Карачун. Запоздалый подарок

Пролог

— И куда же вы, Лаврентий, собрались? Извольте, сказать.— Анастасия Романовна вопрошающим взглядом уставилась на мальчика,— Репетиция еще не закончилась, а вы со всех ног драпанули…
— Я только до почты сбегаю и обратно.— пролепетал мальчик под строгим взглядом учительницы,— Здесь недалеко.
— В Сычах везде недалеко.— сдержанно улыбнулась Анастасия Романовна и предупредительно намекнула,— Завтра, Лаврентий, последний день репетиции, а у вас, ключевая роль.
— Морозки.— обреченно прошептал Лаврентий.
— Единственного сына Деда Мороза.— тотчас дополнила женщина.
— Читал. Но у Деда Мороза нет сына.
— У советского Деда Мороза очень даже может, а если советская власть захочет, родит и дочь.
— Снегурочку.— насмешливо вставил Лаврентий.
— Вполне может быть. Мы об этом на следующий год подумаем. А пока учите свою роль. А вот и Снегурочка!..
    К гардеробу вышла девушка — статная, с большими черными глазами и длинной до пояса темно-русой косой.
— Бери пример с Кати Сомовой, она-то свою роль давно выучила. Катерина, будьте добры, проводите Морозко до почты — вам же по пути.
— А почему бы Дедушке Морозу не проводить своего сынишку?— усмехнулась девушка.
— Во-первых, Дед Мороз не выучил слова, а во-вторых, вы комсомолка и добрая девушка, и над младшим пионером должны вести шефство.
— А то Дед Мороз тебе подарок под елочку не положит.— беззлобно съязвил мальчик.
— Я, кстати, Лавруша, свой подарок от старика получила, а ты со своим письмом опоздал.
— Еще успеет отправить.— снисходительно улыбнулась Анастасия Романовна,— А ты ему письмо написал?
— Написал.— смущенно ответил Лаврентий.
— Тогда поторопись, почта из-за морозов на час раньше закрывается.
— Идем, Морозко.— насмешливо сказала Катя Сомова и, не дожидаясь гардеробщицы, сама взяла свое пальто с вешалки и быстро направилась к выходу.
    Свое пальтишко Лаврентий искал долго, все это время гардеробщица Ирма Федоровна увлеченно читала газету «Правда», на первой странице которой красовался мужчина с такими густыми бровями, что их можно было расчесывать гребенкой.
— Вот, Лаврентий, сам Генеральный секретарь поздравляет нас с Новым годом,— ненадолго отвлекшись от газеты, сказала пожилая женщина.
— А кто это такой?
— Стыдно не знать руководителя государства,— Ирма Федоровна негодующе глянула на мальчика,— еще пионер называется…
    Какое-то время гардеробщица по-старушечьи возмущенно брюзжала, пока Лаврентий искал пальто, а когда он, наконец, обнаружил его и стал надевать, отложила газету и напомнила мальчику про морозы, которых еще свет не видывал, и, чтобы он по деревне не шатался, а немедленно шел домой, потому что старый Карачун вышел из леса и подкарауливает несмышленых детишек.
— Это не тот Дедушка Мороз с подарками, он совсем иного рода существо. Берегись его.
    Слушать старушечьи россказни Лаврентий не стал, в дверях школы его ждала Катя Сомова — девушка, за которой волочились деревенские мальчишки, и только его она согласилась проводить до почты. Какой уж тут Карачун?..
    Ребята вышли из школы и окунулись в ядреный мороз, таких морозов они еще не знали. Были глубокие сумерки, луна огромным мандарином повисла над деревней, которую едва ли не по самые крыши занесло снегом. Они прошли небольшой переулок и очутились на центральной улице деревни, отсюда до почты рукой подать. Почти весь путь до дома Сомовых они прошли молча, только у калитки девушка неожиданно серьезно спросила:
— А что ты попросил у Деда Мороза.
— Не скажу.— коротко ответил Лаврентий.
— Значит, секрет.— печально вздохнула Катя, а потом так же серьезно и нравоучительно сказала,— Как можно верить в Деда Мороза, ты пионер,— это все пережитки прошлого.
— Но ты же играешь Снегурочку.
— Играть Снегурочку и верить в нее — это не одно и то же. Глупенький. Иди скорее, а то почта закроется, и ты останешься без подарка.
    Катя Сомова проворно юркнула в калитку и пропала, только слышен был ее веселый окрик на приветственный лай дворовой собаки. Дождавшись, когда за девушкой хлопнет дверь в дом, Лаврентий в одиночестве двинулся своей дорогой. К крыльцу почты была протоптана тропинка, приземистое здание, по крышу занесенное снегом, походило на большой сугроб, над которым струился дымок. Баба Шура, единственная на всю деревню почтальонша, встретила мальчика благосклонно с ароматным чаем и домашней стряпней.
— Родители знают, что ты на почту пошел?— похлебывая чай, спросила баба Шура,— Такой щас морозяка, что носа на улицу не кажи, а ты перся по сугробам. Зима нонче суровая и снежная давненько такой не было.
— Да я со школы, чтоб письмо отправить.— взволнованно оправдывался Лаврентий.
— Я б на твоем месте со школы сиганула прямиком домой.— улыбнулась почтальонша,— А письмо могло бы и подождать.
— В том то все и дело, что письмо не может подождать — до Нового года совсем немного осталось.
— Значит, письмо для Деда Мороза. И ты в него веришь?
— Верю.— робко ответил Лаврентий.
— Хорошее дело.— похвалила баба Шура,— Попросил у сказочного старика что-то особенное.
— Не скажу — это тайна.
— А я и не спрашиваю. Но ты хотя бы свое письмо грамотно написал?.. А то ведь, если с ошибками, можешь про подарок забыть.
— Я по русскому языку за четверть получил твердую четверку.— гордо заявил Лаврентий.
— Молодец.— пробухтела над большой кружкой почтальонша и предложила мальчику самому опустить письмо в почтовый ящик.
    Лаврентий подошел к синему почтовому ящику, который был прибит к стене, достал из-за пазухи под пальто письмо, еще раз прочитал адрес Деда Мороза, написанный аккуратным почерком, и взволнованно сунул конверт в узкую щель. Когда письмо скрылось в почтовом ящике, баба Шура участливо спросила:
— Адрес-то хоть верно написал, а то, если не верно…
— Верно написал! Северный полюс. Деду Морозу.
— Раз так, жди подарочек под елкой.— пообещала почтальонша и, наливая в кружку кипяток, стала торопить мальчика: — А теперь поторопись домой и с улицы никуда не сворачивай.
    Уже в дверях, собираясь уходить, Лаврентий остановился и спросил:
— Баба Шура, а письмо-то ему когда доставят?
— Уж точно не сегодня. Может быть, завтра...— недоверчиво ответила почтальонша,— Кто его знает?.. У старика своя служба доставки писем. Они могут и седня ночью забрать письмо.
— А кто «они»?
— Не приведи господи тебя их увидеть, скверный, говорят, у них характер. Их никто не должен видеть, поэтому скорее беги домой. Они очень не любят любопытных мальчишек.
— А вы их не увидите?
— Как же я их увижу? — я буду спать в соседнем помещении, на диванчике председателя сельсовета. Иди уже, дай бабе Шуре попить чай.
    Обнадеженный словами почтальонши, Лаврентий заторопился домой. На обратном пути он ненадолго остановился у дома Кати Сомовой, представив себе семейную идиллию девушки,— должно быть, она забралась с ногами в кресло и читает сказки под треск горящих в печи дров. Только подумав об этом, он и сам захотел того же, и двинулся дальше. Но пройдя несколько шагов, услышал подозрительное движение за спиной. Время было позднее, на улице, как на зло, никого, но уже недалеко светил уличный фонарь, от него, если постараться, за пару минут можно добежать до дома. Лаврентий ускорил шаг, но преследователь и не думал от него отставать, он был так близко, что мальчик спиной чувствовал его горячее дыхание. Оказавшись под защитным светом уличного фонаря, Лаврентий оглянулся и оцепенел от ужаса — в десяти шагах от него стоял белый волк. Волки крайне редко появлялись в здешних краях, а белых хищников никогда здесь не видели. Бежать бесполезно. Зверь стоял перед ним и не двигался, только пристально, изучающе, смотрел на него глазами, в которых плескались синие всполохи. Но вот он шевельнулся, сделал шаг к мальчику, потом еще и еще пару шагов, и в этом его движении не было угрозы. Когда волк приблизился совсем близко, и мальчик почувствовал на своем лице горячее дыхание, раздался требовательный окрик: «Вольный, а ну, оставь!» В то же мгновенье зверь сорвался с места и метнулся в проулок, который уходил в лес. Едва белый волк пропал во мраке ночи, по улице пронесся вихрь и, остановившись недалеко от мальчика, вдруг рассыпался в снежную пыль. Ненадолго глаза Лаврентия, точно залепило снегом, когда зрение вернулось, он увидел перед собой маленького роста странного человека — все в нем было необычно: серый балахон и глубокий капюшон, скрывающий лицо, из-под которого выбивалась большая борода, которую старик, как видно, предусмотрительно заткнул за пояс, и посох, загнутый сверху в бараний рог.
— Здравствуй, Лавруша.— заговорил старик.
— Здрасте.— поздоровался мальчик, догадываясь, что перед ним существо пострашнее белого волка.
— Разве, не говорили тебе, что в такую пору не стоит бродить по деревне одному, а то ведь всякое может случиться.
— Я только до почты и домой.— испуганно пролепетал Лаврентий.
— К маме и папе.— снисходительно прошептал старик и добавил,— Ты можешь меня не бояться. Я не трогаю мальчиков, даже, если они дерзят и делают все наперекор старшим.
— Я никому не дерзил, я письмо отправлял…
— Похвально. Дай-ка, я угадаю, кто его получатель.— старик язвительно хихикнул и задумался,— Уж не тот ли, раздутый от самомнения, индюк?
    Лаврентий промолчал, говорить незнакомцу, что он верит в сказочного старика,— непредусмотрительно. И в то же время перед ним стоял тот самый старый Карачун, о котором говорила в школе гардеробщица, и, в которого он не поверил. И вот теперь он перед ним, и бежать от него невозможно, потому что один только взгляд его сковывал тело. А бежать от него,— ах, как хотелось.
— Чем же он меня предпочтительнее?— голос старика обижено дрогнул.
— Он не страшный. Он добрый.
— И ты ждешь от него подарок. А я страшны и злой и ничего хорошего от меня ждать не стоит?
    Старик приблизился совсем близко, его костлявая рука протянулась к мальчику, и палец его с большим ногтем дотронулся до его подбородка.
— Дай мне шанс, Лаврентий, доказать тебе, что я не такой уж и злой и, хоть, по сути, мы с твоим Морозом разные, я сделаю тебе особенный подарок, который ты никогда не забудешь. Ты мне веришь?
— Верю.— чуть слышно пролепетал мальчик.
— Похвально.— Карачун отстранился от мальчика, отошел на пару шагов и сказал,— Почта — особенное место, иногда туда стоит заглядывать. А теперь, Лавруша, лети! Лети быстрее ветра!
    Карачун скинул с головы капюшон, и мальчик увидел большие, полыхающие синим огнем, глаза.

1
    Сыпет снежная пыль, взвихривается под легким порывом ветерка, вытанцовывает в морозном воздухе,— хорошо, что глаза не залепляет и не забивается под воротник. Лаврентий Макарыч в санях за елкой в лес поехал. Маруся, давно не молодая кобылка, неспешной трусцой катила сани — ей в удовольствие везти старого хозяина и не впервой. Лаврентий Макарыч, разомлевший под тулупом, лениво подергивал поводьями, чтобы Маруся не подумала, что хозяин ее околел.
    Новый год совсем скоро, несколько часов осталось, а в доме Краюхина праздником даже не пахнет, предвкушение праздника есть, но запаха нет — Лаврентий Макарыч не спешит елочку ставить: традиция у него такая — тридцать первого декабря ездить в лес за елочкой, которую еще с лета присматривал и потом едва ли не каждую неделю ее навещал,— чтоб никто не покусился на красавицу,— она даже еще не срубленная, уже была его собственностью, как и сам праздник. Он потому и гостей не ждал и в обычные дни их не жаловал. Жил бобылем на окраине полузаброшенной деревушки и, если случайно натыкался на соседей, приветствовал угрюмым кивком. И в гости, если приглашали не ходил, отмахивался: на кой черт суету наводить собственным присутствием. Другое дело, когда один в санях за елочкой по дремучему лесу, и никакой суеты вокруг, и никчемных разговоров. Скользят сани по сугробам, с боку на бок переваливаются — Маруся знает свое дело, только хвостом помахивает,— и от того на душе Лаврентия Макарыча благодать.
