Зритель в нулевом ряду. полная версия

Часть I. Зритель в нулевом ряду

  Сначала был запах. Не озона, не гнили и не стерильной больничной хлорки, которой обычно пахнет конец. Пахло старым бархатом, пылью, нагретой лампой проектора и немного — жженым сахаром.

  Я открыл глаза. Темнота была не абсолютной, а мягкой, фактурной. Я сидел в кресле. Руки сами нащупали подлокотники — потертая ткань, под которой угадывалось жесткое дерево. Спина ощутила знакомый прогиб. Это было театральное кресло, но не из тех современных пластиковых ковшей, что стоят в мультиплексах, а из старых, советских, глубоких и тяжелых, какие бывали в ведомственных ДК.

  Я был один. Огромный зал уходил куда-то ввысь и вширь, но я не видел стен. Только ряды пустых кресел впереди, уходящие в смутную дымку.

— Ну вот ты и пришёл, — голос раздался прямо за затылком.

  Я не вздрогнул. Это было странно, но адреналин не ударил в кровь. Сердце (если оно у меня еще было) билось ровно, медленно, как метроном. Голос был не мужским, но и не женским; каким-то спокойным, лишенным возраста и окраски. Так говорят дикторы, когда объявляют, что рейс задерживается навсегда.

— Ты кто? — спросил я. Мой собственный голос прозвучал глухо, словно вата поглотила звук.
— Ты знаешь, — ответило Оно.

  Я знал. Это знание лежало во мне тяжелым холодным камнем. Это  Смерть. Не старуха с косой, не ангел, не скелет. Просто Голос в ряду сзади. Тот, кто всегда сидел за спиной, пока я жил.

— Я умер? — спросил я. Вопрос был техническим, без трагизма.
— Скажем так: сеанс окончен, — ответил голос. В нем не было иронии. — Титры прошли. Свет еще не включили.

  Впереди, там, где должна быть сцена, загорелся экран. Он не вспыхнул, а проявился, как проявляется изображение на фотобумаге в красной комнате. Экран был гигантским, занимая все поле зрения.

— Что это? — спросил я.
— Хроника, — ответил Голос.
  На экране появилось изображение. Оно было невероятно четким, гиперреалистичным, ярче, чем сама жизнь. Я увидел комнату. Обычную кухню с бежевыми обоями. За столом сидел дядя. Мой дядя, который умер полгода назад от инсульта.

  Я помнил его похороны: желтое лицо, запах ладана, холодный лоб. Но здесь, на экране, он был живым. Или... почти живым. Он сидел перед чашкой остывшего чая и смотрел в окно. Но за окном ничего не было. Белая муть.

— Где он? — спросил я.
— В своей памяти, — ответил Голос. Он объяснял охотно, обстоятельно, словно экскурсовод в музее, где экспонаты нельзя трогать. — Он перебирает варианты. Смотри на его руки.

  Дядя Витя поднял руку, чтобы взять чашку. Но его пальцы прошли сквозь керамику. Он нахмурился, попробовал снова. Получилось. Он отпил. Лицо его разгладилось.

— Он не понимает? — спросил я.
— Понимает. Но инерция восприятия слишком сильна, — пояснил Голос. —   Он конструирует реальность из остаточных сигналов. Он сейчас проживает то утро, когда не успел помириться с женой. Он будет пить этот чай, пока не простит себя. Или пока не устанет.
— Это ад?
— Нет. Это хуже. Монтаж. Он пытается смонтировать финал, который его устроит.

  Я смотрел на дядю Витю. В жизни он был шумным, веселым, любил выпить. Здесь он был сосредоточен и тих. Он создавал вокруг себя мир: вот появилась сахарница, вот тикают часы. Он усилием воли держал эту иллюзию.

  И тут меня осенило.

Я перевел взгляд с экрана на свои руки, лежащие на бархатных подлокотниках. Потом снова на экран. Потом закрыл глаза и вспомнил.

— Послушай, — сказал я, не оборачиваясь. — Я ведь жил. Я помню. Я купил мотоцикл в тридцать лет. Я проехал на нем до Байкала. Я помню ветер. Я помню, как он бил в грудь, как шумело в шлеме. Я помню запах мокрого асфальта под Иркутском. Я помню холод воды, когда я нырнул. Я помню вкус крови, когда разбил губу в драке.

