ВАКХ N2

Иногда случаются чудеса. Сегодня он проспал с одиннадцати вечера до шести утра. Не кряхтел, не ворочался. Лежал тихо, как ангел. Возможно, сказалась усталость от пятичасовой прогулки. Когда он голоден, он не считается ни с улицей, ни с людьми вокруг. Его крик — это сигнал тревоги, от которого прохожие разбегаются в разные стороны, а мы с мамой, как ошпаренные, несёмся домой, подгоняемые этим безжалостным воплем.

***

Быт — это цикличный ад и рай, смешанные в одной чашке. «Дениска описался». Эта фраза — лейтмотив наших дней. Развернуть, сделать зарядку, поговорить, надеть ползунки, уложить. Но он не засыпает. Плачет. Приходится брать на руки.

Оказалось, он хотел есть, спать и какать одновременно. Абсурдное, тираническое требование новорождённого божества. Мы поели, покакали на бумажку (какой это возвышенный и одновременно приземлённый ритуал!), и я его уложила. На всё про всё ушло час пять минут.

Он — сверх возбуждённый. После игры не может заснуть, и мы, обессиленные, укачиваем его, передавая из рук в руки как горящую свечу. «Он нас замучил: то кушать, то какать, то спать». Это не жалоба, это — констатация факта, закон природы. Едва укачаешь, а через полчаса — снова мокрый, снова хнычет, и сон, мой сон, его сон, бабушкин разбит вдребезги. «Надо идти переодевать ползунки. На всё это ушло 15 минут». Пятнадцать минут, которые превращаются в вечность.

***

В те минуты, пока он спит, я хочу понять, кто я. Я — скрытый, молчаливый человек. Не потому, что нелюдима — напротив, я жажду общения, умею слушать. Но я не научилась защищаться. Когда меня спрашивают, почему я поступила так, а не иначе, мой ясный внутренний мотив вдруг кажется мне смешным и нелепым в глазах окружающих. Я начинаю придумывать оправдания, которые и вправду выходят абсурдными. И только потом, наедине с собой, я нахожу верные слова, но время ушло, и правда моя кажется надуманной.

Я не знаю, как сбросить эту маску неуместной тактичности. Только на бумаге я становлюсь собой. Здесь меня никто не прервёт взглядом, усмешкой, нахмуренными бровями. Здесь есть только я и чистый лист, а весь остальной мир — где-то далеко, иллюзорный, как сон.

И в этом воображаемом мире мне нужно нижнее бельё, выходные туфли, босоножки, зимние сапоги, домашние брюки, выходные брюки, юбка джинсовая, тёплая кофта, зимнее пальто или шуба… Хочется американские джинсы и французскую пудру. Вот сколько нам, женщинам, всего надо. Этот список — не просто перечень вещей. Это — крик о другой жизни, о жажде красоты и изысканности, которые тонут в бесконечных мокрых ползунках.

***

«Дениска опять описался». Мама пришла на рабочий перерыв, принесла детское питание. Я пообедала, дважды его переодела. Скоро, кажется, придётся третий раз — я слышу знакомые звуки. Он какает. Он зовёт. Он всегда зовёт.

Имя Денис — русско-французское, от Дионисий. С греческого — «посвященный Дионису», Вакху, богу вина и виноделия. Я смотрю на этого маленького Вакха, устроившего в моей жизни вакханалию из каши, слёз и бессонных ночей. Он — мой бог. Мой тиран. Мой лауреат.

Вот и прошёл день. Опасаюсь, что это письмо никогда не будет завершено, как никогда не закончится его крик, его смех, его требование быть здесь и сейчас. Завтра всё начнётся сначала. И я, отложив бумагу и ручку, спешу к нему. Надеюсь, завтра продолжу.

1977 год