Замминистра, Фелиция Карловна и точка бифуркации

Когда у замминистра ломается кошка, это не кошка ломается, а лопается пружина, которая держит большого чиновника в вертикальном  положени. Кошка в табели о рангах не числится, зарплату не получает, но допуск к телу имеет не ниже, чем у директора департамента.

Виталий Петрович, мой давний сосед по дому на набережной, замминистра с ипотекой (удивительно, но факт) и сединой в бороде, позвонил мне в дверь во вторник в шесть  утра. И это был не звонок, а диагноз. Так рано нормальные замминистры либо спят, либо уже сидят на совещании у тех, кто спит ещё меньше. Они не будят полковника запаса (по официальной версии) вопросом:

— У тебя есть знакомые фелинологи?

Я не сразу понял, что это за зверь. Подумал — то ли болезнь, то ли новый вид ведомственной отчетности. Оказалось, наука о кошках.

— Моя кошка, — сказал Виталий Петрович голосом человека, у которого отключили свет в разгар подписания годового бюджета, — объявила мне бойкот.

---

Кошку звали Фелиция Карловна.

Я не шучу. Её так официально записали в ветеринарном паспорте. Виталий Петрович вообще был склонен к пафосу, и когда дочь принесла с улицы грязный пушистый комок, он три дня подбирал имя, как выбирают позывные для спецагента.

— Животное должно звучать, — объяснял он. — Кошки живут пятнадцать лет, за это время она познакомится с депутатами, министрами, возможно, президентами. Не могу же я представить гостю: «А вот наша Мурка». Мурка — это котлета, а не член семьи.

Фелиция Карловна оказалась кошкой интеллигентной, с чувством собственного достоинства, развитым до размеров континентального шельфа. Она разрешала себя гладить ровно три минуты в день, остальное время изображала сфинкса, которому задали философский вопрос, а отвечать лень.

И вот эта кошка, которую вынули из помойки, теперь не жрёт даже новозеландский паштет. Не мурлычет. Лежит танком и смотрит сквозь хозяина так, будто он — гипсовая голова в кабинете рисования. И главное,  не объясняет. Сам, мол, догадайся, где свернул не туда.

— Среда обитания, — сказал я, выслушав сбивчивый рассказ замминистра. — Менял что-нибудь? Переставлял мебель? Купил новый диван? Принёс  в дом другую кошку?

— Ничего не менял, — Виталий Петрович теребил галстук, что в его исполнении было равносильно истерике. — Всё как всегда. Корм премиум-класса, лоток хрустальный, когтеточка из сизаля, утвержденная экспертной комиссией.

— Какой комиссией?

— Я сам эксперт, — отрезал замминистра. — Я две недели изучал вопрос. Сизаль лучше джута, проверено на семи тысячах тридцати пяти кошках в условиях, приближенных к боевым.

Я вздохнул. Человек, который две недели изучает разницу между сизалем и джутом, не может быть плохим руководителем. Он просто перепутал сферы приложения перфекционизма.

— Ветеринара вызывал?

— Вызывал. — Виталий Петрович помрачнел. — Сказал — психосоматика. Кошка в депрессии.

— У кошек не бывает депрессии, — возразил я. — У кошек бывает плохое настроение и завышенные ожидания от жизни.

— Вот и я сказал. — Он оживился. — А ветеринар говорит: бывает. Особенно у высокоорганизованных особей, живущих в режиме чрезмерной опеки. Говорит, у кошек случаются неврозы на почве гиперконтроля.

Я посмотрел на Виталия Петровича. Виталий Петрович посмотрел на меня. Мы оба поняли, что ветеринар говорил не только о кошке.

---

Фелиция Карловна сидела на подоконнике и смотрела в окно.

Взгляд у нее был такой, каким опытные генералы провожают неоправданные инициативы снизу. Снизу в данном контексте находилась миска с паштетом из кролика, одобренным Союзом диетологов РФ.

— Видишь? — шепнул замминистра. — Третий день. Я уже думал, может, у неё аллергия на кролика. Купил индейку. Индейку тоже не ест.

— А что ест?

— Ничего. Иногда пьёт воду. И смотрит.