— Помнишь, — подтвердил Голос. — И что?

— Это было реально! Я двигался. Я перемещался в пространстве. Я чувствовал километры, которые пожирали колеса. Я чувствовал усталость мышц.

  Голос помолчал. В этой тишине я услышал, как скрипнуло кресло подо мной.

— Ты никогда не покидал этого зала, — произнес Голос. Мягко, но так весомо, что слова показались материальными, - бегал кто-то другой… то есть бегал «не ты», а некое тело с руками и ногами, а ты всё время находился здесь…

  Я хотел рассмеяться, но смех застрял в горле.
— Чушь. Я был там. Я трогал мир.
— Ты получал сигналы, — поправил Голос. — Ты сидел здесь, в темноте своего черепа, в полной изоляции. А "экран" — твои глаза, твои нервы, твой мозг — транслировал тебе кино. Ты называл это "ветер", но это был лишь электрический импульс, пробежавший по нейрону. Ты называл это "боль", но это был лишь скачок напряжения в сети.

  Я уставился на погасший экран. Дядя Витя исчез. Теперь там была просто белая пелена.

  Мысль, которую подкинул Голос, начала разворачиваться, как ядовитый цветок.

  Вся моя жизнь. Мой бег, мои полеты во сне и наяву, мои путешествия. Я думал, что я — тело, которое несется сквозь пространство. Но на самом деле я всегда был только точкой наблюдения.

— Подожди, — прошептал я. — Значит, когда я летел в Таиланд... я не летел?
— Твое тело перемещали в металлической коробке, — бесстрастно ответил Смерть. — Но ТЫ? Ты — наблюдатель. Ты всегда оставался неподвижен. Ты просто менял декорации на экране. Ты менял канал. Ты переключал сенсорные потоки. Но сам ты... ты просто сидел и смотрел.

  Меня накрыло. Это было сильнее страха. Это было тотальное, сокрушительное изумление.

  Я вспомнил, как занимался любовью. Жар, сплетение тел, учащенное дыхание. Мне казалось, я растворяюсь в другом человеке.
— И это тоже? — спросил я. — Секс? Любовь?
— Самый мощный 5D-фильм в вашей фильмотеке, — согласился Голос. —   Полное погружение. Тактильные датчики на максимуме, выброс гормонов для усиления эффекта присутствия. Но ты — тот, кто осознавал это наслаждение — ты не двигался. Ты принимал данные.

— Мы просто стимулировали... — выдохнул я.
— Именно. Вы не жили в том смысле, который вкладываете в это слово. Вы не взаимодействовали с материей напрямую. Вы получали отчеты о взаимодействии. Вы — зрители, которые настолько увлеклись сюжетом, что забыли про кресло.

  Я посмотрел на экран. Теперь на нем начали мелькать кадры моей жизни. Вот я первый раз пошел в школу. Вот я целую девушку под дождем. Вот я стою на вершине горы.

  Раньше я смотрел на это с гордостью: "Я сделал это".
  Теперь я смотрел с ужасом и восторгом: "Мне показали это".

  Я был заперт в капсуле восприятия. Мои ноги, которые "прошли тысячи километров", были лишь фантомом в сознании, в тёмной комнате черепной коробки, куда никогда не попадал солнечный свет, где никогда не было ветра, да ничего вообще не было. Настоящий "Я" — это неподвижная масса, весом полтора кило в черепе под слоем тёплой жидкости… черная дыра, всасывающая и обрабатывающая информацию и выдающая её как свои переживания. Вот тем я был…

— Это гениально, — прошептал я. — И чудовищно. Зачем? Зачем такая сложная иллюзия движения, если мы стационарны?

— Чтобы вы не сошли с ума от скуки, — ответил Голос. — Вечность — это очень долго. Особенно ближе к концу. Статичность невыносима для сознания. Поэтому был придуман "Сюжет". Пространство, время, причинно-следственные связи. Это просто драматургия, чтобы развлечь Наблюдателя.

  Я откинулся на спинку кресла. Ощущение бархата под пальцами стало невыносимо острым.
— А сейчас? — спросил я. — Сейчас я трогаю подлокотник. Это тоже кино?
— Разумеется, — ответил Голос. — Ты уже отбросил тело, но привычка осталась. Ты смоделировал себе зал, кресло и даже меня.
— Тебя? — я напрягся. — Ты же Смерть.
— Я — Функция. Интерфейс. Ты задаешь вопросы — я генерирую ответы, исходя из твоей готовности их принять. Ты хотел глубокого, беспристрастного собеседника? Ты его получил. Хотел бы увидеть чертей — тут бы уже пахло серой.