    Между тем, из мелкой пыли снег превратился в крупные, мохнатые хлопья и вдруг повалил густо и с такой силой, что лес потонул в белой, непроглядной мгле. Благодушие Лаврентия Макарыча накрылось тревогой.
— Етить колотить! Ну, ни раньше, ни позже...— мелко ругнулся Лаврентий Макарыч, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть сквозь снежную пелену,— Ну, Маруся, вытягивай.
    Он легонько стеганул Марусю поводьями по спине, и та, нисколько не сомневаясь в правильности выбранного пути, потащила сани. Всего за пару минут лесная дорога, и без того на половину занесенная снегом, скрылась под рыхлыми сугробами. Вековые сосны и ели, и притулившиеся между ними осины, и кустарники, застывшие в белой пороше, плотной стеной надвинулись на старика Краюхина, который, как и все вокруг, был запорошен снегом, и походил на сугроб. Он уже не отряхивался, только смотрел по сторонам, с удивлением замечая, как стремительно на глазах преображался лес. Совсем рядом проплыла двуствольная сосна, когда-то давно расщепленная молнией, под ней молодая поросль тесно жалась друг к дружке, нахлобучив снежные шапочки. Если чуть дальше свернуть с дороги налево, за зарослями шиповника откроется поляна, на которой та самая, новогодняя, елка. Но вот пробраться к ней — еще та задачка. Рыхлые, холодные сугробы с колючим кустарником, точно стражи, стерегли елку — чужак едва ли на нее покусится. Лаврентий Макарыч призадумался, как преодолеть вставшую на пути преграду. Ничего дельного старик не придумал, только вспомнил, что в бесснежное время к елке вела узкая тропинка, которую так запорошило снегом, что теперь к ней только на снегоходе и можно было добраться. Такой техники у Краюхина никогда не было, только выносливая Маруся и незамысловатые деревенские сани.
    Некоторое время Лаврентий Макарыч сидел в задумчивости, примеряясь к сугробам, потом резко соскочил с саней и погрузился по колено в снег. Валенки у Краюхина с высоким голенищем, но и они в этот раз с лихвой зачерпнули белую стружку.
— Вот же поруха...— тихо выругался старик, почувствовав набившийся в валенки снег.— Эдак и задубеть недолго.
    Однако возвращаться порожняком, без елочки,— нарушить давнюю свою традицию. Елка была той компаньоншей, без которой не обходился ни один Новый год, а значит, и его день рождения. Так получилось, что родился Краюхин в тот момент, когда куранты отсчитывали последние мгновенья уходящего года. И свои юбилейные семьдесят лет Лаврентий Макарыч хотел встретить не в одиночестве.
    Он оценил расстояние и примерно глубину сугробов, затем заткнул за пояс топор и двинулся на поляну. На самом краю ее, почти на половину занесенная снегом, стояла елка.
— Как же тебя, сердешная, завалило.— подобравшись к елке, пробормотал Лаврентий Макарыч,— Щас откопаю, и домой...
    Только теперь, разгребая руками снег, он вспомнил про лопату: когда выезжал со двора, не подумал, что внезапно разразится снегопад, и придется ему откапывать, и по-стариковски брюзжать. Старость — не в радость — через пару минут Краюхин стал уставать: запыхался и спарился, как будто землю наизнанку выворачивал. Сугроб, между тем, незаметно таял, освобождая проход к елке. Когда нижние ветви стряхнули остатки снега, выпрямились и распушились, Лаврентий Макарыч немного отступил и, отдыхиваясь, залюбовался.
— Ох, и наряжу я тебя — будешь первой красавицей на деревне.— благодушно говорил он, как будто перед ним стояло не дерево, а самая, что ни есть, настоящая женщина.
    Лаврентий Макарыч обошел елку, придирчиво осмотрел, примеряясь, с какой стороны легче подступиться к стволу и срубить. Наконец, определился, вынул из-за пояса топор, поднял нижнюю ветку и приготовился рубить, но взглядом зацепился за коробку, выглядывавшую углом из-под снега.
— Это что за чудо?!— изумленно пробормотал Краюхин.
    Коробка, на первый взгляд, самая обыкновенная, но когда он очистил ее от налипшего снега и придирчиво осмотрел находку, сильно удивился, увидев сургучную печать поверх перевязанной бечевки, а потом и вовсе впал в ступор, когда прочитал изрядно истертые на крышке адрес и имя получателя — его имя. Посылок Лаврентий Макарыч никогда не получал, быть может, пару раз, по молодости, он выписывал почтой рыболовные снасти. Еще не совсем доверяя своим подслеповатым глазам, перечитал адресат — все сходилось: с. Малые Сычи, Щорса, 1 — самый первый дом, с которого начиналась когда-то большая и шумная улица,— от нее теперь почти ничего не осталось — заросла дремучими зарослями наступающего леса. Но в еще большее изумление повергла его размашистая надпись, сделанная красными чернилами в углу посылки: «С Новым 19… …!». Краюхин недоверчиво рассматривал витиеватую надпись, особенно последние, почти стертые временем, две цифры,— в канун тамошнего Нового года ему исполнилось десять лет, и, если посылка предназначалась ему, то подарочек сильно запоздал. И, вообще,— продолжал размышлять Лаврентий Макарыч,— почему с таким опозданием, да еще в лес, и под ель, которую сейчас собирался срубить? Кто тот загадочный отправитель?..— во всем этом была какая-то жуткая неувязочка. Он даже не стал вскрывать посылку. Сразу принялся за елочку. Топор, наточенный по такому случаю, непринужденно вошел в молодую, древесную мякоть и после последующих двух ударов уложил дерево в сугроб.
    Работенка, вроде бы как, и не долгая, не такая, чтоб быстро устать, но Лаврентий Макарыч запыхался — возраст дает о себе знать. А тут всего-то за малым осталось: погрузить елочку в сани и — домой. Но озадаченно глянул на посылку и в раздумье застопорился,— что же такое он должен был получить шестьдесят лет назад, и только теперь получил?.. От вопросов мозги набекрень, и ни одного вразумительного ответа. Постояв около минуты, он все же решил забрать посылку и дома разрешить мучивший его вопрос.
    Елочку Лаврентий Макарыч уложил в сани верхушкой вниз, посылку пристроил в ногах — по тяжести ее успел оценить,— в ней, должно быть, есть что-то стоящее. Через несколько минут Маруся неторопливо тащила сани по сугробам. Лаврентий Макарыч, довольный, втягивал ноздрями хвойный запах и, лениво постегивая поводьями свою верную старушку, в пол глаза поглядывал на дорогу. Между тем, снег давно уже перестал сыпать, а вскоре и сугробы отступили к обочине, словно снегопад обошел эту часть дороги стороной.
    Кажись, поездка в лес благополучно завершилась. Меньше, чем через час он будет дома.— удовлетворенно подытожил Краюхин и стал задремывать, как впереди, словно из ни от куда, возникла фигура человека. Он шел неспеша, опираясь на длинный посох, верх которого был диковинно скручен в бараний рог, и, как видно было со спины, был в том же возрасте, что и сам Лаврентий Макарыч. Почувствовав за спиной движение, загадочный старик остановился и обернулся. До него оставалось еще далеко, но ледяной взгляд пронзил Краюхина, ненадолго пригвоздив к саням. Маруся тем временем невозмутимо тащила сани и только, когда поравнялась с незнакомцем, остановилась.
    Лаврентий Макарыч с возрастом, как и все старики, не отличался отменным зрением — даже вблизи мог чего-то не досмотреть. И в этот раз он смотрел и не доверял своим глазам — очень уж загадочно выглядел этот невысокий человек с длинной, косматой бородой, в сером балахоне с капюшоном, из-под которого выбивались седые волосы. Но еще более странным было видеть его одного в лесу.
— Здравствуй, мил человек.— простуженным шепотом поприветствовал Краюхина незнакомец,— Случайно, не в Малые Сычи путь держишь?
— Да здесь только Сычи и есть.
— Значит, деревушка на том же месте стоит?
— А куда ей деться-то? Пока живы старики, жива и деревенька.
— А молодые в Сычах есть?
— Давно уж разъехались.— простодушно отвечал Лаврентий Макарыч.
— И детишек нет?
— Откель им взяться-то — детишкам?
— Но стариков-то своих они навещают.
— Бывает. К Екатерине Сомовой давеча сынишка с невесткой приехали — порадовали старуху внучкой.
— Значится, Никитичне повезло с сыном.— как бы между прочим заметил незнакомец и пристально глянул на Краюхина,— А ты все ждешь. Иначе для кого ты елку ставишь?..
— Для себя и ставлю.— буркнул Лаврентий Макарыч и подумал: «Откуда этот странный человек?»
— Я не здешний.— как будто прочитав мысли Краюхина, ответил незнакомец и тотчас добавил: — Иногда я бываю в этих краях.
    То, что старик не из здешних мест, и без лишних слов понятно, однако и на заблудившегося человека не походил — шел он уверенно, точно зная куда; только свербел в голове назойливый вопрос: чьим гостем он был?.. И, вообще, гость ли это?.. Пока Краюхин тяготился вопросами, незнакомец пристально его разглядывал, а потом неожиданно попросил довезти до деревни.
— Высадишь меня на окраине. Хотца пешочком прогуляться.— говорил он, усаживаясь в сани.
    Когда Маруся тронулась, старик замолчал и даже, как будто вздремнул, однако взгляд его застыл на посылке. Между тем, Лаврентий Макарыч чувствовал себя неуютно: от незнакомца, точно от глыбы льда, шел невыразимый холод. «Еще пару минут, и я рядом с ним превращусь в замерзшую льдину...» — подумалось Краюхину. Но впереди показалась окраина деревни, старик зашевелился и, не говоря ни слова, соскочил с саней. Лаврентий Макарыч еще не успел придержать Марусю, а тот уже стоял по колено в снегу и придирчиво на него смотрел.
— Так, значит, внучку Катерины Сомовой, как и ее бабку,— Катериной зовут?..— неожиданно спросил старик.
— Так и зовут.— сухо ответил Краюхин, пытаясь спрятаться от назойливого взгляда.
    На какое-то время между стариками повисла тишина. «Какого черта тебе еще надо?..— подумал Лаврентий Макарыч, подозревая, что странный человек не просто так на него смотрит.
— Подарок…— вдруг оживился незнакомец,— Кажись, с опозданьицем пришел. Но ты открывать его не торопись,— знаешь ли, старые посылки, бывает, хранят нехорошие воспоминания.— заметив в глазах Краюхина недоверие, старик заговорил нравоучительным тоном, как будто перед ним был не сверстник, а неразумный мальчишка,— Подаришь подарок своему гостю. Ох, и завьюжит нонче…
    Лаврентий Макарыч был в ступоре — никаких гостей он не ждал, как не ждал и вьюги. С недоумением он глянул на старика, затем переместил взгляд на посылку. «А что не так с посылкой?..»— хотел спросить старика Краюхин, но тот пропал и даже не оставил на снегу своих следов, словно его и не было. Оставшуюся часть пути он проехал в глубокой задумчивости: ему только семьдесят будет, а уже мерещатся призраки.

2
    В доме Екатерины Никитичны Сомовой во всю готовились встретить Новый год. Весело трещали, перещелкиваясь друг с другом, дрова в русской печи, которую хозяйка по обыкновению затопила спозаранку — все ж таки гости пожаловали, они — городские — привыкли комфортно просыпаться. Дом Екатерины Сомовой крепко тепло держит, даже в трескучие морозы тепла в нем хватало до вечера.
    Гости только к обеду расшевелились, Екатерина Никитична в нарядном халатике, который по случаю своего приезда подарил сын, неспеша лепила на кухне пельмени и про себя изумлялась невестке, которая, как видно, заспалась, а могла бы пораньше подняться, чтоб свекрови помочь с обедом. Володька, и тот раньше проснулся, еще не совсем отошедший ото сна, обнял мать за плечи, поцеловал в макушку и, сунув в рот горячий блинчик, заглянул в зал, где на диване ночевала внучка Катя.
— Вот мать увидит, чем ты тут с утра занимаешься.— напустив на себя серьезный вид, сказал Володя и придирчиво глянул на старенький планшет, который дочь отложила в сторону,— экраном вниз.