Он сказал это с такой обидой, будто кошка не просто игнорировала корм, а написала на него докладную записку с требованием пересмотреть рацион на уровне коллегии министерства.

Я подошёл ближе. Кошка скосила на меня глаз, оценила, отвела взгляд. В этом взгляде читалось: «Ты ещё кто такой и почему без мыши?»

— Ты с ней разговариваешь? — спросил я.

— Каждый день. — Виталий Петрович, кажется, обрадовался, что разговор перешел в профессиональную плоскость. — Я читал, что кошкам нужно внимание. Я уделяю. Утром здороваюсь, вечером отчитываюсь о проделанной работе.

— Отчитываешься?

— Ну, рассказываю. Как прошел день, кто приезжал, какие вопросы решались. — Он запнулся. — Она хорошо слушает. Не перебивает. Иногда мурлычет. Я воспринимаю это как одобрение курса.

Я представил: поздний вечер, пустая квартира, замминистра в расстегнутом пиджаке сидит на корточках перед пушистым комком и докладывает о согласовании поправок в налоговый кодекс. Кошка сидит, щурится, думает о своем. Иногда кивает. Ну, чешет ухо задней лапой — с какой стороны посмотреть, может быть и кивок.

— А последнее время, — продолжил Виталий Петрович, — перестала. Сядет, слушает, но не мурлычет. Я думал, голос сел. Нет, голос нормальный. Значит, содержание не устраивает.

— Может быть, устала от повестки, — предположил я.

Он посмотрел с надеждой.

— Думаешь, ей интереснее про природу? Про птичек? Я могу про птичек. Я вообще-то в школе любил Бианки читать...

— Похоже, — перебил я, — что дело не в содержании докладов. Дело в тебе.

---

Дальше была долгая пауза. Замминистра переваривал. Кошка переваривала. Я переваривал мысль о том, что сижу на кухне у человека, который вчера подписывал документы, влияющие на жизнь ста пятидесяти миллионов граждан, и мы обсуждаем психосоматику хвостатой.

— Я подумал, — сказал наконец Виталий Петрович, — может, ей не нравится, что я стал поздно приходить?

— Стал поздно?

— С сентября. Проект новый, сам понимаешь. — Он вздохнул. — Раньше я возвращался в восемь, мы пили чай. Я наливал себе, она сидела рядом. Потом я читал бумаги, она ложилась на эти бумаги. Симбиоз.

— А теперь?

— А теперь у неё ночной режим, у меня ночной режим, но мы не совпадаем по фазам. Я прихожу — она спит. Ухожу — она только просыпается. Записки оставляю, но записки она не читает. Обижается.

Я посмотрел на Фелицию Карловну. Она сидела всё там же, на подоконнике, и в сумерках напоминала памятник самой себе. Отвернувшаяся муза. Непризнанный гений. Кошка, которую разлюбили документы.

— А если взять её с собой? — спросил я.

Виталий Петрович посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Куда?

— На работу. В министерство.

— Ты понимаешь, что говоришь? — Он даже привстал. — У нас пропускная система. У нас собаки на входе. У нас режим секретности, чёрт возьми!

— Собаки — на входе. А тебе на пятый этаж. — Я налил себе чаю. — Собаки на пятый этаж не поднимаются. А кошка — вполне.

— Но как я её проведу? В портфеле?

— Не в портфеле. В машине. В специальной переноске.  Скажешь, что это архив, срочно, под подпись. Кто будет проверять?

Замминистра молчал. В его глазах боролись два чувства: священный ужас перед нарушением регламента и отчаянная надежда вернуть расположение единственного существа, которое слушало его доклады без записи и без возражений.

— А если узнают? — спросил он шёпотом.

— Кто?

— Все.

— А если не узнают?

Он посмотрел на кошку. Кошка посмотрела на него. В ее взгляде впервые за три дня промелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Завтра, — сказал замминистра. — Завтра у меня совещание в одиннадцать. По видеосвязи. Камера захватывает только лицо и часть стола. Если она посидит тихо...

— Она кошка, — напомнил я. — Кошка не умеет сидеть тихо. Кошка умеет сидеть величественно.

