду, и тот пришел к нему и сказал ему: в одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный;
у богатого было очень много мелкого и крупного скота,
а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькую и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как дочь;
и пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить [обед] для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему.
Сильно разгневался Давид на этого человека и сказал Нафану: жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это;
и за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания.
И сказал Нафан Давиду: ты – тот человек. Так говорит Господь Бог Израилев: Я помазал тебя в царя над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула,
и дал тебе дом господина твоего и жен господина твоего на лоно твое, и дал тебе дом Израилев и Иудин, и, если этого [для тебя] мало, прибавил бы тебе еще больше;
зачем же ты пренебрег слово Господа, сделав злое пред очами Его? Урию Хеттеянина ты поразил мечом; жену его взял себе в жену, а его ты убил мечом Аммонитян;
итак, не отступит меч от дома твоего во веки, за то, что ты пренебрег Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтоб она была тебе женою.
Так говорит Господь: вот, Я воздвигну на тебя зло из дома твоего, и возьму жен твоих пред глазами твоими, и отдам ближнему твоему, и будет он спать с женами твоими пред этим солнцем;
ты сделал тайно, а Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем.
И сказал Давид Нафану: согрешил я пред Господом. И сказал Нафан Давиду: и Господь снял с тебя грех твой; ты не умрешь;
но как ты этим делом подал повод врагам Господа хулить Его, то умрет родившийся у тебя сын.
И пошел Нафан в дом свой. И поразил Господь дитя, которое родила жена Урии Давиду, и оно заболело.
И молился Давид Богу о младенце, и постился Давид, и, уединившись провел ночь, лежа на земле.
И вошли к нему старейшины дома его, чтобы поднять его с земли; но он не хотел, и не ел с ними хлеба.
На седьмой день дитя умерло, и слуги Давидовы боялись донести ему, что умер младенец; ибо, говорили они, когда дитя было еще живо, и мы уговаривали его, и он не слушал голоса нашего, как же мы скажем ему: «умерло дитя»? Он сделает что-нибудь худое.
И увидел Давид, что слуги его перешептываются между собою, и понял Давид, что дитя умерло, и спросил Давид слуг своих: умерло дитя? И сказали: умерло.
Тогда Давид встал с земли и умылся, и помазался, и переменил одежды свои, и пошел в дом Господень, и молился. Возвратившись домой, потребовал, чтобы подали ему хлеба, и он ел.
И сказали ему слуги его: что значит, что ты так поступаешь: когда дитя было еще живо, ты постился и плакал [и не спал]; а когда дитя умерло, ты встал и ел хлеб [и пил]?
И сказал Давид: доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо?
А теперь оно умерло; зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне.
И утешил Давид Вирсавию, жену свою, и вошел к ней и спал с нею; и она [зачала и] родила сына, и нарекла ему имя: Соломон. И Господь возлюбил его
и послал пророка Нафана, и он нарек ему имя: Иедидиа (Возлюбленный) по слову Господа".

Библия: Вторая Книга Царств, Глава 11

«Давид царь родил Соломона от бывшей за Уриею» (Матф.1:6)

 Имя Вирсавии даже не названо. Однако в родословии Иисуса упоминается именно Вирсавия.

Вот здесь, возможно, ключ ко всей истории.