— Очень мне страшно.— усмехнулась Катя и лукавым, долгим взглядом смерила отца.
    Сказать дочери больше нечего — почему-то этот ее лукавый взгляд его обескураживал — он сразу терял решительность и слова; разворачивался и с глухим ворчанием: «Тоже мне — отец…» — уходил, предоставив дочь на воспитание решительной супруге, которую никакие такие взгляды не смущали. В это утро было то же самое, он что-то невразумительное пробурчал, накинул на плечи куртку, сунул ноги в меховые калоши и вышел во двор прогуляться — в туалет.
    Татьяна вышла из комнаты почти следом за мужем и, еще заспанная, сразу направилась к дочери, мимоходом удостоив свекровь рассеянным кивком. Екатерина Никитична, не отвлекаясь от стряпни, в ответ также кивнула и прислушалась.
— Сколько можно пялиться в него?
— Сколько нужно.— огрызнулась девочка.
— Тебе, доченька, не туда смотреть надо, а открывать алгебру и зубрить формулы… Это ж надо — трояк по алгебре.— последнее Татьяна сказала нарочито громко, чтоб свекровь услышала.
— Не всем же бухгалтерами быть.
— Бухгалтерия, между прочим, и меня, и тебя кормит, и папеньку твоего тоже.
— Папенька, если что, работает.
— Н-н-н-да, работает.— с сарказмом пробормотала Татьяна и еще около минуты пристально смотрела на дочь.
    Притворившись, будто совсем ее не замечает, Катя упрямо уставилась на монитор старенького планшета.
— Уж, отстала бы от ребенка со своей математикой.— глухо ворчала над пельменями Екатерина Никитична.
— Что значит «отстала»?!— Татьяна резко дернулась из зала и недовольно глянула на свекровь,— У нее, если вы слышали, трояк по алгебре.
— Но по другим-то предметам все хорошо.
— Относительно. Вся в папу — Володя ваш в математике ни в зуб ногой.
— Так тебе муж нужен или математик?— незлобиво пошутил Екатерина Никитична и, не отрываясь от стряпни, продолжила,— Я Володю математику зубрить не понуждала. Он в другом был хорош.
— И в чем же, интересно, он был хорош?
— Во всем.— не задумываясь, сказала свекровь,— Особенно на сенокосе ему равных не было. Литовка в руках его только посвистывала. Во как было! А как Володька с гармошкой со двора выйдет, так первый парень на деревне. К тому же он еще и рисовал…
— Про его художества я не слышала.— усмехнулась Татьяна,—  А на гармошке он до сих пор играет. Как ни крути, в музыкальной школе преподает.
    Последнее слово она трагически выдохнула, как будто в этом «преподавании» вылились все ее несбывшиеся надежды. Но Екатерина Никитична невесткины претензии на свой счет давно не принимала — своего сына воспитала как надо: пусть не так много зарабатывает, зато работа по душе. Не дождавшись сочувствия свекрови, Татьяна скрылась в комнате — ненадолго — она вообще была отходчивая, если на нее и находило недовольство, то скоро отпускало. Проводив невестку тихим ворчанием, Екатерина Никитична отвлеклась от стряпни и, какое-то время высматривая во дворе сына, застыла взглядом в окне. Когда из сеней послышались шаги, внимание ее привлекло странное движение, вдруг возникшее на краю огорода,— снежный смерч, плавно вальсируя по снегу, перемещался из стороны в сторону. Потом она услышала, доносившийся издалека, и, звавший ее по имени неприятный стариковский голос:
— Катерина. Катериинааа… 
    Последний слог имени переходил в долгое эхо, продиравшее холодом до костей. Этот голос давно затерялся в сонмище прожитых лет и теперь, в канун Нового года, вдруг объявился.
— Ох, неспроста он вернулся.— тревожно прошептала Екатерина Никитична.

3
    Елка прямо-таки пришлась ко двору — стройная, до потолка высокая, густая, словно царевна, стояла в зале, готовая примерить праздничный наряд. Через пару часов дом наполнился хвойным ароматом. Лаврентий Макарыч благодушествовал в кресле, чувствуя легкую усталость в теле, вдыхал этот запах и поглядывал на находку, которую пристроил тут же, под елкой. Двигаться пока не хотелось, но стрелки часов приближались к торжественному часу, а елка саму себя не нарядит и праздничный стол без хозяина не сготовится.
    Лаврентий Макарыч поднялся с кресла, открыл коробки с игрушками и стал перебирать их, и так бережно, как будто это были живые, хрупкие существа,— прожившие на свете так много лет, что некоторые помнили руки его матери,— были здесь шары и сосульки, Деды Морозы и Снегурочки, встречались космонавты, самолеты и, облепленные густым инеем елочки и шишки. Много чего было в коробках, и каждая игрушка, наверное, могла бы рассказать свою историю, но была одна, особенная, перед которой душа Лаврентия трепетала,— коньки,— конечно, на них по льду не прокатишься, но всякий раз, когда он доставал их из коробки, всплывал в памяти образ матери — очень давно она купила эту игрушку, взамен настоящих, обещая сыну купить их в будущем году. Но не случилось. Коньки всегда находили свою ветку на елке, и теперь, когда все игрушки после обследования были развешаны, Лаврентий Макарыч, не изменяя многолетней традиции, пристроил их на самое видное место. Оставшись довольным проделанной работой, порядком утомившийся, он устроился в кресле и, оценивающе поглядывая на свою новогоднюю елку, подумал с грустью: странно чувствовать себя старой развалиной. Есть, казалось бы, еще силы, и вот уже нет, а всего-то елочку нарядил… В прошлом году после такого занятия он без труда расколол на дрова несколько чурочек и следом с удовольствием намахнул стопочку самогонки и только потом позволил себе ненадолго посидеть в кресле. А сегодня тело требует передышки. Вспомнился отец,— Макар Сергеич чуток не дотянул до девяноста — до последнего дня чего-то суетился во дворе, а ночью мирно помер и, наверное, этого не заметил, потому что сразу после похорон он явился и потребовал наладить рыболовные снасти, вздумалось старику на днях порыбачить.
    В доме — тишина. Телевизор, который был для Лаврентия Макарыча компаньоном и, с которым он иногда переругивался, если тот показывал спорные передачи, был в этот раз отключен. Только слышалось в тишине завывание ветра в печной трубе; и стрелки настенных часов, уж не одно десятилетие, исправно двигающихся по циферблату, с убаюкивающим звуком исполняли свое привычное движение по кругу. «Как приятно.» — подумал Лаврентий Макарыч и задремал.
    Зима 1963 года выдалась на редкость студеной, снежной, с частыми ветрами. Такие намело сугробы, что улицы в Малых Сычах превратились в глубокие траншеи, по которым только и возможно было передвигаться по деревне. «Никак, Карачун объявился…» — настороженно ворчали старики, заставшие его еще в самом начале века. Тогда, если верить их рассказам, пропала в Малых Сычах девушка, нашли ее через три дня, когда утихла снежная буря,— в лесу, замерзшей, под елью,— эта ель до сих пор сохранилась, стоит и напоминает старожилам о трагедии шестидесятилетней давности, но современная молодежь в эти сказки не верила.
   В доме Краюхиных от этой истории снисходительно отмахивались, как от пережитка старых времен. И чего им переживать?— крепкий, теплый дом — весело и жарко трещали в печи дрова, а лет десять назад провели электричество, так что, если и существует злой Карачун, едва ли посмеет он сунуться к ним.
    Лавруша в предвкушении своего Дня рождения и Нового года лежал в теплой постели, прислушивался к разговору родителей, который доносился до него из кухни. Голос отца, приглушенный и с легкой хрипотцой, обсуждал дела на ферме: корова по имени Дранка должна была вот-вот отелиться,— как бы это не случилось на Новый год.
— Но, может быть, потерпит денек-другой?— неуверенно усмехнулся голос матери.
— Даже и не надейся. Дранка третий год, как назло, ухитряется в самый праздник…
— Настырная коровенка. Бывало, подключаешь ее к аппарату, так ведь она обязательно полоснет хвостом по лицу.
— Вот, как бы не пришлось мне и этот Новый год встречать с проклятой Дранкой.— задумчиво проговорил отец.
— А ты поговори с Михеичем: Саврасов, все ж таки, не только зоотехник, он, как ни крути, человек, должен понять тебя.— голос матери зазвучал увереннее, даже требовательно,— Так ему и скажи: вот, мол, уже третий год в самый праздник дежуришь на ферме, а у сына тридцать первого День рождения. Пусть он заменит тебя кем-нибудь.
— Может, Никита Сомов заменит?— задумчиво и неуверенно согласился отец,— Все ж таки давние кореша, и он должен мне одну смену.
— Вот пусть тебя и выручит, он, конечно, не ветеринар, но ведь справлялся без тебя.
— Даже не знаю, у Никиты у самого дочь подрастает, что ж она без отца в Новый год останется?..
— А мы с Лаврушой третий год без тебя празднуем, а нынешний праздник для него особенный, к тому же, Катя старше нашего сына, взрослая девочка, и ничего страшного не случится, если она встретит Новый год без отца.
— Поговорю.— взбодренный словами супруги, проговорил отец, но сразу заметил, что Никита Сомов — единственный в Малых Сычах работник, кому доверили роль Деда Мороза.
— Вот отморозит, и вернется на ферму.— вставила мама и тотчас добавила,— А мне надо выбрать время, чтобы в райцентр съездить, купить подарок. До тридцать первого вряд ли получится, только в крайний день можно отпроситься, и то, если подменят.
— Ты знаешь, какой подарок он хочет?—спросил отец.
— Еще бы! Наш Лавруша до сих пор в деда Мороза верит, и написал ему письмо…
— И что же в этом письме?
— Я не читаю чужие письма. Но ты сам можешь догадаться.
— Как?
— Помнишь, как год назад мы ходили на фильм, не нашенский…
— А чей?
— Зарубежный детский фильм, кажется, «Серебряные коньки»… Он так заболел этими коньками, что мне пришлось купить ему елочную игрушку вместо настоящих. Так что в этот праздник надо купить ему эти коньки.
    У Лавруши душа затрепетала. Он помнил прошлогодний поход в кино с родителями, и тот фильм не забыл, а потом брал в сельской библиотеке книгу «Серебряные коньки» и, читая взахлеб, представлял себя на месте героя. «Эх, прокачусь!..» — с упоением мечтал мальчик.
    Родители Лавруши, люди исключительно деревенские, из Сычей, если и выезжали, то ненадолго — в соседнее село или в райцентр, по срочным делам. Единственно, что заставило отца, Макара Сергеевича, на целых семь лет покинуть родные места — война, на которую ушел в сорок четвертом, когда ему только исполнилось восемнадцать. Успел пройти ускоренный курс молодого бойца, и очутился на границе с Японией, после войны еще лет пять тянул солдатскую лямку. Вернувшись в пятидесятом году, он не застал в живых матери, отец, еще в самом начале ушедший на войну, в первый же год пропал без вести.
    Макар объявился на пороге родительского дома поздней осенью и опешил, когда увидел хозяйничавшую в его доме молодую девушку. Елизавета не из этих мест и даже не из Сибири,— как потом выяснилось, ее, девочку одиннадцати лет, с детским домом эвакуировали из блокадного Ленинграда. После семилетки отучилась на доярку, и по распределению попала в Малые Сычи. Поселилась девушка в доме Краюхиных. Татьяна Ильинична приняла ее, как родную дочь, и потом часто приговаривала: «Вот вернется Макар, будешь мне невесткой…» Но не дождалась, неожиданно слегла и больше не встала. Елизавета до последнего дня ухаживала за женщиной, а после ее смерти осталась хозяйничать в доме.
    Незаметно и непринужденно молодые люди прижились друг к другу, первое время жили, как брат с сестрою, однако природу не обманешь. Когда Елизавете, подыскали другое жилье, она осталась с Макаром. Осенью они скромно поженились. Какое-то время Елизавета Александровна мечтала вернуться в родной Ленинград, но накрепко прикипела Малым Сычам, а выйдя замуж, навсегда оставила эту мысль.
    Краюхины были в деревне уважаемыми людьми — Макар Сергеевич первое время работал в колхозе на ферме скотником, потом отучился на ветеринара, и врачевал не только колхозный скот, но и всю деревенскую живность. Потому и разговоры супругов всегда вертелись вокруг фермы и сельской жизни. Убаюканный этими незамысловатыми разговорами, Лавруша мирно засыпал.