Он кивнул с видом человека, подписывающего приказ о вводе войск.

---

Утром Фелиция Карловна ехала в министерство в переноске из экокожи с вентиляционными отверстиями, обитой внутри фланелью. Виталий Петрович нёс её перед собой, как скинию Завета, и на КПП сказал охраннику:

— Документы особой важности. Гриф «ДСП».

Охранник посмотрел на переноску. Из переноски глядела кошка. Охранник был нанят по конкурсу, прошел психологическое тестирование и имел право применять физическую силу, но против взгляда Фелиции Карловны не попрёшь.

— Проходите, — сказал он.

Так в кабинете замминистра появилась кошка.

---

Сначала всё шло хорошо.

Фелиция Карловна обошла территорию. Обнюхала ножки стола. Презрительно покосилась на бар с коньяками. Запрыгнула на подоконник и замерла, изучая трафик на Садовом кольце.

Виталий Петрович сидел за столом, стараясь не дышать в её сторону. Работать в присутствии кошки оказалось сложнее, чем он думал. Она источала неодобрение так явственно, что бумаги начинали сворачиваться в трубочку.

Но она не уходила. И, кажется, даже не собиралась.

В одиннадцать началось видеосовещание.

Монитор засветился, разбился на квадраты с лицами. В центральном квадрате сидел министр, в остальных — директора департаментов, главы комитетов, люди с гербовыми печатями в голосах и стёртыми эмоциями на лицах.

Виталий Петрович поправил галстук, включил камеру и начал доклад.

Говорил он о тарифах. О консолидированном бюджете. О необходимости дифференцированного подхода к субъектам с учетом их региональной специфики.

И вдруг — случилось.

Фелиция Карловна, утомлённая созерцанием московских пробок, решила, что с неё хватит. Она спрыгнула с подоконника, прошлась по ковру, оценивающе глянула на кресло замминистра и, не найдя в нём ничего достойного, запрыгнула на стол.

Прямо перед камерой.

Прямо в кадр.

— ...и таким образом, мы полагаем целесообразным пересмотреть коэффициенты, — говорил Виталий Петрович, медленно каменея.

Кошка села. Распушила хвост. Начала умываться.

На том конце провода, в квадратике министра, что-то неуловимо изменилось. Не лицо — лицо осталось непроницаемым. Но пауза затянулась.

— Виталий Петрович, — сказал министр, — у вас там посторонние в кадре.

— Это кошка, — выдохнул замминистра.

— Я вижу, что кошка. — Министр помолчал. — Чья?

Замминистра сглотнул. На лбу выступила испарина. В голове пронеслась карьера, ипотека, дочь в университете Гонконга, незакрытый отчет по инновациям — и вот это всё, перечеркнутое пушистым хвостом в прямом эфире.

— Моя, — сказал он. И добавил, уже понимая, что терять нечего: — Фелиция Карловна.

На том конце провода повисла тишина. Тишина была такой плотной, что в ней можно было размешивать сахар.

А потом министр улыбнулся.

Не той улыбкой, которой улыбаются подчинёнными на официальных мероприятиях. Другой. Усталой, почти человеческой.

— У меня тоже кошка, — сказал министр. — Марфа Степановна. Тоже в кабинет просится. Не пускаю.

— Зря, — выпалил Виталий Петрович, удивляясь собственной смелости. — Они хорошо дисциплинируют.

— Чем?

— Взглядом.

Министр хмыкнул. Кивнул. И сказал:

— Продолжайте. Про тарифы я всё понял. Давайте про кошек в другой раз.

Совещание пошло дальше. Кошка домылась, свернулась клубком прямо на папке с грифом «Для служебного пользования» и заснула.

Виталий Петрович докладывал. Руки у него дрожали, но голос звучал ровно.

Он только что нарушил все инструкции, пронёс живую тварь в режимное учреждение, допустил её к документам особой важности и продемонстрировал высшему руководству страны, что его кабинет — филиал кошачьего приюта.

А руководство сказало: «У меня тоже».

