Сорока-ворона. 9. Ночевкин

Ночевкин  чуть выше меня, у него не видно ребер и уже наметился живот,  но ноги тонкие. Он стоял, отставив леву ногу в сторону, как электрический столб с укосиной. Он всегда так делал. Это вошло у него в привычку. У него густая, прямая, слегка небрежная челка, закрывающая лоб, длинный сломанный нос, который большой каплей висел над мягкими губами, нижняя губа толще верхней и как бы вывернута наружу, подбородок выдвинут вперед, квадратный, на шее большая родинка.

Ему двадцать пять. Поэтому, а еще потому что он выше меня, он смотрел на меня сверху вниз. Сафаряна это злило. Тот шел за «Новым временем», которое ему должны были оставить в киоске «Союзпечати». Ночевкин провожал Свету Цыбенко. Я – чтоб составить им компанию. Через полчаса Ночевкин сядет на свой троллейбус, я с Сафаряном - на свой. Мы разъедемся. Света Цыбенко попросила у Сафаряна черные ресницы, и уже повернула на улицу, которая вела к ее дому. Мы были возле старой оштукатуренной двужэтажки с просторным двором за низким штакетником. Ночевкин ушел вперед. Я и Сафарян отстали. И тут он сказал Ночевкину: «У тебя походка, как у девочки». Не помню, что было дальше. Но кроме этого он сказал еще, что тот зря так высоко себя ставит. Эти слова он связал со мной: «Ты дурак, Сергей – умный».

Может, и дурак – я никогда над этим не думал, никогда долго не думал.

Ночевкин сделал неудачную попытку поступить в университет. И это при том, что уже было письмо в военное летное училище. Туда его приняли бы без всякого, просто так, из уважения к деду. Он же пошел в армию. Затем поступил на ПО пединститута.

Я мог обойтись и без него, но он, как ни странно это звучит, не отпускал меня.

Из общего у нас была любовь к литературе (возможно, он только прикидывался, подыгрывая мне). Иногда мы говорили о политике. Ему не нравилось, что у Брежнева орден «Победа». Мне было все рано. И все же я кричал, что нужна революция, имея ввиду Октябрьскую, опять с Лениным и с лозунгом «Пролетарии всех стран соединяйтесь». Каким же наивным я был! Нас внимательно слушал Шуляка. Уже на третьем курсе гэбист Отрешко, не знаю, как у кого, а у меня отбил охоту говорить на политические темы, тем более кричать.

Ночевкин нисколько не обиделся на Сафаряна. Он никогда не обижался.

Еще он любил, только из почти физиологической потребности, а не потому что он, не дай бог, шизофреник,  пуститься в разговор, и все о себе выболтать.

На этот случай у него был я. Я больше молчал, чем говорил, в отличие от него все держал в себе, только, если совсем уже было погано на душе, жаловался, и идеально подходил для этой роли, поэтому, когда уже не о чем было говорить и речь заходила о женщинах, был в курсе всех его любовных интрижек. Они у Ночевкина заканчивались ничем, то есть у него не было длительных романов с прогулками под луной, с признаниями и вздохами – не было неразделенной любви, и не было той, кто бы ее с ним разделил. Все, только начавшись, тут же заканчивалось, как со Светой Цыбенко. «Она мне не нравится», - ну, если уже она не нравится, если она не подходит ему, то что, вообще, ему надо. Замечу, она не только красивая, но у нее еще и легкий характер. Он, если поставить их рядом – обезьяна. Кстати, Ольге Ночевкин не понравился.

И если его разговорчивость – достоинство, то остальное… К остальному можно отнести его лень. Конечно, он не совсем Обломов. Тому с дивана трудно встать. И все же. «Сережа, я ленивый», - жаловался он мне в порыве откровенности, не считая эту свою особенность недостатком. Ха-ха-ха! А я здесь при чем? Его лень не была и достоинством. Обычно, он заводил разговор о ней, когда хотел рассказать, чего бы он достиг, если б не она. В военное летное училище он не пошел то из-за лени, то из-за характера (потому что не захотел стричься). Но я думаю, что из-за лени, и думаю, что в этом случае лень и характер – одно и то же, слова синонимы.

У него не было характера, как я его понимаю, с принципами и прочим. Вместо принципов у него – брезгливость.

Утром следующего дня, когда я брился, он вдруг обнаружил, что у него нет бритвенного станка. «Я не взял бритву. Все взял, а это забыл. Можно взять твою?» - спросил он.

Я сказал, что можно, почему нельзя, это только железяка, еще есть лезвие, но у меня их целая пачка.

И тут, с такими претензией, вроде я совершил, если не преступление, то плохой поступок, и все это на повышенных тонах, срываясь на крик: «Почему ты не чистишь бритву? Здесь щетина».

-Я никогда ее не чищу.

-Как! – и понеслась.

Я уже хотел ударить его. Так всегда, то есть на его брезгливость моя ненависть. Но она у него не просто, не мелкая, не маленькая, а если принять во внимание, его манеру брезговать ко всему, то она планетарного масштаба. Может она и должна быть такой, потому что как быть с недостатками людей, которые со временем приобрели уродливые формы и прочее, и прочее: сначала дурно пахнущее мещанство, затем – мурло капитализма. И лень тут  необходима, хотя бы для того, чтоб не стать им.