    Задремывая, мальчик услышал осторожные шаги матери, Елизавета Александровна разворошила мягкий пух на голове Лавруши, украдкой поцеловала в щеку и бесшумно ушла. После этого он погрузился в глубокий сон.
    Сказочное сновидение привиделось Лавруше, будто он стремительно летит на коньках, рассекая лезвиями, сверкающий под солнцем, голубой лед. Далеко позади остался родительский дом, скрылась из глаз родная деревенька, но в тот момент его это совсем не страшило, чувство восхитительного полета переполняло мальчика. Он глянул вниз, и увидел под ногами лазурное небо, и тогда он представил себя птицей, раскинул руки в стороны и закричал: «Я лечу-у-у!..» Но тут, как будто кто-то подставил подножку, и, не удержав равновесия, мальчик упал на лед и, на животе прокатившись до берега, уткнулся лицом в сугроб. Какое-то мгновенье он очухивался, потом чья-то крепкая, холодная рука выхватила бедолагу из сугроба и поставила на ноги. Мальчик отряхнулся, смахнул с лица снег и увидел перед собой старика. Тот пристально его рассматривал, как какое-то диковинное существо, случайно залетевшее в его обособленный мир. Старик был небольшого роста, и совсем не походил на деревенских старцев, одет он был в серый балахон с глубоким капюшоном, из-под которого выбивались пряди седых, непослушных волос, в руке незнакомец держал посох, верх которого был диковинно загнут в бараний рог. Мальчик не видел его лица, но чувствовал изучающий взгляд, скрывающихся под капюшоном глаз, этот взгляд — ледяной и колючий — заставлял беднягу трепетать от страха. Неожиданно старик схватил мальчика на руки и, словно пушинку, подбросил вверх и невыразимо высоким голосом закричал: «Лети, Лавруша, лети!..» Мальчик подлетел так высоко, что на мгновенье земля потерялась под облаками. Какая-то неведомая сила подхватила его и стремительно понесла по небу в сторону деревни. Когда внизу появились Малые Сычи, мальчик вдруг сорвался и ринулся вниз.
    Деревня стремительно приближалась, вот на окраине — родительский дом, мгновенье, и он бы врезался в крышу, но полет неожиданно замедлился, и его невольно понесло в сторону, вглубь селения. Мальчик увидел Малые Сычи с высоты птичьего полета, он смотрел и не узнавал родные места — точно за время его катания на коньках на Сычи напала беспощадная орда и разгромила селение: там, где стояла школа, в которой он учился, чернели руины, превратились в руины клуб, магазин, сельсовет; и ферма, на которой работали деревенские жители, сравнялась с землей. Довершил разрушительное дело лес, захвативший дремучими зарослями едва ли не большую часть деревни.
    Мальчик продолжал полет и не верил тому, что видели его глаза — вот здесь должен был стоять дом закадычного друга Саньки Порубайло, чуть дальше — двор Филиппа Сергеевича, учителя русского языка; пролетев еще несколько заброшенных дворов, он приблизился к дому с заколоченными окнами — здесь жили родители Зойки Ярлыковой, одноклассницы Лавруши. Из всех дворов жилыми в Малых Сычах остались чуть больше десяти, да и те выглядели полузаброшенными, и только один смотрелся ухоженным, только сильно преобразившийся — дом Сомовых. Мальчик подлетел поближе и заглянул в окно кухни. За столом пожилая женщина раскатывала тесто и о чем-то разговаривала с Катей, девочка почему-то была сильно коротко подстрижена. «Наверное, поймала вшей.» — сочувствующе подумал Лавруша,— когда-то давно и он поймал паразитов, и его подстригли на лысо, так легче было обрабатывать голову. Кати Сомовой еще повезло, а могли бы, как водится, в таких случаях, обрить начисто. Здесь же, на кухне, он заметил молодую женщину, явно, городская, она сидела на табурете и горячо говорила в какую-то крохотную, черную коробочку на цепочке. Затем к ней подошел мужчина, приобнял и заговорил в ту же «трубку». Со стороны все это смотрелось комично — два взрослых человека играют в телефон. Явно, родственники Сомовых, мягко говоря, были странными людьми. А пожилая женщина совсем не замечала такие причуды, наверное, привыкла. Последнее, что успел заметить Лавруша, — Катя, как взрослая женщина, была накрашена, и в ушах ее сверкали сережки,— в школе категорически не позволялось носить сережки, даже старшим школьницам. Неожиданно девочка вздрогнула, глянула в окно и, как будто испугавшись чего-то, сразу отвернулась; но Лавруше вдруг показалось, что их взгляды на мгновенье встретились. Покидая двор Сомовых, он увидел, стоящую здесь же, машину. То, что это была машина, мальчик нисколько не сомневался,— еще раньше ему доводилось видеть технику — в колхозном гараже стояли три комбайна, столько же было тракторов и… ЗИЛ-164, на котором однажды ему повезло прокатиться с матерью до райцентра. Здесь он впервые увидел легковой автомобиль, в деревне ни у кого таких не было, да и в городе они попадались нечасто. Но сомовская машина совсем не походила ни на одну из известных ему машин — красного цвета, плавные черты, и она была большого размера. Любопытство мальчика было безмерно, но его неумолимо потянуло в сторону родительского дома.
    Уже начинались сумерки, когда Лавруша ненадолго завис над своим домом, и вдруг его потащило к печной трубе, бедолага даже крикнуть не успел, как его стало затягивать в черную, прокопченную дыру. Мгновенье, и глаза мальчика накрыла темнота. Потом прогремел такой невообразимый грохот, что окна в доме задребезжали, а дремлющий в кресле старик подскочил и, растерянно всматриваясь в наступающие сумерки, пытался определить причину такого грохота — все объяснялось просто: ржавый гвоздь, на котором держалась чугунная сковорода, обломился, и она грохнулась на пол.
    Понемногу мысли Лаврентия Макарыча стали проясняться, он вышел на кухню, и сон его тотчас, как рукой сняло,— сковорода лежала на полу, вокруг были разбросаны черепки глиняного горшка, который, по несчастью, оказался на пути падающей посудины. Это его нисколько не огорчило. «Коль уж разбился горшок, значит, тому суждено было случиться, особенно, если под Новый год.» — собирая с пола черепки, рассуждал Лаврентий Макарыч. Однако в голове его дразнящей мыслью поселился старик, которого он повстречал в лесу, а потом увидел его во сне. Далекий шестидесятилетней давности год внезапно объявился вместе с припозднившимся подарком. Теперь он догадывался, что находится внутри посылки, и от этой мысли его пробирала дрожь, и в то же время его одолевало безудержное любопытство,— сама по себе она не могла очутиться под елкой. Но открыть посылку он не решался.

4
— Катя! Катерина Владимировна!..
    Голос бабушки вторгся в сознание девочки. Устроившись в уютном кресле, она читала в планшете поздравительные сообщения от подружек ВКонтакте. Это стандартные, задрипанные поздравления на открытках, которыми девочки обменивались друг с другом,— и хоть бы одна написала что-нибудь от себя. Некоторые открытки приходили уже по второму и даже третьему разу. Катя и сама не сильно заморачивалась, хихикала и переправляла полученные сообщения другим адресатам.
— Катерина, ты что ли не слышишь?— мама остановилась в дверях залы и нетерпеливо посмотрела на дочь,— Бабуля голос надорвала тебя звать, а ты зависла в своем планшете.
— Я читаю поздравления.— деловито, со значением сказала девочка.
— У тебя завтра целый день будет, а бабушка ждать не может.
— Ну, вот, называется, в гости приехала.— трагически вздохнула Катя и неохотно поплелась на кухню.
    Екатерина Никитична усердно раскатывала на столе тесто для пельменей, улыбка осветила ее сосредоточенное лицо, когда на кухню вошла внучка.
— Присаживайся, Катерина, будем с тобой пельмешки лепить.— почти заговорщицки сказала бабушка.
— А зачем их столько много?— спросила Катя.
— Пельмешек много не бывает. Вот мы настряпаем, заморозим, а потом вы увезете их в город.
— Я столько не съем.
— Зато папа с мамой охотно уплетают. А если их сдобрить майонезом…
— Знаю.— подавленно вздохнула девочка,— Мама пельмени-то не очень ест — она боится за фигуру, а папа — тот спокойно по две тарелки зараз трескает, еще и добавки просит.
— Да разве то пельмени — из магазина? Не знаешь, что туда понапихали в столовках, может, собачатину, а может, чего и похуже…
— Вы тут сейчас наговорите всякое, чего не может быть.—  возмутилась Татьяна,— Обычные берем пельмени, они, между прочим, так и называются: «Домашние» — мясистые».
— «Домашние»...— с сарказмом усмехнулась бабушка и тотчас показала готовые, посыпанные мукой, пельмени,— Вот это настоящие домашние пельмешки, и мясца в них поболее, чем в магазинных. Вот такие сейчас мы и будем лепить.
    Екатерина Никитична раскатала тесто до нужной толщины, посыпала мукой, достала из буфета стопку и стала нарезать кружочки.
— Учись, дочка, у бабушки. Учись.— приговаривала Татьяна, наблюдая из залы за свекровью,— В жизни пригодится, особенно, с твоими трояками по алгебре — будешь в столовке пельмени из собачатины лепить или того страшнее.
    Привыкшая к таким недвусмысленным нареканиям матери, девочка даже не удостоила ее обиженным взглядом, а с показушным видом смотрела за работой бабушки. Когда кружочки были нарезаны, Катя один из них положила на правый глаз и в сторону матери изобразила пиратскую гримасу.
— Ну, тут понятно, в кого доча.— беззлобно усмехнулась Татьяна.
— А теперь будем лепить.— настоятельно и громко в сторону невестки, чтобы услышала, сказала Екатерина Никитича.
— Я отсюда посмотрю.— отстранилась Татьяна.
— А мама вообще готовить не любит.— словно страшный секрет, выдала Катя на ухо бабушке,— Только яичницу и жарит.
— Ну, это поправимо.— благосклонно кивнула бабушка,— Мама посмотрит, как дочка стряпает, и сама захочет попробовать.
    Екатерина Никитична поддела чайной ложечкой фарш и пальчиком уложила на кружок, приговаривая:
— Теперь мы запечатаем мясо в необычный конвертик, смотри, как просто делается.
    Катя все в точности повторила за бабушкой, но пельмень получился неказистым и рваным — фарш упрямо выползал наружу, а тесто прилипало к пальцам. Екатерина Никитична снисходительно приободрила, предложив окунуть пальчики в муку. Девочка не огорчилась, она упорно взялась за второй, третий… наконец, седьмой пельмень получился на загляденье правильный.
— Если долго мучиться, что-нибудь да получится.— нравоучительно, без насмешки, сказала Татьяна и присела к столу, она деловито зачерпнула ложечкой фарш и стала лепить, и так ловко, как будто занималась этим делом всю жизнь.— А ты не удивляйся так,— заметив удивление дочери, проговорила женщина и положила на лоток очередной аккуратный пельмень,— я с бабой Валей этих пельменей столько налепила, что на целую жизнь хватит.
    Пока она говорила, девочка слепила очередной пельмень и потянулась с ложечкой за фаршем, как в сенях послышались шаги. Вскоре в кухню вошел Владимир. Он оценивающе глянул на компанию пельменьщиков и сказал:
— Машина в порядке. Хоть сейчас в дорогу. А вот в деревне, как будто все вымерло. Я тока по улице прогулялся, и ни одного человека не встретил.
— А у нас кому гулять?— не отрываясь от работы, проворчала Екатерина Никитична,— Старики все по домам сидят.
— Тоже пельмени лепят.— вставила Катя.
— Лепят.— согласилась бабушка,— И у них свои детки есть.
— Мясо, поди, в городе берут?— полюбопытствовала Татьяна.
— Зачем в городе?.. Кому силы позволяют, свой скот держат. Я покупала у Никитиных, они за почтой живут, на окраине.
— Бывшей почтой.— поправил Володя.
— А у нас уже лет десять, как все бывшее.— горько усмехнулась Екатерина Никитична и добавила,— Я у них пол порося купила, думаю, хватит и на пельмени, и на другое. Иногда и молочко беру. Самой-то коровенку держать не по силам.
— И дорого.— вставила Татьяна.