В этот момент он понял то, что я пытался объяснить ему полтора часа назад на кухне: кошка — не помеха работе. Кошка — напоминание о том, что ты не только замминистра, но ещё и человек, который кому-то нужен без всяких докладов.

---

Вечером Фелиция Карловна ела паштет из кролика.

Виталий Петрович сидел рядом и не мешал. Только иногда протягивал руку, чтобы погладить, но вовремя одёргивал — кошка не любила суеты в вопросах питания.

— Сработало, — сказал он.

— А ты сомневался?

— Я во всём сомневаюсь. — Он вздохнул. — Это профессиональное. Если чиновник перестает сомневаться, он начинает раздавать указания, которые потом разгребают внуки.

Он помолчал, глядя, как кошка вылизывает миску до зеркального блеска.

— Знаешь, о чём я подумал сегодня на совещании?

— О чём?

— Мы двадцать лет строим систему, в которой нет места живому. Все должно быть по регламенту, по инструкции, по утвержденной форме. А потом приходит кошка, садится на документ, и ты вдруг понимаешь: регламент регламентом, а жизнь — она вот здесь. Пушистая, тёплая, не вписывающаяся ни в один ОКВЭД.

Я не нашёлся, что ответить. Фелиция Карловна, насытившись, запрыгнула на колени к замминистру и, поколебавшись для приличия ровно секунду, начала мурлыкать.

Виталий Петрович замер. Боялся пошевелиться.

— Слышишь? — спросил он шепотом. — Одобрение курса.

— Слышу, — сказал я. — Курс правильный.

За окном темнело. Где-то в Гонконге бывшая жена и дочь, которой скоро переводить деньги за семестр. Где-то в доме министра сидела Марфа Степановна и, возможно, тоже смотрела в окно, ожидая хозяина.

Система продолжала работать. Доклады писались, тарифы утверждались, совещания шли по расписанию. Но теперь в этой системе появилась маленькая, неучтенная в штатном расписании лазейка. Живая душа, имеющая право лежать на секретных документах и вылизывать хвост в присутствии высшего руководства.

Чтобы быть в порядке, мы должны нравиться всем. Гнёмся, как ложка в стакане с кипятком. Улыбаемся, когда внутри воет сирена. Молчим, когда хочется орать. Терпим, когда хочется всё послать. А потом умираем, и кто-то жуёт пирожок и говорит: «Хороший был. Удобный».

Кошки так не делают. Кошки уже в порядке. Это мир у них в порядке быть не хочет.

---

Наутро Виталий Петрович приехал на работу с переноской.

— Буду брать её с собой, — сказал он решительно. — Раз в неделю. По вторникам. Согласовал с безопасностью.

— А безопасность?

— Сомов сначала был против. Потом я рассказал про Марфу Степановну. — Замминистра улыбнулся краешком губ. — Оказывается, у Сомова дома два кота. Британцы. Тоже с именами и отчествами.

— И что?

— И ничего. Сказал: «Проводите, я прикрою». — Виталий Петрович покачал головой. — Вечность работаем вместе, а я только узнал, что у него есть коты. И семья. И, представляешь, даже дача в Калужской области, где он сам сажает помидоры.

— Люди сложнее анкет, — сказал я.

— Люди сложнее чего угодно, — поправил замминистра. — Анкеты мы сами придумали, чтобы не пугаться этой сложности.

Он открыл переноску. Фелиция Карловна вышла, оценила обстановку, запрыгнула на подоконник и замерла, глядя на Садовое кольцо.

Далеко внизу дворник Виталик по прозвищу Сиреневый туман мёл тротуар и думал о вечном. В приемной секретарша Катя поправляла прическу перед важным совещанием. Где-то в кабинете собственной безопасности полковник Сомов гладил фотографию своих британцев и решал, стоит ли завести третьего.

А кошка сидела и смотрела. Ей не нужно было никуда спешить. Она уже была там, где нужно.

Виталий Петрович сел в кресло, открыл ноутбук, взглянул на кошку.

— Вообще-то, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — если подумать, это не я её спас когда-то на улице. Это она спасла меня.

Кошка не ответила. Но мурлыканье, долетевшее до стола, было красноречивее любых резолюций.