Моё Моё чернозёмное детство. Курск

Квартира на перекрёстке. Грустный конец власти «Малофеева»


Ранним утром мы видим в окно поезда серо-бордовое здание вокзала. Оно в лепных украшениях и статуях, чем-то напоминает павильоны ВДНХ, только всё как-то пыльно и не ухожено, если не сказать грязно. Я иду по большим каменным плитам пола, истёртого тысячами шагов до меня, перила до сияния отполированы касаниями рук, рук, рук, держащихся ранее за эти деревянные поручни. Весенний холод пробирает насквозь через синее в широкую белую клетку пальто с воротником-шалькой, длинный конец воротника-шарфа я залихватски перекинула через плечо. Так кажусь себе безусловной «красавицей». Это мама постаралась к переезду - сшила в ателье «на заказ» по выкройкам из «Бурды».
На перроне нас встречал папа. Он нервничал, я сразу увидела, тревога пряталась за плеском радости в глазах.
- Хорошо доехали? Ну давайте, пойдём.
Мы бодро шагаем через переход, через здание вокзала на привокзальную площадь, направо и оказываемся на трамвайном круге. Там звенит россыпь и дробный стук колёс ярко-красных с жёлтым вагонов, сцепленных с головным. В нём за большим ветровым стеклом женщина в тёмном берете переключает что-то и передвигает рычаги управления на панели перед ней, спеша развернуть свой состав, чтобы поехать назад в город.
- Нам проще на трамвае, идёт без пересадок, сразу к дому. Долго, ну, ничего,  зато город посмотрите.
В толпе других приехавших, толкающихся узлами, авоськами и чемоданами, мы влезаем в салон и усаживаемся на деревянные скамейки. Тот же поезд, только попроще. У дверей намертво приделана железная касса. Я бросаю в неё по три копейки за каждого из нас и ещё за багаж. Сама откручиваю блестящую и тугую ручку в виде шестиугольной шестерни. Из носика забавно выкручивается билетная лента. Отмеряю на ней четыре билета и аккуратно отрываю по зазубренным краешкам этого носика.
- За меня передайте…
Мне стучат по плечу – это пожилой дяденька рядом обращает моё рассеянное внимание на тот вопиющий факт, что вагон уже собрал за проезд! Смущённо принимаю от него… По пути до кассы монетка за билет переросла в целую пригоршню. Поди, пересчитай и правильно оторви длюннючую ленту билетов. Стараюсь не ударить в грязь лицом, внимательно разбираю денежки, переданные мне. Оказалось, что по пути к кассе монетки из трёх копеек превратились и в пятнадцать, и в целый полтинник. Это потому, что люди передавали то, что у них было, и сами забирали сдачу, сколько кому положено. Если кто быстро не справлялся с этой арифметикой, ему помогали соседи. Ага, молодцы, а теперь мне, бедной, сдавать экзамен по устному счёту!
- Ну что там копаешься! Эй, у кассы, билеты где?
Краснею и отматываю бумажную змею, передаю ленту тому дядьке, кто сунул мне эту проклятущую горсть мелочи. Он слегка кивает, отрывает свой билетик и по рукам пускает ленту дальше.
Жду возмущённого вопля, что кому-то не хватило… нет, пронесло! Вагон обилечен правильно.
Возвращаюсь на своё место, лицо пылает – ничего себе, встрясочка!
Родители увлечённо беседуют в пол голоса, слова их полностью заглушает стук колёс. Я гляжу в окна – вот же он, Курск! Только… только на настоящий город мало похоже, всё больше какие-то деревни, старые развалюхи, древние двухэтажные дома с каменным низом и деревянным верхом, заборы, заборы, кривые ветви потрёпанных временем яблонь, кудлатки гоняются друг за другом по косогору, и сплошные холмы, да нет, это прямо горы какие-то, как сопки во Владивостоке… Вдруг справа от себя вижу невообразимый как море овраг, а в нём всё те же узенькие улочки и избушки, всё те же огородики и… Но что это? На склоне впереди высится странное инженерное сооружение: телевизионная башня? Нет, слишком мала. Радиобашня? Только почему во дворе частного домишки?
- Тут жил свой курский Кулибин, запомни, самоучка-изобретатель Анатолий Георгиевич Уфимцев, - отвечает папа на мой невысказанный вопрос.
- Вот это башня ветроэлектростанции. Представляете, - воодушевляется папа, - благодаря инерционному маховику весом в 360 кг, который он, чтобы снизить сопротивление воздуха, разместил в вакуумной камере, Уфимцев и без ветра мог получать ток ещё несколько часов. Кроме того, он сделал сфероплан, который поднимался в воздух и был похож на «летающую тарелку», представляете! В самом начале двадцатого века!
Удивляюсь, «сфероплан»! Я только недавно прочитала «Путешествие на Утреннюю звезду», фантастику Виталия Губарева. В ней как раз старенький учёный изобрёл сферический космолёт «мыслеплан», на котором вся компания и полетела. Поражаюсь догадке –а ведь точно про Уфимцева, в книге профессор живёт в домике с мезонином, похоже ведь? Ну да, вот этот, древний, деревянный, с верандой… и стоит в саду… Прилипнув носом к стеклу, разглядываю через окно трамвая. Чудеса на белом свете, да и только! Вдоль путей вижу указатель: улица Уфимцева. Отлично, значит, изобретателя будут помнить и другие!