— Да еще как!— отмахнулась Екатерина Никитична,— Корову кормить чем-то надо, ладно, летом: выгнал со двора — она травы наелась; а зимой надыть сено и посыпку купить, а за ними ехать в Старые Сычи — километров десять. Еще годика два назад с Лаврентием Краюхиным вдвоем сено косили, он шибко мне помогал — так я ему всю зиму… да, почитай, весь год молочка давала. А как спину сорвал, не может. Правда, держит еще свиней, да и лошаденка у него.
— Так один и живет?— спросил Володя.
— А с кем же ему? Отца лет десять назад похоронил.— ответила Екатерина Никитична.
— Я его помню, хороший дед был.
— Хороший. А помнишь, как он тебя и Гошу Луценко крапивой отходил, когда вы за огурчиками в его огород залезли?
— Да… Старик на ходу пучок крапивы голыми руками сорвал и за нами вдогонку. Успел-таки хлестануть! У меня после того случая спина три дня зудила.
— Так ты, папенька, огородный воришка!— засмеялась Катя.
— Не только! Он со своим дружком Гошей еще и на чужие сады хорька загонял, как будто тамошние яблоки и огурцы слаще домашних. А Гошка помер, лет семь назад — спиртом отравился.
— Да-да-да…— протяжно и грустно произнес Володя, а потом спросил: — Лаврентий Макарыч бобылем так и остался.
— А кто такой «бобыль»?— поинтересовалась Катя.
— Одинокий, не семейный человек.— авторитетно сказала Татьяна.
— Семья-то него как раз и была,— заговорила бабушка,— жена и даже сын был, но еще до официального развода она его украла,— а где теперь — не известно.
— Как это украла?— удивилась девочка.
— Это, деточка, взрослые разговоры, не для детских ушей.— тотчас нравоучительно вставила Татьяна.
— И пусть слушает,— вступилась Екатерина Никитична,— Наша жизнь такая сложная, что чужая своим горьким примером порой помогает нам не сойти с нужного пути.
    Женщина отложила свою стряпню, испытывающи глянула на внучку и неторопливо начала рассказ.
— Я совсем не помню, как эта барышня появилась в наших Сычах. Было известно, что звали ее Валя, и что ее направили к нам по распределению после кулинарного техникума. Близко мы не были знакомы, в колхозной столовой несколько раз ее видела, и все время на раздаче — ухоженная, накрашенная, и так приветливо щебетала, что не остановишь. Деревенские парни вокруг нее так и вились, в глазки заглядывали, но в глазках девушки был вполне себе трезвый расчет — скорее отработать и уехать в город: скучно ей было в деревне. А Лаврентий, хоть и молодой, но уже работал зоотехником — видный красавец, да еще при такой ответственной должности… Иннокентий Алексеевич, председатель колхоза, хвалил парня и все время при Валентине. Только Лаврентий Макарыч девушку почти не замечал, и даже, как будто ее сторонился. Жениться категорически не хотел. А потом, наверное, пригляделся, и закрутился у молодых нешуточный роман, а когда опомнились, было поздно.
— Ясно. Девочка залетела.— с усмешкой заключила Татьяна.
— В деревне еще живы были такие бабки, которые могли бы ей помочь избавиться от ребенка, но Валя долго не могла решиться, и пока думала, стало уже совсем поздно. А она комсомолка,— партия за это по головке не погладит. Вот они и решили, через не хочу, тихо пожениться. С горем пополам они пять лет протянули, к слову сказать, Краюхины никогда не ссорились. А сынишку Арсением назвали, ходил в местный детский сад. А потом недалеко от Старых Сычей открыли санаторий для привилегированных, Валентина туда лыжи и навострила. Первое время уезжала на одни сутки, потом на двое суток, на трое,— а Лаврентию Макарычу говорила, мол, надо кого-то там подменить. Вот так Валентина и подменяла полгода, а потом вдруг приехала, когда мужа дома не было, забрала свои вещи, Арсения и укатила восвояси. Соседи-то видели, что приехала она не на автобусе, на машине, а в той машине сидел за рулем солидный мужчина. Уже потом узнали, что это был заместитель первого секретаря райкома партии, с которым, к слову сказать, был в родстве. Так что Валя нашла то, что искала. Она даже с мужем не стала объясняться, забрала мальчишку и увезла, вскоре Лаврентия вызвали в суд, чтобы их законно развести.   
— И Лаврентий Макарыч вот так просто смирился?— спросил Володя.
— Выходит, что так… Да и как простому деревенскому мужику судиться с чиновником?.. Как видно, решил, что с матерью Арсению будет лучше, к тому же, в будущем у мальчика с таким влиятельным отчимом больше будет возможностей.
— Так он, получается, с тех пор сына и не видел?— сочувствующе спросила Катя.
— Нет. Как-то ездил в город, чтобы повидаться, не подпустили — спрятали от него. Валентину издалека видел — ее, прям-таки, не узнать было, модно приоделась, словно кукла, накрасилась — городская стала. Даже не подступиться к ней.
— Мальчик уже взрослый,— задумчиво проговорила Катя,— мог бы отца навестить.
— Если б хотел, давно бы навестил.— сказал Владимир и спросил: — Ему лет пятьдесят, наверное?
— Сорок восемь лет, если точно.— уверенно сказала Татьяна и отложила свой смартфон на край стола,— Его отчим Петр Сергеевич Красиков… да-да, не удивляйтесь, тот самый Красиков, который руководил городом в девяностые годы, а теперь он советник губернатора, а сам Лаврентий Петрович… Красиков — депутат заксобрания. Он же хозяин лесопилки и здания торгового центра в городе.
— Подожди!— оборвала Екатерина Никитична,— По отчеству что-то не сходится. Почему не Лаврентьевич?
— Чтобы, когда вырастит, неудобные вопросы не задавал. Так что, если Арсений еще и помнит отца, то очень смутно, и едва ли захочет приехать в заброшенную деревушку, чтоб его навестить.
— Откуда ты все это знаешь?— удивилась Екатерина Никитична.
— Из смартфона. Здесь все, что хочешь есть, даже фотография депутата Арсения Красикова — официальная.
— А семейная есть?— поинтересовалась Екатерина Никитична.
— Он же государственный человек. А они люди скрытные.
    Татьяна взяла со стола смартфон, открыла официальный сайт Заксобрания, какое-то время что-то искала на этом сайте потом торжественно протянула свекрови телефон:
— Вот, полюбуйтесь, народный избранник Арсений Петрович Красиков открывает автобусную остановку в селе Николо-Петровка… У них много там всяких таких достижений: сегодня остановку открывают, на завтра — мусорный бак… и бог знает, что они послезавтра открывать будут…
— Ох, и договоришься ты...— проворчала Екатерина Никитична, цепляя на нос очки.
    Она долго всматривалась в лицо солидного человека, пытаясь сличить его с Лаврентием Макарычем, но, если на фотографии и была некая схожесть, то неуловимая, кого-то отдаленно напоминающая. Скорее всего, похож на отца и на мать — голубые глаза с лукавым прищуром, полные губы — отцовские, только нос материнский, а подбородок у Лаврентия давно скрывался под густой бородой — не разберешь чей, но женщина точно знала, что сынок унаследовал от отца не меньше матери.
— Вот бы Лаврентию Макарычу взглянуть на сына.— задумчиво проговорила Екатерина Никитична и вернула невестке смартфон,— От такой радости старик едва ли удержится от слез.
— Это его не сильно обрадует.— сказала невестка.
— Почему?
— Потому что это не то же самое, как если б вы встретили сына, которого вырастили и воспитали, и увидели его после долгой разлуки. Лаврентий Макарыч, скорее всего, затоскует — он же понимает, что сын вырос без его участия.
    Ответить невестке было не чем, и Екатерина Никитична продолжила лепить пельмени, между делом намекнув сыну, что надо бы приготовить продукты для новогодних салатов — винегрета, оливье и других закусок на стол.

5
    Уже близился вечер, а черный Land Rover Арсения Петровича Красикова только-только въехал в окружной город, хотя должен был прибыть, как планировалось, раньше на целый час. Такое опоздание объяснялось адским гололедом на трассе и долгими сборами в дорогу младшего сына Тимоши, который, к тому же, проспал время своего подъема. Арсений Петрович тихо ворчал, нетерпеливо смотрел в сторону сына и вспоминал супругу — Тамара не любила разгильдяйства, не дожидаясь будильника, сама будила Тимошу, провожала в ванную комнату, кормила завтраком и с нравоучительным напутствием отправляла в школу. На пороге квартиры, почти три года назад, успев закрыть за Тимошей дверь, она упала замертво — причиной внезапной смерти врачи назвали оторвавшийся тромб. Оставшись вдовцом, в одиночку воспитывал сына, согласившись только на услуги домработницы. Глядя на неторопливые сборы Тимоши, он неохотно признавал, что, в отличии от покойной супруги, он слишком добрый отец, хотя старший сын Максим, учившийся на четвертом курсе СФУ, был иного мнения — Арсений Петрович никаких послаблений старшему не позволял, каждая тройка в дневнике расценивалась, как неуважение к стараниям родителей, и требовала немедленного исправления, как ни крути, отец — депутат Заксобрания, а дед, и того круче,— советник губернатора,— как же тут подвести семейство Красиковых? Однако Тимошина тройка за вторую четверть Арсения Петровича не огорчила, он как будто ее и не заметил, решив на зимние каникулы дать младшему сыну небольшую вольность. Тимоша с радостью согласился отправиться в гости к дяде Прони, младшему брату отца, который жил от Красноярска где-то за тридевять земель. По пути Арсений Петрович планировал заехать в Минусинск, навестить тещу, Тамарину маму, но перед дальней дорогой обязательно надо было заехать в «Удачный» — элитный поселок, в котором жили Красиковы-старшие.
    Мелодичный звонок на смартфоне отвлек его от раздумий — личный шофер отца, Кеша, как звали его в семье, уже ждал у подъезда. Арсений Петрович и сам опытный водитель, но мать настояла, чтобы он воспользовался услугой Иннокентия, как ни крути, путь не близкий, чуть больше шестисот километров, а, если на трасе случится гололед?.. Арсений спорить не стал.
    В «Удачном» поселке у родителей они задержались недолго, Красиковы сетовали, что впервые будут встречать Новый год вдвоем, по-стариковски. «В конце концов, есть же телевизор — выпьем шампанское и будем «Голубой огонек» смотреть.» — сказала Валентина Никаноровна и взглядом опытной домохозяйки оценила экипировку собравшихся в дальнюю дорогу сына и внука. В домашнем заграничном халате, бигудях, которые были покрыты легкой косынкой, она суетилась на кухне, собирая Арсению Петровичу и внуку угощение в дорогу.
    Тем временем хозяин дома, Петр Сергеевич, развлекал себя кроссвордами, иногда отвлекался на телевизор, по которому утром демонстрировался фильм-сказка «Морозко».
— Это возмутительно!— Петр Сергеевич сорвался с кресла и направился на кухню,— Валюша, это какой-то ужас!— молоденькую девушку увезли в лес и оставили там замерзать.
— Ты это в криминальной хронике прочитал?..— насмешливо спросила Валентина Никаноровна.
— Подсмотрел в «Морозко».— улыбнулся Арсений Петрович и подмигнул сыну,— Дедушка до сих пор сказки смотрит.
— Представь себе, сказки.— парировал Петр Сергеевич,— Но ведь такое когда-то было.
— Ну, может, в какой глуши такое и было,— саркастически усмехнулась Валентина Никаноровна,— только не в Удачном. Морозко здесь по определению не выживет — прокоптится. И вообще,— это добрый старик… — она ласково погладила внука по голове и спросила: — В гимназии-то он, наверное, уже был?
— Это был физрук с ненастоящей бородой.— мрачно проворчал Тимоша.
— Хотя бы сладости подарил?..— участливо поинтересовалась бабушка.
— Кулек конфет и все.— сказал Тимоша и покосился на отца.
— Подарит-подарит!— обнадеживающе улыбнулся Арсений Петрович,— Вот приедем к Прохору на заимку, и будет тебе подарок, правда, на счет Деда Мороза не знаю, Старые Сычи такая глухомань, что даже сказочный старик не рискнет туда сунуть свой нос.
— А есть еще и Новые?..— полюбопытствовал мальчик.
— Малые Сычи.— задумчиво ответила Валентина Никаноровна и добавила,— Это далеко в стороне…
— Глушь невообразимая.— тотчас вставил Петр Сергеевич,— Там только старики и остались. А теперь, может, и никого.
— Совсем-совсем никого?..