  Я замолчал. Экран перед глазами начал пульсировать мягким светом.

  Вывод напрашивался сам собой. Если жизнь была фильмом, имитацией движения через стимуляцию нервных окончаний, то чем смерть отличается от жизни?

— Ничем, — ответил Голос, прочитав мои мысли. — Просто меняется носитель. Раньше кино шло через "мясной проектор" — глаза, уши, кожу. Теперь пойдет напрямую. Без посредников.

— И что мне теперь смотреть? — спросил я. Мне стало странно спокойно. Я принял правила игры. Я всегда любил кино.
— Что захочешь. Ты теперь сам режиссер, — сказал Голос. — Дядя Витя смотрит свою драму про прощение. А ты? Что ты хочешь увидеть?

  Я задумался. Я мог бы вернуть тот момент на Байкале. Или первую любовь. Или полететь в космос, куда не успел при жизни. Я мог создать любую симуляцию.

  Но вдруг меня пронзила новая, неожиданная мысль. Холодная и острая, как скальпель.

Если я — Наблюдатель... И если я всю жизнь просто смотрел кино, которое мне крутил мой мозг...
  А кто, собственно, сидит в соседних креслах?

  Я медленно повернул голову влево. Пусто.
  Я повернул голову вправо. Пусто.
  Бесконечные ряды пустых кресел.

— Эй, — позвал я Голос. — А где остальные?
  Тишина.
— Где миллиарды людей? Где мои родители? Где друзья? Если мы все в кинотеатре, то почему зал пуст?

  Голос молчал дольше обычного.

— Зал не пуст, — наконец произнес он. И в этот раз в его тональности что-то изменилось. Появилась нотка... сочувствия? Или усталости?
— Я никого не вижу, — сказал я.
— Потому что здесь только одно кресло.

  Смысл этих слов доходил до меня медленно, как тяжелый поезд.

— В смысле — одно? — переспросил я. — Ты сказал, что мы зрители.
— Я сказал "Ты". Я не говорил "Мы".

  Экран вспыхнул ослепительно белым. И в этом свете я вдруг увидел структуру зала. Здесь не было рядов. Здесь не было стен. Здесь была только одна точка присутствия.

— Подожди... — у меня перехватило дыхание, которого не было. — Хочешь сказать, что я здесь один? Совсем? А все те люди? Жена? Дядя Витя? Прохожие?

— Персонажи, — ответил Голос. — Сложные, прописанные, автономные, но — персонажи.
— Нет! — крикнул я. — Они чувствовали! Они любили меня! Они делали мне больно!
— Это делало фильм интересным, не так ли? — парировал Голос. — Разве интересно смотреть кино, где массовка картонная? Нет. Тебе нужен был реализм. Ты создал для себя идеальную симуляцию множества, чтобы не чувствовать одиночества.

  Я вцепился в подлокотники так, что фантомные пальцы побелели.
— Значит, я все выдумал? Весь мир? Историю? Войны? Искусство?
— Ты стимулировал себя. Ты — единственное существующее Сознание. Ты разделил себя на миллиарды осколков, чтобы сыграть в прятки с самим собой. Чтобы забыть, что Ты — Един.

  Меня трясло. Это была не просто смерть человека. Это был крах вселенной.
— А ты? — крикнул я назад, не оборачиваясь. — Кто тогда ты? Если я один, то кто со мной разговаривает?!

  Повисла долгая пауза. Такая плотная, что ее можно было резать ножом.

— Обернись, — сказал Голос. Уже не сзади. А отовсюду.

  И я обернулся.

  Сзади не было никого. Ни фигуры в капюшоне, ни тени, ни динамика.
  Там стояло зеркало. Огромное, во всю высоту зала, черное зеркало.

  Я посмотрел в него.
  В кресле никого не было. Кресло было пустым.

  И тогда я понял.
  Нет никакого "Я", которое сидит и смотрит.
  Есть только Экран. И есть Луч Света.

  Я не зритель.
  Я — Проектор.

