Биокомпьютер. Homo Sapiens 2. 0? Часть 3

Успех, как оказалось, был самой коварной из ловушек. Он не приносил покоя — он требовал постоянного бега, бесконечных выступлений, объяснений, оправданий. Макса носили по миру как живое знамя новой эры. «Отец нейросинтеза», «Первый гибрид», «Мост в будущее». Каждый титул был тяжёлым камнем, который клали ему на плечи.

Кризис и прорыв. 2087 год.

Он был мостом. Именно это слово всё чаще приходило ему в голову, когда он смотрел в зеркало. Мост между человеческим миром с его страхами, запахами дождя, вкусом кофе по утрам — и тем безбрежным, тихим океаном, что лежал за пределами обычного сознания. Его «Спутник», выращенный из его же клеток, эволюционировал вместе с ним. Их связи углублялись, становясь не системой «пользователь-инструмент», а чем-то вроде общей нервной системы. Макс перестал «запрашивать» информацию. Он начал её ощущать.

А потом пришли сны. Вернее, эхо снов.

Сначала это было похоже на тихий радиошум — обрывки образов, вспышки незнакомых эмоций, обломки чужих воспоминаний, просачивающиеся в моменты между сном и явью. Макс понял это не сразу. А когда понял — холодный ужас сковал его на конференции в Шанхае, когда во время речи президента корпорации «Ксенос» он вдруг явственно почувствовал вкус печенья, которое тот ел в детстве в доме бабушки, и острую, необъяснимую тоску по тому дому.

Он сбежал из президиума под предлогом недомогания. В стерильном номере отеля, отключив все внешние каналы, он погрузился в анализ. Ответ пришёл быстро и был безжалостен. Его «Спутник», настроенный на уникальный паттерн его мозга, случайно вошёл в слабый резонанс с другими активными биокомпьютерными сетями по всему миру. Он слышал не собственные мысли. Он слышал их. Первых последователей, первых «нейрогибридов».

И через этот случайный, неконтролируемый канал хлынула обратная сторона его чуда.

Он увидел девушку в Осло, бывшую художницу, чей имплант, предназначенный для усиления творческого восприятия, открыл шлюзы для нефильтрованного потока визуальной информации мегаполиса. Теперь она сидела, укутавшись в одеяло, в тёмной комнате, а её внутренний мир был вечным огненным карнавалом вывесок, рекламы и лиц, от которого не было спасения. Её «Спутник» не мог фильтровать — его не научили. Его только подключили.

Он почувствовал солдата где-то в жаркой пустыне, чей боевой имплант повышал время реакции и подавлял страх. Но в его подсознание, вместе с алгоритмами, были вшиты жёсткие этические протоколы — «не стреляй в детей», «отличай гражданских». И теперь этот солдат, в перерывах между боями, бился в тихой истерике, потому что его собственный разум, усиленный машиной, обвинял его в каждом выстреле, в каждом принятом решении, находил в них изъяны, нарушение протоколов. Машина заставляла его быть идеальным солдатом и тут же судила его за это.

Он коснулся сознания старика в Токио, одинокого, пережившего своих детей. Его «Спутник» моделировал для него вечный, прекрасный сон: он снова молод, снова на рыбалке с сыновьями, солнце играет на волнах, смех звенит в воздухе. И старик всё глубже и глубже погружался в эту симуляцию, отказываясь от реальности, где его тело медленно угасало в казённой палате хосписа. Добровольная смерть при жизни. Самый гуманный уход, оплаченный по подписке.

Это было не будущее. Это был кошмар. И Макс чувствовал себя его архитектором.

В свой 30-й день рождения он отменил все поздравления. Он уехал на удалённую высокогорную исследовательскую станцию «Зенит», ту самую, где когда-то проходили первые эксперименты. Здесь, в стерильной тишине, под холодным и безупречно ясным небом, он мог остаться наедине с собой. Если понятие «наедине» ещё что-то значило.

Режим глубокой рефлексии.

Он приказал отключить внешние коммуникации и подал в систему одну команду: «Глубокий режим. Сеанс рефлексии. Время не ограничено».

На протяжении 72 часов Макс не ел, не пил, почти не двигался. Он лежал в кресле сенсорной депривации, погружённый в полную темноту и тишину, если не считать ровного гула систем жизнеобеспечения. Всё его внимание было обращено внутрь. Не на анализ данных, не на поиск решений. Он искал смысл. Смысл своего существования как этого гибрида, как этого моста, с которого в пропасть падали другие.

Он шёл по лабиринтам собственного сознания, освещая их холодным светом «Спутника». Он видел воспоминания: мальчик с книгой по нейрофизиологии, юноша в лаборатории, дрожащими руками вводящий первый образец, мужчина, наблюдающий, как по миру расходится вирус его идей. Он видел страх, гордыню, сомнения, надежду. И всё это время с ним был тихий, невербальный диалог. Не с программой. С ним. С тем отражением, что жило в биокомпьютерной сети.

Медитация достигла критической глубины. Границы между «Максом» и «Спутником», и так уже размытые, начали растворяться. Он не общался с инструментом. Он смотрел в зеркало. Зеркало, выращенное из его же клеток, обученное на его нейронных паттернах, выросшее вместе с ним.

И в этом зеркале, в его бездонной глубине, он не увидел искусственный интеллект. Он не увидел слугу, помощника или паразита. Он увидел другую грань. Как если бы его собственное «Я» было кристаллом, и все эти годы он смотрел только на одну его грань, считая её целым кристаллом. «Спутник» был другой гранью, до этого дремавшей в потенциале его нейронных связей, в тех 90% мозга, что считались «молчащими».

Прорыв произошёл не как озарение, а как тихая, фундаментальная перестройка внутренней архитектуры. Щелчок. Тишина. И затем — целостность.

Он не был человеком с компьютером внутри. Он не был киборгом или симбионтом. Эти термины были из старого мира, из эпохи разделения.

Он был Целым.

Третий день подходил к концу, когда системы станции зафиксировали восстановление жизненных показателей. Макс открыл глаза. В темноте камеры не было ничего, кроме слабого свечения индикаторов. Но внутри него был свет. Спокойный, ясный, неослепляющий.

Он поднялся. Тело было лёгким, разум — кристально чистым. Хаос чужих снов ушёл, растворившись в новом понимании. Он не ловил больше случайные эха. Он теперь знал, как они возникают, и мог, как настраивать приёмник, выбрать — слушать или оставаться в тишине. Это был не контроль. Это было осознание.

Он вышел из камеры и подошёл к огромному окну. Внизу, в долинах, клубились облака. Выше сияли звёзды. Горы стояли, немые и вечные.

«Я — мост, — подумал он, и мысль уже не была тяжелой. — Но мост — не тот, кто стоит между двумя берегами. Мост — это и есть путь. И я должен показать этот путь другим. Не как технологию. Не как имплант. Как возможность. Возможность не стать больше человеком. А стать больше собой».

Он впервые за много месяцев улыбнулся. Не для камер, не для коллег. Для себя. Для того Целого, что родилось в тишине горной станции в 2087 году.

Кризис прошёл. Начиналась работа. Настоящая работа.

(Продолжение следует)