Внезапно замечаю – нас уже давно обступает настоящий город с высокими домами и широкой улицей, запруженной народом. А вот красивые старинные здания серыми фасадами с колоннами и лепниной выросли по обе стороны трамвайных путей.
- Смотрите - Красная площадь!
Я удивлённо оборачиваюсь к папе – шутит? Нет, он серьёзен и объясняет, что в древности «красная площадь» была в каждом городе. «Красная» означает красивая, главная, значит. А курская Красная площадь даже древнее московской, вон оно как. Вижу огромный купол, венчающий не менее огромный дворец.
- Это что?
- Это был собор, ну, церковь, значит, сейчас это главный кинотеатр города «Октябрь». Там кино показывают в двух залах на двух этажах. А рядом, вот -вот это маленькое старинное здание – краеведческий музей…
А я уже не слушаю, потому, что всхлипываю в ужасе – трамвай собирается рухнуть в пропасть! Прямо перед нами гора обрывается в крутой спуск! Но никто не паникует, как будто люди и не видят своей неминучей гибели. Трамвай звенит трелью и отважно устремляется вниз, вниз! Затаив дыхание, ожидаю, что сейчас сорвёмся и покатимся, сломя голову, под откос… но, нет. Необычный трамвай устойчиво и делово дует себе по рельсам.
Вот и нижняя остановка.
- Это Центральный рынок.
Но теперь нас ждёт не менее крутой подъём! Ого! Даже вскакиваю, чтобы трамваю было легче залезать наверх. Глупо, конечно, трамвай моего рыцарства и не замечает, кряхтит и лезет, лезет.
Вот и вылез, да тут новый круг. Мы останавливаемся, после поворачиваем налево и едем. Город расширяет горизонты, теснины домов окончились, есть простор для новостроек.
- Слева видно корпуса КЗТЗ, а это литейный цех, - говорит папа, он там работает уже месяц. Я вглядываюсь – ничего себе, большой завод. Не такой, как Уралмаш, но тоже раскинулся на кварталы.
- Смотрите, сейчас... Выходим. Наш дом вот этот, у остановки, да, этот. Кирпичный на углу.
Мы прибыли на новое место.
Маме место не понравилось – трамваи, автобусы и просто машины непрерывным потоком гудят, ревут и звенят под окнами. И ещё пыль, выхлопные газы. Сама «ведомственная» квартира оказалась во много раз больше нашей свердловской – три комнаты и большая кухня. Но окна не откроешь – все они выходят на проезжую часть. В квартире пусто до странности – только казённые железные кровати с никелированными шишечками, да старый стол на кухне. Наша мебель ещё в пути.
Мама была недовольна – эта вроде и не совсем наше жилье, пока нам его предоставил завод, пожить. А как там дальше, никто не знал. Папа этой реакции мамы ожидал и тотчас убежал на работу. А мы остались распаковываться и наводить какой-то уют. Оказалось, что тут есть даже роскошь - свой телефон, звони, куда хочешь! Это было так приятно, так удивительно, я развеселилась, скакала и радовалась, а мама сидела на кухне и горевала.
Сначала я думала, что она просто устала с поезда, но потом, вечером, услышала, как она возмущается, что здесь никого не знает, что мы тут чужие, и как мы будем тут жить в этом захолустье…? Она то ругалась, то жаловалась, а папа утешал её и говорил «как-нибудь приладимся».
А назавтра пришёл контейнер с вещами, и мы занялись расстановкой мебели. Хотя мне казалось, что всяких шкафов и столов у нас довольно, но, когда родители всё растащили по местам, квартира всё равно осталась полупустой – неужели ещё покупать?
Наконец более-менее устроились.
Хватит и нам с мамой бездельничать. Пора ей на работу, а мне – в школу. Но если с мамой всё было решено заранее – есть место на КЗТЗ в конструкторском отделе, то со мной… Ни одной школы с английским уклоном ни рядом, ни подальше не было. Пришлось искать совсем далеко.
Таковая нашлась лишь в центре. 
И вот весенним утром, в семь часов на остановке напротив нашего дома я штурмую забитый под завязку, просто утрамбованный трамвай, чтобы со старым и заслуженным ранцем отправиться в новую школу. Прошло немало времени, и ушла пара трамваев, прежде чем до меня дошло, что садиться надо в обратном направлении, проехать в пустом вагоне две остановки до кольца, переждать там до нового отправления и устраиваться только стоя. Сначала я попыталась сесть, но количество старушек и мам с грудными детьми зашкаливало настолько, что усидеть оказалось невозможным. Где бы я не выбирала место, везде приходилось вскакивать, уступая сидение очередному инвалиду. Поэтому пришлось прятаться, стоя в уголке за кабиной водителя – там хоть не затолкают и не задушат насмерть.

