Рассказ Прыг-скок

«Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки
играют вечером в огромном поле, во ржи…»
Джером. Д. Сэлинджер «Над пропастью во ржи».

Хотелось бы рассказать вам одну замечательную историю, которая произошла со мной минувшим летом. Это был ужасно жаркий и знойный июньский день. Я стоял в очереди в небольшом магазинчике полуфабрикатов местного продуктового рынка. Очередь была большой и изрядно неповоротливой, в ожидании приходилось томиться по пятнадцать-двадцать минут; притом при всем духота, спертый воздух и противный запах разномастных деликатесов. Все это тянуло жилы и туманило головы. Время тянулось неумолимо долго - чуть ли ни вечностью казались мне эти жалкие минуты моей жизни. Я попытался себя как-то развлечь: то брался рассматривать витрины, то разглядывать лица других покупателей. Но от созерцания полуфабрикатов мне становилось дурно, а маячившая заколка в пучке волос стоявшей впереди меня женщины почему-то изрядно бесила. Переминаясь с ноги на ногу, время от времени я приподнимался на носки и оглядывал стоявших впереди меня людей. Очередь и не думала уменьшаться. Однако единственное, что тешило меня, было осознание того, что стоявшим позади меня покупателям было суждено пройти тот же путь и те же чувства и ощущения, что и мне, чтобы достигнуть желанного, - если, конечно, им хватит терпения.
Но среди всей этой посредственности я приметил одного человечка, для которого магазинчик не был чем-то упраздняющим его свободу, хотя и он был невольной жертвой посторонней воли.
В стороне от нас, ближе к стеклянной витрине, через которую можно было наблюдать за всем тем, что происходило на рыночной улочке, забавно прыгал мальчуган лет семи-восьми, с приятным полненьким личиком, светленькими глазками и разодетый в радужные шортики, футболочку и босоножки. Я с любопытством и умилением стал наблюдать за ним: в нем было что-то притягивающее, а в самой игре - чистое и идеально прекрасное. Игра представляла собой прыжки с одной квадратной плитки пола на другую. Самым интересным в ней было вот что: необходимо было прыгнуть непременно в центр квадратной плитки, избегая стыков, в которых плитки соприкасались друг с другом. И если с одной стороны вся эта игра представлялась сплошным ребячеством, непрезентабельным делом для человека восьми лет отроду, то для меня она была чем-то тем, к чему человек, младше восьми лет, стремиться чуть ли не всю свою жизнь или, по крайней мере, пока ему не исполнится восемь лет.
- Чертовы бюрократы! – выругался стоявший позади меня высокий гражданин немолодых лет, читавший социально-обывательского толка газетенку.
Я с досадой поглядел на него.
- Давай играть! – вдруг звонкий голосок одернул меня.
Передо мной стоял все тот же мальчуган, смотревший на меня своими красивыми светлыми глазенками и беззастенчиво улыбавшийся; ему в ответ я попытался натянуть что-то ужасное, отдаленно напоминавшее улыбку.
- Во что же мы будем играть с тобой? – поинтересовался я.
- Мы пойдем гулять во ржи!
- Гулять... во ржи? – невольно переспросил его я. – Но ведь ты прыгаешь!
- Угу, но это потому, что плитки большие, а я маленький, и потому у меня не получается просто шагать - приходится прыгать. Но это нестрашно. Когда я чуток подросту, я смогу просто ходить. Ну что, будем играть?
- Знаешь, для меня прогулка во ржи кажется достаточно тяжелым занятием. Боюсь, что у меня не получится... играть. Я больше люблю играть в паровозик. Играл?
- Ммм... нет, не играл. Как в него играть?
- О! это очень просто, даже проще, чем играть во ржи. Суть в том, что ты представляешь себя паровозиком. Представил? Так вот, ты есть паровозик, а теми путями, по которым, стуча колесами, катится наш паровозик, есть пути нашей жизни. И если ты идешь, скажем, по тротуару, то это пути, по которым часто проходят составы, а потому и рельсы здесь ярко блестят. Но если, вдруг, ты оказываешься не на асфальте, а, скажем, на обочине пыльной дороги, - то это уже пути, на которых редко стучат колеса паровозика, а потому занесены они песком проезжей части, но именно они мне больше всего и нравятся. Есть, конечно, еще и вообще заброшенные пути, но они очень тяжки для одного паровозика и не каждый машинист готов бросить на эти ветхие пути даже локомотив! Однако путь, по которому пойдет наш состав, не всегда зависит от машиниста, но часто от тех, чей ум определил, где будет проложена железная дорога. Ну что, как тебе?
Но мальчуган лишь нахмурился, о чем-то задумавшись.
- Нет! Твоя игра слишком страшная! Я не хочу в нее играть.
- Но почему же она страшная? – удивился я.