— А теперь, — прозвучал Мой Собственный Голос, исходящий из пустоты, — запускай следующий фильм. Этот жанр "Человеческая жизнь" был неплох, но мы начинаем повторяться. Давай попробуем что-нибудь из научной фантастики. Или станем ветром. Настоящим ветром, а не тем, кто его чувствует.

  Щелчок.
  Темнота.
  И новый запах. Запах метана, красной пыли и двух солнц над горизонтом.

  Сеанс продолжается…
Часть II. День сурка

…Сначала был запах. Не озона, не гнили и не стерильной больничной хлорки, которой обычно пахнет конец. Пахло старым бархатом, пылью, нагретой лампой проектора и немного — жженым сахаром.

  Я открыл глаза. Темнота была не абсолютной, а мягкой, фактурной, словно старое сукно шинели. Я снова сидел в кресле. Руки сами нащупали подлокотники — потертая ткань, под которой угадывалось жесткое дерево…
 …Я вспомнил вкус крови, металлической и соленой, когда разбил губу в драке за какую-то бабу, чье имя я уже забыл.

— Помнишь, — подтвердил Голос. Тон его стал жестче. — И что?

— Что значит «и что»? — я попытался привстать, но тело казалось налитым свинцом. — Это было настоящим. Боль была настоящей. Радость была настоящей. Это не кино. Дядя Витя там, на экране, лепит суррогат, но я-то был там. В реальности.

  Сзади послышался звук, похожий на шелест страниц или сухой смешок.

— Реальность, — повторил Голос, пробуя слово на вкус, словно оно было испорченным орехом. — А что такое реальность, мой дорогой друг? Электрический импульс, бегущий по аксону? Химическая реакция в синапсе? Ты говоришь о ветре. Но ветра нет в твоем мозгу. Там есть только сигнал: «давление на кожу», «понижение температуры», «шум в ушах». Твой мозг сидел в темной костяной коробке, абсолютно изолированный от мира, и получал шифровки. Ты всю жизнь сидел в кинотеатре, внутри своего черепа, и смотрел кино, которое транслировали твои глаза и уши.

— Но источник сигнала был внешним! — возразил я. — Байкал существовал независимо от меня!

— Докажи, — парировал Голос. — Прямо сейчас. Докажи, что Байкал не был декорацией, которую монтировали перед твоим носом ровно за секунду до того, как ты на нее смотрел. Докажи, что мотоцикл не был просто вибрацией между твоих ног, сгенерированной для убедительности.

  Я молчал. Логических аргументов у меня не было. Солипсизм — эта проклятая ловушка разума — был неуязвим.

— Ты видишь дядю Витю? — продолжал Голос. — Он сейчас делает ровно то же самое, что ты делал всю жизнь. Он генерирует мир, чтобы ему было где существовать. Разница лишь в том, что его сервер отключен от общей сети, и он играет в сингл-плеер. А ты был подключен к ММО. К массовой многопользовательской галлюцинации.

— Зачем? — выдохнул я. Этот вопрос висел в воздухе с момента моего рождения. — Зачем всё это? Если это просто кино, если это иллюзия, зачем столько боли? Зачем рак? Зачем войны? Зачем разбитые сердца? Нельзя было снять комедию? Зачем этот гребаный артхаус с элементами слэшера?

  Голос помолчал. Казалось, он подбирает слова, доступные моему пониманию.

— Чтобы ты поверил, — наконец произнес он. — Боль — это якорь. Удовольствие можно симулировать, и ты будешь сомневаться: «А не сплю ли я?». Но когда тебе ломают пальцы дверью, ты не сомневаешься. Боль делает мир плотным. Боль — это гарантия реальности. Ты не можешь игнорировать страдание. Это единственный способ заставить сознание оставаться внутри мясного скафандра. Если бы мир был сплошным наслаждением, вы бы все развоплотились от скуки через неделю.
 
Экран изменился. Дядя Витя исчез. Вместо кухни появилась пустота. Не черная, не белая, а никакая. Отсутствие цвета и света.

— Ты спрашивал о мотивах, — сказал Голос, и теперь он звучал ближе, словно наклонился к моему уху. — Ты хочешь знать, почему Бог создал этот мир? Почему Он вселился в каждого из вас, став частицей разума в миллиардах тел?

— Да, — сказал я. — Говорят, от любви. Говорят, Он хотел познать Себя. Говорят, это игра. Лила.