— Тебе же сказали: там живут старики.— Арсений Петрович похлопал сына по плечу, глянул на часы и, спохватившись, сказал: — Пора бы нам двигаться, а то встретим Новый год где-нибудь на заснеженной дороге.
— Да, пора… пора.— растянуто и печально прогундосил Петр Сергеевич и заговорщицким знаком указал Арсению следовать за ним,— Я на счет Прохора,— заговорил он, когда они прошли в кабинет,— Есть в администрации должность…
— Пустое!..— тотчас отмахнулся Арсений,— И слушать не станет.
— Тебя-то как раз послушает. Это нас, стариков, он ни во что не ставит, заперся в своей глухомани и живет, как бобыль. Так вот, место отличное и с перспективой повышения...
— Прохор так далеко не смотрит — жизнь на заимке неторопливо идет.
— Заимка… С чего это вдруг бывший санаторий стал называться «заимкой»?
— С того дня, как ты ему этот санаторий подарил.
— Я ему подарил бизнес, а не барсучью нору.
— Представь себе, эта «барсучья нора» приносит ему нехилый доход.
— Допустим. Но зачем от родителей прятаться?.. Мы, Арсений, не молодеем, хотелось бы, чтобы вы рядом были… Чтобы он, женился, наконец. Скоро Прохору сорок стукнет, а он без семьи. В администрации столько хорошеньких женщин, может быть, и женился бы на какой.
— В том то и дело, что «может быть». Он, скорее, медведицу замуж возьмет, чем женщину из администрации.
— А я и не настаиваю на такой, пусть хотя бы на обыкновенной, из простой, скажем так, семьи. Твоя мать вообще кухаркой работала в санатории… бывшем, и столько лет мы вместе.
— Знаю.— Арсений Петрович болезненно скривил губы,— Я ему скажу, а там сам пусть решает.
— Просто ненавязчиво намекни брату: глупо тратить жизнь в глубинке, когда есть хорошая перспектива.— сказал Петр Сергеевич и направился к выходу.
    Когда все необходимое в дорогу и подарки были собраны и упакованы в машину, а Тимоша устроился на заднем сиденье, из дома неожиданно выскочил Красиков-старший, в одной руке он держал сверток, которым энергично размахивал на ходу.
— Что-то забыл.— ворчливо прокомментировал Кеша-водитель.
— Неудивительно.— согласился Арсений Петрович и сам собрался выйти на встречу, но Красиков уже дергал за ручку задней дверки.
— Вот, держи подарок от меня.— заговорил Петр Сергеевич, забравшись в машину, протягивая внуку сверток,— Знаю, ты такие штучки коллекционируешь. Это очень-очень старый компас… Дед Мороз тебе такой не подарит.
    Тимоша что-то благодарно пролепетал Красикову и захрустел оберточной бумагой, сердце его при этом радостно затрепетало; когда он увидел диковинную коробку, внутри которой лежал старинный компас, он чуть ли не вскричал от восторга. Он, конечно, не собирался стать открывателем неизведанных земель, он просто коллекционировал редкие штучки, которых у него собралось более чем. Пока Тимоша рассматривал компас и с упоением поглаживал его, Петр Сергеевич как бы напомнил Арсению Петровичу о недавнем разговоре, похлопав его по плечу, затем с неожиданным для своего возраста проворством выскользнул из машины и стал на прощание махать рукой.
— Ну, все — двигаем!..— нетерпеливо в сторону Красикова махнул рукой Арсений Петрович и пристегнул ремень.
    Наконец, Land Rover тронулся с места, Тимоша спрятал подарок деда в свой рюкзачок, достал планшет и погрузился в Аркаду — накануне он скачал игрушку, предполагая, что путь к дяде предстоит долгий, и надо бы чем-то себя развлечь. Аркадий Петрович откинулся на спинку пассажирского кресла, глянул на часы и подумал: хорошо, если они доберутся до Минусинска к четырем часам, в противном случае визит к теще придется отложить на обратную дорогу, потому что до заимки брата полтора часа езды от города. В любом случае, дорога предстоит долгая. Он заглянул в зеркало заднего вида, но увидел торчащую за планшетом макушку сына, увлеченного новой игрушкой.
    «Счастливчик.» — отечески улыбнулся Арсений Петрович и вспомнил, что в своем детстве он даже и не мечтал о подобных гаджетах, тогда их просто не существовало, но и без этого взросление его было занимательным. Он жил в богатом доме, окруженный заботой, дорогими игрушками, шмотками, няньками и всем тем, чего просила его детская душа. Красиковы много чего могли себе позволить. Каждое лето всем семейством выезжали в Болгарию на модные в то время «Золотые пески», где для таких отдельно советских граждан было особое, привилегированное место; здесь не было случайных отдыхающих — чиновники привозили на море своих отпрысков, с которыми Арсений заводил дружбу. Но даже беззаботно проживая с влиятельным отчимом, имея все, чего мог только желать ребенок, иной раз накатывало на него странное чувство, похожее на далекое, тщательно спрятанное воспоминание — в памяти, словно из тумана, возникала деревушка, похороненная в дремучих лесах. Об этой деревне он никогда не вспоминал и почти забыл о том человеке, который остался там, как будто его не существовало вовсе. Когда родился Прохор, новые впечатления и вовсе заслонили собой его недалекое прошлое.
    Арсений привязался к младшему брату, опекал его, стараясь вдохнуть в него братскую любовь. Прохор рос независимым — он хотел быть, как все обыкновенные дети, и не просил для себя у родителей ничего особенного. И вопреки воли родителей выбрал скромную профессию учителя географии, чем сильно огорчил мать, а Красиков старший не без гордости вспомнил, что его отец начал свою карьеру с учителя русского языка и литературы. А Прохор на карьерную лестницу не полез, юноша в школе ни дня не работал, отправившись с геологами в тайгу, целый год пропадал в глухомани, и кропал брату редкие записки, от которых Валентина Никаноровна чуть ли не стаканами пила валериану. Возвращение блудного сына сильно взбудоражило родителей — перед ними был не безусый юнец, а вполне возмужавший с геологовской бородой Прохор. Несколько дней они думали, как быть с свободолюбивым сыном, подсказал Арсений Петрович: уж коль полюбил он глубинку, пусть там и живет, а заодно занимается туристическим бизнесом, тем более что у Петра Сергеевича недалеко от села Старые Сычи стоял захиревший, почти заброшенный санаторий. Этот санаторий Красиков-старший приобрел на торгах, еще будучи градоначальником, а потом сразу ушел на повышение в Край.
    Прохор не возражал, он с рвением взялся за дело, при этом не забывая учиться всему новому, иногда спрашивая советы у родителей, они ненавязчиво рекомендовали знающих туристический бизнес и вкладывались по полной. Не без помощи Петра Сергеевича до заимки построили новую асфальтированную дорогу, еще много всего было сделано Красиковыми, только бы Прохор не бросил дело. Через год с небольшим ворота заимки открылись для немногочисленных состоятельных отдыхающих, которых всегда будет здесь ограниченное количество — отдых на заимке Прохора Красикова — удовольствие не из дешевых,— да и лица-то все знакомые. Родители были редкими гостями, не сильно жаловали они своим присутствием это место, иногда приезжали летом, селились у сына в отдельном домике, подальше от отдыхающих. Арсений Петрович и сам не часто заезжал к брату, покойная супруга восторга к заимке не испытывала, зато их ребятня счастливо проводила здесь свои летние каникулы. С большим удовольствием он с Тамарой катался в Болгарию, в места его детства, на «Золотые пески», оставив детей на попечение брата. А теперь вынужденно едет в Старые Сычи, в стороне от которых находится, затерянная в дебрях, деревушка, упрямо и несвоевременно всплывающая в памяти, чтобы передать Прохору пожелание Петра Сергеевича, к которому младшой едва ли прислушается.

6
— Ну, и дела.— с досадой бормотал Лаврентий Макарыч, рассматривая в стене обломанный ржавый гвоздь,— Не доглядел, разиня.
    Однако, если б гвоздь не обломался, он мог бы и проспать,— спокойно рассудил Краюхин, вспомнив, как однажды едва не проспал Новый год, очнувшись от сна, лишь когда по телевизору громко забили кремлевские куранты. А, если б сегодня он проспал немного дольше, куда бы завел его этот странный сон?.. Восхитительный полет над Сычами ненадолго вернул его в детство, оставив ощущение легкости и потребность взлететь, но, следом возникшее чувство старого приземленного тела, не позволяло этого. Лаврентий Макарыч удрученно вздохнул, вспомнив знаменитое: «Рожденный ползать, летать не может», осмотрел кухню в поисках оставшихся черепков, и остановил взгляд на давно остывшей печи.
    Через несколько минут, охваченные огненными язычками, затрещали в топке дрова, предусмотрительно высушенные, и, сложенные, в небольшой дровяник за печкой; когда в кухне потеплело, Лаврентий Макарыч, закинул в печь ведро угля, прикрыл заслонку и отправился хозяйничать во двор. До Нового года еще достаточно времени, но надо успеть накормить пса и Марусю, натопить баньку, прогуляться по деревне, наконец, приготовить праздничный стол, к которому все необходимое давно было куплено в городе; подняты из погреба осенние заготовки: соленья, маринады и копченья — все сделано своими руками, чему еще с детства учил его отец.
    Морозный воздух взбодрил, а поздние сумерки очаровали Краюхина. Над Малыми Сычами повисла огромная луна, посеребрившая только что выпавший снег, от которого даже вопиющая заброшенность деревеньки виделась таинственной сказкой. Пегий в предвкушении сытного ужина приветствовал хозяина радостным повизгиванием и завилял крючковатым хвостом. Лаврентий Макарыч очистил от снега собачью чеплашку, вылил в нее сваренную накануне перловую кашу, сдобренную мясным бульоном и косточкой — настоящее новогоднее угощение. Как воспитанный пес, Пегий, прежде чем притронуться к еде, благодарно лизнул руку хозяина, обошел ароматную чеплашку кругом и только потом начал трапезу. Дождавшись, когда пес закончит с ужином, Краюхин потрепал его по холке и направился к стойлу. Маруся, как будто не заметила хозяина, она стояла, понурив голову, и вяло жевала подобранные с пола пожухлые стебли соломы. «Наверное, о стариковском задумалась.— улыбнулся Лаврентий Макарыч,— В таком возрасте всякие такие мысли в голову лезут — вспоминаются молодые годы,— как хорошо тогда было…»
— А мне седня семьдесят исполняется.— вслух проговорился Краюхин,— И такое мне вспоминается…
    Он не без труда выцарапал из тюка сена пару добротных навильников и уложил в кормушку — аромат скошенных трав ненадолго всколыхнул в душе воспоминание о лете, которое схлынуло с ворвавшимся в стойло ледяным воздухом.
— Ну, да хватит досаждать тебе стариковским брюзжанием.— поежившись от холода, сказал Лаврентий Макарыч,— Пора мне баньку стопить.
    Пожелав Марусе счастливого Нового года, Краюхин взялся за баню — в Новый год надо чистым вступать — и телом, и помыслами,— разжигая в топке дрова, вспомнил он отцовские слова. Терпкий аромат разгоревшихся полешек засвербел в носу, дождавшись, когда они окончательно займутся огнем, Лаврентий Макарыч вышел во двор, блаженно вздохнул и глянул на белый, струящийся над баней дымок.
    Он ненадолго зашел в дом, закрыл заслонку в дымоходе, прислушался — печь запела свою унылую вечернюю песню, вызывая умиротворение и непреодолимое желание вздремнуть в кресле, но давняя традиция прогуляться по деревне, выдворяла его на улицу, ведь предновогоднюю ночь Лаврентий Макарыч считал особенной.
    Пегий первый выскочил со двора, почувствовав свободу, со звонким лаем деранул по улице и ненадолго затерялся в темноте, потом из ниоткуда вдруг выскочил к хозяину, вышедшему на улицу, задурачился — закружил под ногами, бросился в сторону, зарылся мордой в сугроб, чихнул и отозвался лаем на хриплый голос матерого волкодава, который доносился со стороны фермерского двора. Лаврентий Макарыч не замечал дурачества дворового пса, он неторопливо шел по улице, когда-то бывшей центральной,— в давние времена в новогодний вечер здесь бывало многолюдно: кто-то возвращался с работы, кто-то спешил на праздничное представление в клуб или шел в гости,— теперь все вымерло, только заброшенные дома с заколоченными окнами, какие-то уже разобранные на дрова, свидетельствовали о былой жизни в Малых Сычах. Пустынно было на улице и тихо, лишь отдаленно слышался лай собак, напоминавший Краюхину, что деревня еще не совсем вымерла.
