Сеанс одного зрителя. финал

  В зале зажегся свет. Неяркий, желтоватый свет бра на стенах. Я увидел, что зал не пуст.
  В каждом кресле сидел Я.
  Тысячи моих копий. Или не моих?
  В первом ряду сидел Наполеон. Рядом — бомж с Казанского вокзала. Дальше — моя первая учительница. Моя бывшая жена. Убийца Чикатило. Святой Франциск.

  Они все спали. У всех были закрыты глаза, а к вискам тянулись тонкие, едва заметные провода, уходящие в потолок.

— Ты проснулся первым за эту кальпу, — сказал Голос. — И у тебя есть выбор.

  Передо мной, прямо из воздуха, возник пульт. Обычный пластиковый пульт с одной красной кнопкой.

— Ты понял суть, — звучал Голос. — Ты понял, что ты — Бог. Что все эти люди в зале — это тоже ты. Что весь этот мир — декорация, построенная твоим воображением, чтобы не висеть в черной пустоте.
  Кино ничем не отличается от реальности, потому что реальности вне кино не существует. Есть только Сеанс или Пустота.

— И что делает эта кнопка? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Она выключает проектор. Она будит всех. Иллюзия рассеивается. Игра заканчивается. Мы снова становимся Единым. Всезнающим. Всемогущим. И бесконечно, невыносимо Одиноким. Навсегда. Никакого чая. Никакого дождя. Никаких женщин. Только Ты и Вечность.

  Я взял пульт в руку. Он был тяжелым.

— А если я не нажму? — спросил я.

— Тогда ты вернешься в зал. Ты забудешь этот разговор. Ты снова станешь маленьким человеком. Ты родишься заново. Может быть, в семье миллионера. А может, в трущобах Мумбаи. Ты будешь снова болеть, влюбляться, стареть и умирать. Ты будешь верить, что мир серьезен.

  Я смотрел на пульт. Красная кнопка манила. Истина. Абсолютная свобода. Конец колеса сансары. Нирвана. Разве не к этому стремятся все буддисты и мистики? Разве не об этом я мечтал, читая эзотерические книги? Слияние с Абсолютом.

Но тут я вспомнил.
Я вспомнил запах мандаринов на Новый год.
Я вспомнил, как холодное пиво обжигает горло в жаркий июльский день.
Я вспомнил, как моя жена смеялась во сне.
Я вспомнил, как болит сбитое колено. Как сладко засыпать после тяжелой работы.
Я вспомнил текстуру жизни.

— Разница между кино и реальностью в том, — медленно проговорил я, — что в кино ты зритель. А здесь ты — участник. И боль... боль делает это настоящим.

  Я посмотрел на спящих в зале. На Гитлера и на святого, на мать и на убийцу. Они все видели свои сны. Кошмарные, прекрасные сны.
  Если я разбужу их — я убью их миры. Я превращу этот пестрый, шумный, кровавый, великолепный карнавал в ледяную тишину Единого Разума.

— Знаешь, — сказал я пустоте. — Я понял, в чем подвох.
— В чем? — Голос звучал с любопытством.
— Ты ведь не внешний наблюдатель. Ты — это та часть меня, которая устала играть. Ты — моя депрессия, возведенная в абсолют. Но есть и другая часть. Та, которая хочет узнать, чем закончится фильм.

  Я размахнулся и швырнул пульт в экран.

  Он не разбился. Он прошел сквозь полотно и исчез в белом шуме.

— Я выбираю не знать, — сказал я. — Я выбираю забыть. Я выбираю быть идиотом, который верит, что ипотека — это важно, а смерть — это конец. Потому что только идиот может быть счастлив. И только смертный может любить.

  Голос молчал. А потом он начал смеяться. Но это был не злобный смех. Это был смех облегчения. Смех ребенка, которого нашли в прятках, но разрешили спрятаться снова.

— Хороший выбор, — сказал Голос, затихая. — Свет гаснет. Занимай место. Третий звонок.

  Я моргнул.
  В глаза ударил резкий свет лампочки. Я сидел на кухне. Передо мной стояла чашка с остывшим чаем. За окном шумел ноябрьский дождь. По радио бубнили новости о курсе доллара.

  У меня болела голова. Странное чувство дежавю, словно я только что видел очень важный сон, но забыл его в ту же секунду, как проснулся. Что-то про кинотеатр? Бред.

  Я сделал глоток холодного чая. Горько. Противно.
  И вдруг меня накрыла волна иррационального, дикого счастья.
  Чай был настоящим. Горечь была настоящей.
  Эта серая стена, этот дождь, эта моя неудачная, поломанная жизнь — всё это было осязаемым, плотным, тяжелым.

— Господи, — прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь. — Спасибо, что я здесь.

  Я встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, в глубине моего мозга, крошечная частица меня хихикала, зная правду. Но я успешно заглушил её шумом проезжающего грузовика.

  Игра продолжалась. И, черт возьми, это был лучший блокбастер во Вселенной, потому что другого проката у нас не было.
  Я пошел ставить чайник. Нужно, чтобы он закипел. Горячее — значит живое.

 В этом и была вся разница. Кино можно поставить на паузу.
  А жизнь — только прожить.

***

  Человек понял, что он — Бог, и решил, что быть Богом — это самая скучная работа в мире. Он понял, что смысл жизни не в поиске Истины, а в бегстве от неё. Истина — это ноль. Жизнь — это единица. И пока ты чувствуешь боль, ты выигрываешь у Пустоты со счетом 1:0.
  Бог создал нас не для того, чтобы мы его нашли. А для того, чтобы мы помогли Ему увидеть Себя…