В тот первый день я не опоздала, не смотря на толпы желающих ехать «в город» и штурмующих трамваи, как Зимний дворец. «Борода» из пассажиров свешивалась из каждой двери, а вагоновожатая взывала к ним:
- Пройдите в салон, трамвай с открытой дверью не пойдёт.
Ага, не пойдёт, почухает, как миленький – всем надо на работу успеть! Сильные мужчины, взявшись руками за поручни, впихивали собою всех остальных, тех, что висели перед ними. И так сильно старались, что двери эти со скрипом и натугой, хоть как, но закрывались. 

Давка. Самое сильное моё впечатление от первых дней похождений в школу. Вылетая пробкой и задом наперёд на своей остановке, я отряхивалась, осматривалась и считала потери на пальто и форме. Добежать вниз по горе до школы было пустяком, главное – вытащить из трамвайной теснины следом за собой и школьный ранец!
Меня определили в класс «Б». Совсем не удивительно, где бы не училась, меня всегда поджидал именно «Б». Классная руководительница в нём была низенькой и полненькой, она казалась округлой и мягкой, как резиновая игрушка. Немного настораживал только её колкий, неприязненно-оценивающий прищур. Войдя в класс и попав под перекрёстный обстрел глаз учеников и учительницы, я, однако, не оробела и отрекомендовалась в лучших свердловских традициях:
- Меня зовут… А давайте для знакомства я лучше прочитаю стихотворение!
Все ошалело промолчали, а я бодро рассказала своё любимое: «Горит восток зарёю новой!»
Учительница вышла из ступора, вызванного моей непосредственной напористостью, и указала свободное место за партой среднего ряда. Урок начался.
Товарищи по новому классу озирались на меня и перешептывались, не скрывая странной усмешки. На перемене ко мне была делегирована одна из девочек сообщить, что:
- Над тобой все смеются. У нас не принято так с выражением стихи читать.
Вторым был русский язык.
Вот тут оно и приключилось. Событие, изгадившее весь следующий год учёбы в этой школе.
Учительница диктовала под запись:
- Дети игрались на полу.
Я вздрогнула – уж не ослышалась ли я? Потом решительно подняла руку:
- Вы ошиблись, нельзя сказать «игрались». Дети что, сами собой играли?
Учительница коротко глянула. В её глазах полыхнуло:
- Вот ещё, «шибко вумная» на мою голову!
Она кое-как выкрутилась, но моя судьба оказалась решена. По учительскому веленью, по общему хотенью. Классная руководительница, как я выяснила впоследствии, обладала бесчисленными возможностями портить жизнь неугодной ученице.
Но это потом, в тот первый день я приехала домой ещё обнадёженная свердловским житейским опытом.
- Ничего, перемелется – мука будет… Прилажусь как-нибудь.
Хотя на душе скребли жуткие кошки.
Вечером явилась мама и молча прошла на кухню опять сидеть, подперев голову руками и мрачно глядеть в стенку. В этом теперь и я составляла ей компанию. А поздно-поздно с работы вернулся папа и принёс бутылку шампанского, отпраздновать наш первый полноценный рабочий день. Мама плакала:
- Поехали назад, поехали, пока не поздно! Ну с кем мне тут дружить? С кем будем общаться? У меня в отделе все прямо из деревни… За улыбочками - только интриги и сплетни – ни о книгах, ни в театр не ходят… Вот о чём с ними разговаривать?
 Папа её утешал.
- Мы же вместе решали, ты же понимаешь, что поздно, что Малофеев меня назад не примет. А климат тут тёплый, болеть не будете. Ну подумай…
Мама кивала, смаргивала слёзы.
Я мудро решила не вмешиваться в такое празднество и пошла спать.
Так и покатилось… И катилось неделю: слёзы и уговоры, тягостное молчание и попытки увидеть свет в тёмном курском царстве. И страстное, жгучее до невыносимости желание бросить всё и вернуться в родной Свердловск!

Однажды вечером папа сдавленным голосом произнёс, едва опустив трубку на рычаг телефона:
- Ну, Малофеев учудил! Мне позвонили из Свердловска и сказали, что по дороге из Москвы с заседания он напился до чёртиков! Вытащил билет депутата Верховного Совета РСФСР, начал размахивать им в самолёте да требовать выгнать всех остальных пассажиров… сказали, орал: «Выметайтесь, сволочи!» И, говорят, всех выгнал! До Свердловска один летел! Сегодня его с треском сняли… Временно теперь Рыжков будет директором УЗТМ.
Мама прямо затанцевала:
- Так звони ему скорее! Он твой друг, он тебя теперь с руками оторвёт, ему же главный инженер нужен! Сейчас или никогда!
Бледный от эмоций, папа заказал на коммутаторе новый номер… Родители ждали и ждали вызова, а меня отправили спать. Не желая действовать им на нервы, я легла и тоже ждала, сон не шёл… За окном гремела грузовыми машинами улица, истошно звонили трамваи, через голое, ещё не украшенное шторами окно по комнате били отблески фар, я всё ждала…вот-вот мама вбежит с сияющими глазами и закричит:
- Всё, мы едем назад!
А папа срочно станет заколачивать мебель в ящики и заказывать машину…

Утром, когда я проснулась, было тихо. У меня ухнуло сердце, уехали без меня? Я выскочила в коридор, пробежала на кухню – вот там они и были. Бледные и мрачные.
- Что, папа, что? Что сказал Рыжков? Едем обратно?
- Николай Иванович пожелал папе счастливой работы в Курске на его новом месте.
Так отчеканила мама.
А я застыла, не понимая… Друг…он же папин друг… Разве не знал он, как нам всем тут плохо, тяжело, как мы хотим обратно! Разве не он поддерживал папины рацпредложения, разве не он говорил, что надо бы их внедрить, большая вышла бы польза заводу, что только Малофеев, по его словам, был «против», а уж он-то, Рыжков, всеми руками «за»! Разве не из-за этого папа и уехал, перевёлся сюда? А что же теперь, когда можно всё сладить, когда наше счастье  в его, Николая Ивановича руках?
- Успокойся, - сказал папа, в упор глядя на маму, - это политика. Нас всех разыграли и обыграли. И Малофеева, и меня. Что же, теперь будем жить тут и будем счастливы.
Выдержим, не смотря ни на что!
И мы выдержали.