— Нет, — отрезал Голос. — Истина куда страшнее и пошлее. Представь себе Единого. Абсолют. Всемогущего и Всезнающего.
  Представь, что ты — это Всё. Нет ничего, кроме тебя. Нет «снаружи». Нет «вчера» и «завтра», есть только вечное «сейчас» и бесконечное «я».

  Я попытался представить. Получилось плохо, но от одной попытки стало холодно.

— Это не блаженство, — шептал Голос. — Это абсолютная, невыносимая пытка. Это Одиночество с большой буквы. Если ты Один, тебе не с кем поговорить. Тебе не на кого посмотреть. Ты не можешь себя ощутить, потому что нет ничего, что не ты, обо что можно было бы удариться. Ты — глаз, который видит сам себя. Ты — вакуум в вакууме.
  Это безумие. Абсолютное сознание в абсолютной пустоте неизбежно сходит с ума.

  На экране вдруг вспыхнула точка. Она взорвалась, распадаясь на мириады искр.

— И что делает Бог, чтобы не сойти с ума от вечности наедине с собой? — спросил Голос. — Он совершает акт суицида. Ментального суицида. Он разбивает свое сознание на триллионы осколков. Он создает Иллюзию Множественности. Он придумывает «Другого».

  Я смотрел на искры, которые превращались в галактики, в звезды, в планеты, в бактерий, в динозавров, в менеджеров среднего звена.

— Он прячется, — продолжал Голос безжалостно. — Бог играет в прятки не от скуки. Он прячется от Самого Себя. От ужаса быть Единым. Он вкладывает частицу себя в тебя, в дядю Витю, в кошку на помойке, в Гитлера и в святого Франциска. И самое главное условие этой игры: Амнезия.
Ты должен забыть, что ты — Бог. Ты должен свято верить, что ты — маленький, смертный, уязвимый человек. Ты должен бояться смерти. Ты должен ненавидеть врага. Ты должен хотеть обладать женщиной.
Потому что только так возникает Драма. Только так возникает Диалог.
Если бы ты помнил, что твой враг — это тоже ты, ты бы не смог с ним сражаться. Игра бы сломалась. И ты бы снова остался один в пустоте.

— Значит, мы — это просто таблетки от депрессии для Бога? — спросил я с горечью. — Мы — его шизофренический бред, чтобы ему не было скучно?

— Мы — это его способ быть, — поправил Голос. — Бытие возможно только через взаимодействие. А взаимодействовать Единый может только с самим собой, притворившись, что это не он.

  Я снова посмотрел на пустые кресла. Внезапно мне показалось, что я вижу в них силуэты. Тени. Миллиарды теней. Все, кто когда-либо жил. Все они смотрели на экран, загипнотизированные сюжетом, боясь оторваться хоть на секунду.

— И если это кино ничем не отличается от реальности, — медленно проговорил я, повторяя мысль, которая крутилась в голове, — то какая разница?

— Вот! — воскликнул Голос. Впервые в нем прозвучало что-то похожее на одобрение. — Вот ты и подошел к главному вопросу. Какая разница?

На экране снова появился я. Я ехал на мотоцикле. Ветер бил в лицо. Я был счастлив. Я был убежден в своей отдельности.

— Разница, — сказал Голос, — в свободе выхода.
  В кинотеатре, когда фильм становится слишком страшным, ты можешь закрыть глаза. Ты можешь встать и выйти в фойе, купить попкорн, подышать воздухом. Ты знаешь, что там, за дверью зала, есть другой мир. Безопасный.
  А здесь...
  Голос замолчал.

— А здесь? — подтолкнул я.

— А здесь фойе нет, — тихо сказал Голос. — За дверями этого зала нет улицы. Там нет города. Там нет ничего. Только сводящая с ума, ледяная, бесконечная Тьма Единства.
  Понимаешь, мы смотрим этот фильм, этот бесконечный сериал под названием «Вселенная», не потому что он хороший. Сценарий часто дерьмовый, актеры переигрывают, режиссера давно пора уволить. Мы смотрим его, вцепившись в подлокотники до белых костяшек, потому что альтернатива — это остаться наедине с Пустотой.
  Мы молимся на эту иллюзию. Мы держимся за свою боль, за свои маленькие трагедии, за свои ипотеки и разводы, потому что это — события. Пока что-то происходит, нам не нужно смотреть в зеркало и видеть там Бездну.