    На обочине улицы, почти посреди селения, стояла исполинская сосна — это было самое старое дерево в округе. За последние десятилетия, проводив почти всех обитателей деревни, она величественно возвышалась над Сычами, подперев небо своими могучими ветвями. Мальчишкой он слышал от старожилов, будто сосна выросла здесь задолго до появления первых жителей деревни, поэтому обитатели Малых Сычей относились к дереву с большим почтением, особенно старики, негодующе ворчавшие на мальчишек, и, грозившие им кулачками, когда те, поправ всякое уважение к священному дереву, забирались на самую его вершину. Лаврентий Макарыч и сам однажды залез на макушку сосны и восхитился, когда увидел родные Сычи и родительский дом с высоты исполинского дерева, но молодая ветка под ним вдруг обломилась, и мальчишка полетел вниз. Не разбился он лишь потому, что сосна удержала его в нескольких метрах от земли, правда, изрядно побитого ветками и с разорванной одеждой. Тогда-то Лаврентий понял, как бывают правы старики. Теперь в деревне поучать некого — нет в Малых Сычах детей. Лаврентий Макарыч благодарно прижался щекой к заиндевевшему стволу, прислушался, и почудился ему в студеном воздухе чуть ощутимый перезвон хвойных иголок. А сосна, припорошенная снегом, сверкала под луной сказочным сиянием. И подумалось ему, что сосна останется стоять на своем месте, даже, когда ни его, ни деревни с ее обитателями уже не будет.
    Пегий вывел его из задумчивости, молодой дворняга вился у ног хозяина, игриво кусал носки валенок, поскуливал, призывая его продолжить путь.
— Идем, идем, торопыга.— снисходительно улыбнулся Лаврентий Макарыч,— Тут недалеко.
    Он неохотно оторвался от дерева и побрел за Пегим, уже обогнавшего хозяина.
    Мороз, между тем, уже начал крепчать, под ногами и по улице вилась легкая поземка, взвихривая снег, и, наметая сугробы. Когда-то широкая улица превратилась в узкую, извилистую колею, на которую с обочины выползала молодая поросль — лес уверенно захватывал деревню. В обезлюдивших дворах к одичавшим яблоням, вишневым и сливовым деревьям беззастенчиво подселялись пришедшие из леса дикари; разросшиеся в дремучие чащи, они разобщили еще оставшиеся в деревне жилые дворы, к которым от бывшей центральной улицы сквозь дикие заросли вились протоптанные по снегу тропинки. Много лет назад по этой самой улице, мальчишкой, который верил в Деда Мороза, Краюхин добирался до почты, чтобы отправить письмо сказочному старику. Все тогда было почти, как сейчас — трескучие морозы, занесенная в сугробах улица, и огромная луна, висевшая над Малыми Сычами так низко, что, казалось, ее можно было достать рукой, стоило только забраться на исполинскую сосну, и волк,— вот уж о ком он жалеть не станет. Ту памятную встречу он помнил, как будто это было вчера,— горящие глаза и, вырывавшийся из пасти зверя пар. Но, если тогда он драпанул со всех ног и в считанные минуты оказался дома, в безопасности, то теперь, встретив этого хищника, едва ли он пробежит больше двадцати шагов. Волков с тех давних пор в округе не видели, нет их и сейчас, но старик после стольких лет вдруг объявился. То, что встретившийся в лесу загадочный старик и тот, который прогнал волка — один и тот же человек, Краюхин нисколько не сомневался, но кто он, и из какого мира,— не догадывался, однако знал, что, если б он хотел расправиться с ним, сделала бы это еще при их первой встречи, значит, в деревне он совсем по другой надобности. Внезапный порыв ветра заставил Лаврентия Макарыча остановиться и прислушаться — над головой скрипуче раскачивался на столбе ржавый абажур уличного фонаря. Он давно перегорел, но остался висеть, как печальное напоминание о прежней жизни. Оставшимся доживать свой век обитателям деревни уличное освещение ни к чему — вечерним прогулкам они предпочитают уютное бдение у теплой печки. Только ему дома не сиделось, да еще Пегому, который вдруг присмирел и жался к ногам хозяина.
— Не дрейфь.— Краюхин ободряюще потрепал дворнягу за ухо,— Осталось всего-то пару шагов.
    Но сам опасливо посмотрел на сильно покосившийся фонарный столб, грозивший вот-вот рухнуть на молодую поросль, окружившую его, точно малые дети дряхлого старика,— не падал он лишь потому, что вплотную к нему приросла уже успевшая повзрослеть крепкая сосенка. «Чудеса,— подумал Краюхин,— вроде бы чужая ему, а не дает старику упасть.»
— Отсюда недалеко был переулок,— указывая незримому собеседнику, говорил Лаврентий Макарыч.
    Если пройти переулок, увидишь школу, одноэтажное деревянное здание, за которым простирался пустырь, служивший деревенским мальчишкам футбольным полем, за ним, сразу через ров, было кладбище, за которым начинался лес. От школы почти ничего не осталось, и переулок зарос дремучим кустарником. Но в ту сторону Лаврентий Макарыч сворачивать не стал, он прошел мимо, мельком и с грустью поглядывая на оставшихся без хозяев дома. Но у дома Екатерины Никитичны Сомовой остановился, заметив свет в ее окнах и, струившийся над крышей белый дымок.
    К Екатерине Никитичне приехали сын с невесткой, привезли старухе внучку и подарки. Болезненно кольнуло в груди,— может быть, и к нему сейчас приехал на праздники сын, привез бы своих ребятишек и жену. Неужели, Арсений забыл своего отца? Иной раз накатывала на него горькая обида на бывшую супругу,— это ж надо так постараться вытравить из памяти мальчишки его отца. Арсений мог бы в восемнадцать лет вернуться к нему, пусть не навсегда, а чтобы хоть иногда встречаться. Про сына Краюхин много чего знал, все ж таки, иногда газеты читает и смотрит по телевизору местные новости. У него своя жизнь, и его дела совсем далеки от Малых Сычей,— видно, не с руки краевому депутату навещать в забытой глубинке старого отца. Потоптавшись возле дома Екатерины Сомовой, Лаврентий Макарыч двинулся дальше по улице к деревенской почте, до которой оставалось пройти всего-то пару шагов.
    Почтой улица не заканчивалась, за ней стояли останки ветхого клуба и еще несколько заброшенных дворов, и только самый дальний, последний, двор Саввы Никитина, был жилой. Савва Иосифович с супругой — самые молодые в Сычах,— держали большое хозяйство, возили на своей машине в город молоко, творог, сметану и яйца — тем и жили. Лаврентий Макарыч и оставшиеся в деревне старики охотно у них отоваривались продуктами, иногда заказывали что-нибудь привезти из города — междугородний автобус в Малые Сычи давно не заходил, проезжал мимо по трассе, до которой идти километров пять по бездорожью. Никитины никому не отказывали, при необходимости возили односельчан в районную поликлинику или по магазинам, а в праздники, бывало, делали старикам скромные подарки. Эдакие деревенские доброхоты, без которых жизнь в Малых Сычах была бы невозможна, ведь и электричество до сих пор не отрубили только потому, что они здесь живут и приглядывают за стариками.
    Краюхин остановился возле почты и минуты три пристально смотрел в сторону фермерского двора, как будто ожидая, что вот-вот из темноты вспыхнут фары большого внедорожника Никитиных. Спешить ему было ни к чему — Савва Иосифович обещал, в любом случае, подъехать к нему с подарком не раньше начала одиннадцатого, потому что в списке стариков, как самый молодой, он стоял последним. Глубоко вдохнув морозный воздух, Лаврентий Макарыч легко перешагнул сугробы, преградившие ему путь к почте и, поднявшись на крыльцо, настороженно заглянул в приоткрытую дверь. Холодной заброшенностью вдруг дохнуло в лицо, на мгновенье он замер в нерешительности. Пегий, до этого вертевшийся под ногами, недоверчиво заворчал и отступил назад, пропуская хозяина вперед.
    Деревенская почта сохранилась лучше других заброшек, даже сельсовет, к которому она когда-то была пристроена, стоял без крыши и из его окна торчали наружу голые ветки черемухи — единственная посетительница администрации, поселившаяся здесь лет пятнадцать назад.
    Иной раз он и сам не понимал, зачем сюда ходит,— он ничего не искал и не надеялся найти здесь что-то особенное. «Просто такая традиция,— оправдывался Краюхин,— стариковская привычка к прогулкам. Скучно одному дома сидеть, а на улице, того гляди, встретишь соседа…» Последнее обстоятельство совсем не оправдывало непреодолимую тягу к поздним прогулкам: Лаврентий Макарыч соседей не сильно жаловал, скорее, избегал встречи с ними. С каждым годом их оставалось меньше, и возможность, даже случайно, встретить кого-нибудь на улице исключалась. Но, послушный какому-то внутреннему зову, он срывался в предновогоднюю ночь и шел по бывшей центральной улице на почту. Заброшенность и тишина очаровывали Краюхина, он бродил по пустым комнатам и слушал, как скрипят под ногами половицы. Он так хорошо изучил это место, что даже в кромешной темноте мог отыскать любую оставленную здесь вещь. И в этот раз, прогуливаясь почте, прислушивался к тишине, которую нарушал залетавший с улицы ветер, шелестящий рваными плакатами, прибитыми к стене, и, монотонному гулу в печной трубе. В этом доме, со слов деревенских старожилов, в начале прошлого века жила семья девушки, которую в канун Нового года нашли замерзшей в лесу под старой елью. Но эта давняя история никак не связана с таинственным исчезновением его матери. Все здесь было, как и в прошлые его приходы — большая стойка, за которой работник почты принимал и выдавал посылки, стол у окна и диван, из которого вздыбились наружу пружины, но было что-то такое, чего никогда здесь не было, и Лаврентий Макарыч это чувствовал, и Пегий, как видно, тоже — он остался у двери, не смея зайти за хозяином внутрь.
    Тревожное чувство, присутствие чего-то постороннего, объяснилось, когда Краюхин вошел в соседнее помещение. Он не сразу увидел это, но почувствовал пробирающий до костей холод. В комнате было сумеречно, лунный свет, проникавший с улицы, освещал пространство и ложился искрящейся снежной пылью на стену против окна. Ослепительно белая стена была гладкая, точно лед, и, как будто светилась изнутри. Это было так непохоже на все — обычно стены на почте были выкрашены в зеленый или синий цвета, а эта — белая, идеально ровная, словно над ней трудился искусный мастер. Лаврентий Макарыч отступил от стены и почувствовал, как по телу прокатилась холодная дрожь,— на него со стены пристально смотрел старик, тот самый которого он встретил в лесу.
    Краюхин стоял перед ним в холодном ступоре и недоверчиво разглядывал портрет, нарисованный так реалистично, что казалось, сейчас вот старик шагнет со стены и заговорит. «Кто бы ни был этот художник, он чертовски талантлив…» — подумал Краюхин и, прикоснувшись к портрету, тотчас отдернул руку — стена была покрыта плотным слоем инея. Очарованный, Лаврентий Макарыч рассматривал рисунок, как заядлый ценитель живописи, то отходил от стены на расстояние, то приближался почти вплотную — портрет оставался на том же месте. Наконец, взгляд его зацепился за почтовый ящик под левой рукой старика, присмотревшись, он заметил торчащий уголком из почтовой щели конверт. Что это — неотправленное письмо, застрявшее здесь на десятилетия?.. Сердце Краюхина учащенно заколотилось, он ковырнул пальцем холодную стену и осторожно потянул из щели конверт. Вскоре Лаврентий Макарыч держал в руках письмо — это было его письмо, то самое, которое он написал аккуратным почерком много десятилетий назад и бросил в почтовый ящик. «Это невозможно,— растерянно бормотал Краюхин,— так не бывает…» Он не стал вскрывать конверт,— не потому, что руки замерзли, а потому, что знал наизусть содержимое своего короткого послания Деду Морозу.
— Да что же тебе, черт подери, от меня надо?!— вдруг сорвалось с языка Краюхина,— Зачем ты здесь?..
    Никто ему не ответил, в комнатах тишина, только сквозняк шелестел обрывками плакатов на стенах и ветер монотонно играл в печной трубе. Задерживаться на почте Краюхин не стал, сунул во внутренний карман полушубка конверт и, не оборачиваясь на назад, заторопился к выходу. Но в голове его повторялся один вопрос: «Зачем ты здесь?..»