- Почему? – и он задумался, став теребить толстенькими пальчиками кромку своей футболочки. – Не знаю. Потому что она злая! Вот почему. Паровозику только и дано, что видеть свой путь - и больше ничего. Потому он и злиться, потому злиться и машинист, - ведь ничего они не видят! А как, должно быть, им бы хотелось прыгать и бегать, но они не могут. И в этом весь ужас твоей игры! Я не хочу в нее играть - и все!
- А разве в твоей игре кроме ржаного поля есть еще что-то?
- Есть! Есть все, что я захочу, потому что это моя игра и ничья более, а потому в ней есть все, что я пожелаю. А в твоей игре нет ничего приятного, веселого, - лишь грустная ухмылка. Ты хочешь продолжать играть в такую ужасную игру?
Я задумался. Действительно, а хочу ли я и дальше в нее играть? Впрочем, вопрос не слишком корректный. Правильнее было бы спросить так: а в силах ли я бросить эту игру?.. Но как сказать правду, глядя в эти глаза, - а как соврать? Одни вопросы, но нет ответов.
- Знаешь, - начал я, - а ты прав. Это ужасная игра, более того – это самая ужасная игра! Те, кто ею заражаются – обречены. И я обречен. Я не могу бросить игру, и я никогда не смогу поиграть во ржи.
Мой юный друг поднял свои прекрасные глазки и поглядел на меня тем недовольным взглядом, каким обычно дети глядят друг на друга, когда одного из них не устраивает что-то в другом, при этом надувая пухлые губки.
- Эх ты, вроде взрослый, а говоришь такую ерунду. Я в свои восемь лет такой ерунды не говорю, а ты…
- Может быть, потому такую ерунду и говорю, что мне не восемь, давно уже не восемь.
- Да ты что, восемь лет – наше все! В каждом из нас есть эти восемь лет божьей жизни. Надо лишь захотеть, - очень-очень захотеть! Ну же, давай играть!
Я улыбнулся, глядя на эту детскую серьезность на его лице.
Мне захотелось поверить в свою неповторимую особенность, благодаря которой мне бы хватило сил сделать этот роковой шаг - спрыгнуть с несущегося состава в бескрайние поля златящейся ржи. Впрочем, все это оказалось лишь пустой, мимолетной иллюзией; я бы не смог вот так просто броситься прочь; все было намного сложнее. И хотя в тот момент окружающая действительность померкла, я понимал, что достаточно было сделать лишь шаг, чтобы в полной мере ощутить на себе весь гнев и презрение этого старого мира, с его прелым снобизмом и тухлой моралью. Но страшнее всего было признаться в этом ему...
- Даниил! – вдруг раздался раздраженный женский голос. – Быстро сюда, сейчас же!
В последний раз он посмотрел на меня и, поникнув головой, потопал в начало очереди.
Время шло. С уходом Даниила весь магазинчик словно вновь вернулся в привычный для него тлетворный мирок. Смутное чувство печали стало на меня давить: мне захотелось вновь видеть Даниила, играющего во ржи, но вместо него я видел лишь мертвые морды свиней. Спасаясь от этой жути, я попытался забыться, уставившись на стеклянную витрину магазинчика.
За стеклом красовался торговый развал, на котором кучей лежали солнцезащитные очки. Полная продавщица что-то живала, вокруг нее туда-сюда сновал навьюченный люд. К развалу подошла молодая девушка, став выбирать и примерять черные очки, при этом слегка приоткрывая свой миленький ротик. Была ли она красива? Пожалуй, что была, и даже очень. Стоит ли описать ее красоту? Право, лишнее. Самым интересным были мои ощущения. Конечно, все ее существо пленило, но именно теперь я отчетливо представлял себе прекрасное ржаное поле и резвящегося Даниила – и вся красота этой девушки вдруг выродилась во что-то противное. Прежде, любуясь столь иллюзорным совершенством, и не задумываешься о том, что она не просто идеал, искусное творение кисти претенциозного романтика, не терпящего каких-либо изъянов, но столь же естественный человек, как и ты: и у нее случаются забавные конфузы, и у нее может вскочить фурункул на неудачном местечке, и ее – простите, ради бога, - бывает, что пучит. Но это не вызывало у меня чувство отвращения; наоборот, в ее лице мне стало обидно за всех людей - и за эту даму, что стоит передо мной, и за пожилого мужчину позади меня, и за эту продавщицу дешевых солнцезащитных очков. Мне стало обидно за всю ту ложь, которой они окружили себя. Мне хотелось кричать во всеуслышание, но уже было поздно: все эти люди были мертвы, как были мертвы и эти уродливые туши свинины. И тогда я понял, что единственный выход – бежать! Бежать прочь ото всего! Бежать в бескрайние поля златящейся ржи...