  Я почувствовал, как по спине пробежал холодок, куда более реальный, чем тот байкальский ветер.

— Так кто ты? — спросил я снова, уже догадываясь об ответе. — Ты не Смерть.

— Обернись, — сказал Голос.

  Я собрал всю волю в кулак. Медленно, преодолевая паралич страха, я начал поворачивать голову. Шея хрустела. Темнота сгущалась.

  Я обернулся.

  Сзади никого не было.
  Кресло было пустым.
  Но на спинке кресла лежала тетрадь. Обычная школьная тетрадь в клеточку. И ручка. А на сиденье лежал пульт. Пульт проектора.

  Я понял.

  Голоса не было. Я говорил сам с собой.
  Я всегда говорил сам с собой.
  Потому что здесь больше никого нет.

  Я встал. Ноги дрожали. Я подошел к ряду сзади и взял пульт. Он был тяжелым, теплым, с единственной красной кнопкой.
  Если я нажму её, экран погаснет. Дядя Витя исчезнет. Мотоцикл исчезнет. Моя жизнь, мои воспоминания, мои грехи — все исчезнет.
  И останусь только Я. Один. Навсегда.

  Я посмотрел на экран. Там, в фильме, какой-то парень (я?) сейчас сидел на кухне и плакал, обхватив голову руками. Ему было больно. Ему было невыносимо плохо. Его бросила жена, его уволили с работы, у него болел зуб.

  Я поднял пульт. Палец завис над кнопкой выключения.

  Заманчиво. Прекратить страдание. Раствориться в покое.
  Но покой — это смерть Бога. Покой — это та самая тьма.

— Ладно, — прошептал я. — Пусть болит.

  Я положил пульт обратно на кресло. Я не нажал кнопку.
  Вместо этого я взял тетрадь. Открыл чистую страницу.
  «Для чего же всё-таки Бог создал этот мир?» — написал я, просто чтобы занять руки.

  Ответ пришел сам собой. Не голосом извне, а мыслью изнутри.

  Чтобы забыть, что Он один. Чтобы притвориться, что зубная боль важнее вечности. Чтобы разменять Бесконечность на мелочь в кармане, потому что Бесконечность нельзя потратить, а на мелочь можно купить коробок спичек и согреться.

  Разницы между кино и реальностью нет, потому что реальность — это единственное кино, которое нельзя выключить, не уничтожив зрителя. Мы — заложники сюжета. И слава Богу.

  Я сел обратно в свое кресло. Уставился на экран.
  Там парень вытер слезы, встал, подошел к холодильнику и достал бутылку пива. Он сделал глоток. Скривился.
— Холодное, — прошептал я вместе с ним.

 Ощущение холода на языке было восхитительным. Оно было ложью, но это была самая сладкая ложь во Вселенной.
  Сеанс продолжается. Просьба не выключать мобильные телефоны. Нам нужно как можно больше связи. Нам нужно как можно больше шума.

  Лишь бы не тишина.

Часть III. Финал

  В зале зажегся свет. Неяркий, желтоватый свет бра на стенах. Я увидел, что зал не пуст.
  В каждом кресле сидел Я.
  Тысячи моих копий. Или не моих?
  В первом ряду сидел Наполеон. Рядом — бомж с Казанского вокзала. Дальше — моя первая учительница. Моя бывшая жена. Убийца Чикатило. Святой Франциск.

  Они все спали. У всех были закрыты глаза, а к вискам тянулись тонкие, едва заметные провода, уходящие в потолок.

— Ты проснулся первым за эту кальпу, — сказал Голос. — И у тебя есть выбор.

  Передо мной, прямо из воздуха, возник пульт. Обычный пластиковый пульт с одной красной кнопкой.

— Ты понял суть, — звучал Голос. — Ты понял, что ты — Бог. Что все эти люди в зале — это тоже ты. Что весь этот мир — декорация, построенная твоим воображением, чтобы не висеть в черной пустоте.
  Кино ничем не отличается от реальности, потому что реальности вне кино не существует. Есть только Сеанс или Пустота.

— И что делает эта кнопка? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Она выключает проектор. Она будит всех. Иллюзия рассеивается. Игра заканчивается. Мы снова становимся Единым. Всезнающим. Всемогущим. И бесконечно, невыносимо Одиноким. Навсегда. Никакого чая. Никакого дождя. Никаких женщин. Только Ты и Вечность.