7
— Дальше по Абаканской и через мост.— преодолевая зевоту, заговорил Арсений Петрович, не глядя на Иннокентия, как бы обращаясь к самому себе, последние два часа пути он дремал, поддавшись обаянию унылых пейзажей за окном,— У бабушки будем недолго, обменяемся подарками и в путь без всяких остановок.
    Последние слова, адресованные сыну, безнадежно повисли в воздухе. Долгая дорога утомила Тимофея, Аркада в планшете теперь казалась ему бессмысленной, он отстраненно смотрел в окно машины, даже показавшиеся впереди огни города его не взбодрили — предстоящая встреча с бабушкой, ее причитания со словами, «сиротинушка» или, как он «похож на маму», сопровождавшиеся всхлипами, радости от встречи не прибавляли, скорее, угнетали. Тимофею хотелось отсрочить встречу с бабушкой и сигануть с большой горки, конечно, если такая в городе есть. В любом случае, слушать взрослые разговоры мальчику не хотелось.
— А елка-то в этом городе есть?— как бы между прочим, спросил Тимофей, решив подойти к горкам издалека.
— Мы как раз будем ее проезжать.— ответил Арсений Петрович.
— Там, наверное, и горки есть.— печально вздохнул мальчик.
— А как же без них.
— Сейчас бы, с такой горочки скатиться…
— У дяди Прохора большущая горка, еще накатаешься на праздники.
— Там только взрослые, а детворы никакой нет.
— А как же Таня Кузнецова?
— Она старше меня, как минимум, на три года, к тому же высокомерная и в ее голове не горки, а мальчики.
— Вот ты ее от мальчиков и отвлечешь.
— Не хочу я ее отвлекать, Танька скучная.
— Сын.— строго сказал Арсений Петрович.— Она, все таки, девушка…
— Ну, и ладно.
— Когда подрастешь, по-другому заговоришь.
— А пока я хочу покататься с горки без Тани Кузнецовой.— чувствуя, что отец начинает сдаваться, напирал Тимоша.
— А как же бабушка? Она тебя ждет и подарки приготовила.
— Знаю.— печально вздохнул мальчик,— Но у вас свои взрослые разговоры. А бабушка будет вспоминать маму и плакать, какой уж тут праздник?.. К бабушке можно и на обратном пути заехать. А я перед дальней дорогой разомнусь, покатаюсь с горки.
— Тут всего-то ехать пару часов.
— Ну, папа, разреши покататься…
— Уговорил.— засмеялся Арсений Петрович, сдавшись уговорам сына,— Высажу тебя на городской елке, и, чтобы с площади никуда, и ватрушку не потеряй.
— Не потеряю.— довольный успешно проведенной операцией, пообещал Тимофей.
   Проехав мост и площадь, припарковавшись на обочине дороги, рядом с домом со скошенным углом, водитель выпустил Тимофея из машины. Арсений Петрович вышел следом за сыном и нравоучительно напомнил:
— С площади никуда. На ногах не скатывайся. Если будет холодно, зайдешь в это здание, на втором этаже библиотека, погреешься, и там меня дождешься.
— Хорошо, пап! Все, как ты скажешь, буду тебя в библиотеке ждать. Там хоть есть что почитать мне?
— Вот у библиотекаря и спросишь. Ну же, иди скорее кататься, времени в обрез.— садясь в машину Арсений Петрович, в который раз предупредил,— И никуда с площади…
— Ага.— нетерпеливо проговорил Тимофей и, махнув отцу рукой, устремился к горкам.
    Людей на площади было не так, чтобы не протолкнуться, но у ледяных горок выстроилась очередь из детворы и взрослых. Родители подталкивали своих детей по ступенькам наверх, а потом вместе с ними с визгом и хохотом скатывались вниз по ледяной колее горки. Тимофей терпеливо двигался в очереди, оказавшись на самом верху, он кинул ватрушку под ноги, уселся, оттолкнулся и полетел вниз. Он успел крикнуть протяжное «Ва-а-у-у-у-у!..», и вылетел к подножию городской елки, охваченный восторгом, быстро соскочил с ватрушки и побежал занимать очередь, чтобы опять скатиться вниз. Накатавшись досыта, Тимофей решил прогуляться по новогодней площади, народу здесь, как будто даже прибавилось, появились местные Деды Морозы и Снегурочки, в толпе замелькали красные скоморошьи колпаки и, явно, отмороженные, заячьи уши.
    Скоро Тимофей заскучал, ледяные фигуры его совсем не впечатлили, даже большая елка показалась ему недостаточно красивой, с ее мелкими мигающими гирляндами, золотыми бантами и шарами на ветках. В последний раз обойдя елку, он почувствовал, что стал замерзать, и уж было собрался в библиотеку, когда увидел под елкой, за ледяным ограждением огонек,— точно испуганный зверек он метался в замкнутом пространстве, пытаясь вырваться на свободу, но все время натыкался на ледяную преграду. Тимофей подошел ближе и стал всматриваться в полупрозрачную стену, и разглядел то, чего там не могло быть — на бетонной плите, внутри елки сидел небольшого роста, странно одетый человек, он держал в руках посох и, размахивая им, гонял по воздуху, похожий на крупного светлячка, огонек. Это было что-то из ряда вон — Тимофей смотрел и не верил своим глазам. Неожиданно человек встал и подошел совсем близко к мальчику, если б не ледяная стена, он мог бы до него дотронуться. Теперь он мог его разглядеть — это был старик, одетый в балахон с глубоким капюшоном, из-под которого вырастала длинная борода, заткнутая за пояс веревкой. Глаза его, хоть и были скрыты капюшоном, но мальчик чувствовал на себе пронзительный взгляд.
— Ну, здравствуй, Тимоша.
    Голос незнакомца прозвучал вкрадчиво, мальчик отчетливо услышал его, хоть их и разделяла стена.
— Здравствуйте,— робко ответил Тимофей.
— Ты можешь меня не бояться — не такой-то уж я страшилища.— улыбнулся незнакомец,— Я вижу, ты веселишься.
— Веселюсь.— прошептал Тимофей, не понимая, зачем он говорит с тем, кого не должно существовать внутри городской елки.
— На то и зима, чтобы веселиться.— благосклонно сказал старик.
— Кто вы?
— Карачун.
— Карачун?!
— Он самый.
— Откуда вы знаете мое имя?— спросил Тимофей.
— Я знаю твоего дедушку. Не того, который в большом городе живет.
— У меня есть другой дедушка?!
— Есть. И он тебя ждет.
— Папа мне про него не рассказывал.
— И не расскажет. Он занятой человек, чтобы хоть иногда вспоминать своего старого отца. Но ты его за это не суди.
— А я и не осуждаю.
— И не вздумай.
    Голос старика звучал доверительно — и незаметно Тимофей поддался его обаянию и разговорился с ним, как будто с живым человеком. Между тем, Карачун продолжал:
— Есть у меня особый для тебя подарок. Дотронься до стены. Хочу кое-что тебе показать. Не бойся.
    Очарованный голосом старика, Тимофей протянул руку к плите, прикоснулся и почувствовал, как пальцы его и ладонь проходят сквозь лед, а самого его затягивает холодная безмятежность. А потом он шагнул вперед, и на мгновенье в глазах его потемнело; когда мгла рассеялась, мальчик обнаружил себя на пустынной, заснеженной улице, и никого рядом, только легкая поземка мела по дороге, вдруг превратившаяся в маленький вихрь, мягко вальсирующий по улице, и, быстро приближающийся к нему. Вскоре перед ним из снежной пыли возник старик.
— Вот мы и на месте.— сказал Карачун.
— Где мы?— испуганно пролепетал Тимофей.
— Здесь живет твой дедушка. Скоро ты его увидишь.
— Такая глушь, даже собаки не лают.
— Еще как лают, но больше воют. Потому что не совсем собаки.
    Старик пронзительно свистнул, и в тот же миг на улицу вышел белый волк, глаза его светились синими всполохами, из пасти зверя вырывалось горячее дыхание.
— Безобидный одиночка.— предупредительно шепнул Карачун,— Я зову его Вольный.
    Волк отозвался на свое имя — завилял хвостом, вздыбил на загривке шерсть, подошел к старику и заискивающе заскулил у ног, точно домашний пес. Карачун снисходительно потрепал зверя по загривку и взглядом указал на мальчика.
— Это наш гость, а с гостями надо вести себя учтиво. Познакомься.
    У Тимофея от страха замерло сердце, когда волк стал обнюхивать его и тереться мордой о сапоги.
— Вот видишь, как он к тебе расположен.— ободряюще заговорил Карачун,— Вы, можно сказать, подружились. В следующий раз, когда встретишь его, можешь не бояться. А пока Вольному пора с нами прощаться. Ну, беги, красавчик! Беги, беги, кому говорят?!— повторил старик, когда белый волк вдруг разыгрался у его ног, игриво кусая загнутые носки его сапог.— Вот я ж тебя сейчас…
    Строгий окрик и легкий удар посохом по голове образумил хищника и заставил его пуститься через сугробы наутек. Через пару мгновений, когда Вольный скрылся из виду, издалека послышался протяжный волчий вой, от которого у Тимофея похолодело внутри.
— Это он так попрощался.— лукаво прокомментировал Карачун волчью песнь,— Помниться, давненько Вольный так сильно напугал твоего деда, что он чуть ли не деранул домой.
    Тимофей старался идти в ногу со стариком, чтобы не отстать от него в этой глуши, но все равно оказывался на шаг или два позади, хотя тот шел по-стариковски неторопливо. Впереди показалось огромное дерево, казалось, что своими ветвями оно цеплялось за небо,— такой гигантской сосны мальчик никогда не видел.
— Это самая старая сосна во всей округе, я и не помню, когда она успела здесь вырасти. Здешние жители почему-то ее считают священным деревом.— Точно заправский экскурсовод, рассказывал Карачун.
    Тимофей слушал старика и гадал, почему из всех мальчишек в городе он выбрал его,— что в нем такого особенного? Между тем, Карачун шел, не останавливаясь, удостоив своим вниманием сгорбленный фонарный столб, под металлическим абажуром которого вдруг вспыхнул свет.
— Здесь я познакомился с твоим дедом и тогда пообещал ему особенный подарок, который он никогда не забудет.
    У одного дома они остановились, за весь путь по улице среди заброшек он оказался единственным, в котором была жизнь — в окнах горел свет и над крышей курился белый дымок.
— Здесь живет наша общая с твоим дедом знакомая — Катерина. К ней приехала внучка, с которой я не прочь познакомиться.— сказал Карачун и заглянул в окно,— Она почти такая же красавица, какой когда-то была ее бабка. А вот ты сильно похож на своего деда Лаврентия в детстве. Вот и он, легок на помине.
    И действительно очень скоро на улице показалась фигура человека, среди этой холодной заброшенности он казался еще диковиннее Карачуна. Шел он торопливо, словно от кого-то бежал, впереди него трусила дворняжка. Поравнявшись с ними, человек остановился, и Тимофей мог его разглядеть. «Обыкновенный дед…» — подумал мальчик и сразу сравнил его с другим, городским, своим дедом, который сильно от него отличался.
— Он нас не видит?— удивился Тимофей и подступил к старику совсем близко.
— Он не может нас видеть, ведь мы смотрим на него из другого мира.
— Из какого?
— Моего мира. Иногда они пересекаются, и случается вот такое. Но чаще это происходит под Новый год и длится до самого Рождества.— Карачун говорил вполне серьезно, даже нравоучительно.— А дед Лаврентий идет с почты, он получил особенное письмо и спешит домой, но едва ли станет его читать.
— Как же он может получить на почте письмо, если она не работает?— озадаченный словами старика, спросил Тимофей.
— Почта — не простое место, есть там такое, что тебе обязательно надо увидеть. Оставим его одного, нам ведь надо поторопиться.
    Тимофей никуда не спешил, он уже забыл, что обещал отцу не уходить с площади,— это было настоящее приключение!— зато Карачун, напротив, прибавил шаг. До почты идти было недолго. Когда они поднялись на крыльцо заброшки, старик чуть приоткрыл дверь перед мальчиком и повелительным тоном приказал:
— Тебе сюда! Открой и иди вперед.
    Тимофей недоверчиво посмотрел на Карачуна, но подчинившись его голосу, открыл дверь и решительно шагнул в темноту. Первые мгновенья в глазах мальчика был мрак, но когда он рассеялся, увидел перед собой, поднимавшуюся вверх, крутую лестницу.