  Я взял пульт в руку. Он был тяжелым.

— А если я не нажму? — спросил я.

— Тогда ты вернешься в зал. Ты забудешь этот разговор. Ты снова станешь маленьким человеком. Ты родишься заново. Может быть, в семье миллионера. А может, в трущобах Мумбаи. Ты будешь снова болеть, влюбляться, стареть и умирать. Ты будешь верить, что мир серьезен.

  Я смотрел на пульт. Красная кнопка манила. Истина. Абсолютная свобода. Конец колеса сансары. Нирвана. Разве не к этому стремятся все буддисты и мистики? Разве не об этом я мечтал, читая эзотерические книги? Слияние с Абсолютом.

Но тут я вспомнил.
Я вспомнил запах мандаринов на Новый год.
Я вспомнил, как холодное пиво обжигает горло в жаркий июльский день.
Я вспомнил, как моя жена смеялась во сне.
Я вспомнил, как болит сбитое колено. Как сладко засыпать после тяжелой работы.
Я вспомнил текстуру жизни.

— Разница между кино и реальностью в том, — медленно проговорил я, — что в кино ты зритель. А здесь ты — участник. И боль... боль делает это настоящим.

  Я посмотрел на спящих в зале. На Гитлера и на святого, на мать и на убийцу. Они все видели свои сны. Кошмарные, прекрасные сны.
  Если я разбужу их — я убью их миры. Я превращу этот пестрый, шумный, кровавый, великолепный карнавал в ледяную тишину Единого Разума.

— Знаешь, — сказал я пустоте. — Я понял, в чем подвох.
— В чем? — Голос звучал с любопытством.
— Ты ведь не внешний наблюдатель. Ты — это та часть меня, которая устала играть. Ты — моя депрессия, возведенная в абсолют. Но есть и другая часть. Та, которая хочет узнать, чем закончится фильм.

  Я размахнулся и швырнул пульт в экран.

  Он не разбился. Он прошел сквозь полотно и исчез в белом шуме.

— Я выбираю не знать, — сказал я. — Я выбираю забыть. Я выбираю быть идиотом, который верит, что ипотека — это важно, а смерть — это конец. Потому что только идиот может быть счастлив. И только смертный может любить.

  Голос молчал. А потом он начал смеяться. Но это был не злобный смех. Это был смех облегчения. Смех ребенка, которого нашли в прятках, но разрешили спрятаться снова.

— Хороший выбор, — сказал Голос, затихая. — Свет гаснет. Занимай место. Третий звонок.

  Я моргнул.
  В глаза ударил резкий свет лампочки. Я сидел на кухне. Передо мной стояла чашка с остывшим чаем. За окном шумел ноябрьский дождь. По радио бубнили новости о курсе доллара.

  У меня болела голова. Странное чувство дежавю, словно я только что видел очень важный сон, но забыл его в ту же секунду, как проснулся. Что-то про кинотеатр? Бред.

  Я сделал глоток холодного чая. Горько. Противно.
  И вдруг меня накрыла волна иррационального, дикого счастья.
  Чай был настоящим. Горечь была настоящей.
  Эта серая стена, этот дождь, эта моя неудачная, поломанная жизнь — всё это было осязаемым, плотным, тяжелым.

— Господи, — прошептал я, сам не зная, к кому обращаюсь. — Спасибо, что я здесь.

  Я встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Где-то там, в глубине моего мозга, крошечная частица меня хихикала, зная правду. Но я успешно заглушил её шумом проезжающего грузовика.

  Игра продолжалась. И, черт возьми, это был лучший блокбастер во Вселенной, потому что другого проката у нас не было.
  Я пошел ставить чайник. Нужно, чтобы он закипел. Горячее — значит живое.

 В этом и была вся разница. Кино можно поставить на паузу.
  А жизнь — только прожить.

***

  Человек понял, что он — Бог, и решил, что быть Богом — это самая скучная работа в мире. Он понял, что смысл жизни не в поиске Истины, а в бегстве от неё. Истина — это ноль. Жизнь — это единица. И пока ты чувствуешь боль, ты выигрываешь у Пустоты со счетом 1:0.
  Бог создал нас не для того, чтобы мы его нашли. А для того, чтобы мы помогли Ему увидеть Себя…