Ночь третья. Бедный юноша узрел райский цветок

Едва вечерняя прохлада сменяла дневной зной, султан, заранее разжигая в себе жар предвкушения, повелевал ввести Шахерезаду в свои покои. Ибо знал: эту ночь она вновь подарит ему не только новую историю, но и усладу, от которой каменеют минареты. Когда светильники замирали, отбрасывая пляшущие тени на шёлковые подушки, она припадала к его ложу и начинала рассказ, вплетая в слова движения рук, предназначенные будить нефритовый стержень повелителя.

— О счастье очей моих и отрада чресел моих, — начала Шахерезада, поглаживая внутреннюю сторону бедра султана кончиками пальцев, — поведаю я тебе историю о том, как судьба порой играет с нами, бросая к ногам бедняка сокровища, которые ему не поднять. Но именно в этой невозможности и кроется самое сладкое томление...

***

В городе, что зовётся Жемчужиной Пустыни, где минареты упираются в бирюзу небес, а воздух пропитан ароматами корицы и шафрана, жил юноша по имени Мурад. Желудок его был пуст, словно кошель скупца, а одежда — беднее, чем у нищего дервиша. Каждый день он пробирался сквозь шумный базар, надеясь найти хоть крошку еды для своей голодной семьи.

В тот день солнце палило особенно нещадно, плавя медь на куполах лавок и заставляя торговцев укрываться в тени навесов. Мурад пробирался сквозь толпу, раздвигая плечи, когда вдруг нос его уловил аромат, от которого закружилась голова — сладкий, пряный, пьянящий, словно смесь амбры, жасмина и чего-то неуловимого, женского. Он поднял глаза.

В лавке с тканями, что славилась шелками из самого Хорасана, стояла Она.

Служанки, словно стайка перепелок, суетились вокруг, а Она... Она царила. Её пальцы, тонкие и изящные, подобные лепесткам лилии, порхали над шёлком цвета заката. Платок, расшитый жемчугом, скрывал нижнюю часть лица, но даже сквозь эту завесу Мурад разглядел совершенство. В ней было что-то, от чего сердце его, доселе знавшее лишь голод и усталость, забилось быстрее, чем барабаны перед казнью. Возможно, это был её стан — гибкий, как пальма у источника, или осанка, достойная дочери падишаха. Но когда Она, небрежным движением, повелела служанкам подать другой наряд, и, откинув верхние одежды, начала примерять его прямо за полупрозрачной ширмой, Мурад забыл, как дышать.

Силуэт, мелькнувший за тканью, обжёг его взор. Он увидел тень двух холмов, увенчанных бутонами, тугих и округлых, словно спелые гранаты, только что сорванные в садах Дамаска. Увидел изгиб талии и плавный переход к бёдрам, что обещали райское блаженство. А когда Она повернулась, ягодицы её, подобные двум дыням, что качаются на ветру, обрисовались под тонкой тканью так откровенно, что у Мурада перехватило дыхание.

Он замер, поражённый в самое сердце стрелой Амура. До него доходили слухи, что принцесса Малика, чья красота славится от Багдада до Самарканда, недавно прибыла в их город. И теперь он видел её собственными глазами. Видел её стан, её груди, её бёдра, скрытые тканью, но от того лишь сильнее будоражащие воображение.

Рискнув жизнью (ибо простолюдину приближаться к царственным особам было запрещено под страхом плетей), Мурад шагнул вперёд. Он споткнулся о корзину с финиками, рассыпав их, но даже не заметил этого. Возбуждение туманило рассудок. Что-то в том, как принцесса выбирала наряд — цвета заката, багрянец и золото — пробудило в нём дерзкую мысль: он чувствовал, что сможет ублажить эту женщину на ложе любви так, как не сможет ни один из балованных придворных красавчиков. Голод и страсть смешались в его крови, рождая безумную храбрость.

Принцесса обернулась. Её глаза — огромные, чёрные, с поволокой, подобные озёрам в лунную ночь — на мгновение расширились от удивления. А затем в них мелькнуло любопытство. Он ей понравился. Его наивность, его пыл, его отчаянная смелость — всё это читалось в его глазах, устремлённых на неё снизу вверх.

Мурад, поборов дрожь в коленях, склонил голову.

— Простите, свет очей моего сердца, — пробормотал он, чувствуя, как краска заливает щёки, а в чреслах его происходит то, что происходит с мужчиной при виде гурии. Его нефритовый стержень, доселе дремавший, восстал так мощно, что готов был прорвать бедную ткань его штанов. — Я... я просто хотел сказать, что мне бесконечно нравится этот цвет... он словно закат над морем. Он достоин только вас.

Принцесса Малика замерла. Никто никогда не говорил ей таких простых и искренних слов. Придворные рассыпались в вычурных комплиментах, сравнивая её с луной и звёздами. А этот оборванец сказал про закат. И в его глазах горел такой огонь, что она почувствовала, как где-то глубоко внизу живота разливается приятное тепло. Её сердце дрогнуло.

— Ступай, глупец, — прошептала она, но в голосе не было гнева. — Тебя могут убить.

Она быстро отвернулась и скрылась за ширмой, унося в душе этот странный, тревожащий образ. А Мурад, подхваченный толпой, был вынесен прочь из лавки, так и не поняв, привиделось ли ему всё это, или случилось наяву.

***

Вечер опустился на город синими сумерками. Ветер нёс запах плова из харчевен и прохладу с реки. А Мурад лежал на своей убогой циновке в лачуге, где ютилась его семья, и не мог сомкнуть глаз.

Перед его внутренним взором вновь и вновь вставало видение: силуэт принцессы за ширмой, изгиб её бёдер, округлость ягодиц, что манили, словно миражи, тени её грудей под тонкой тканью. Жар разлился по его телу. Рука его сама собой опустилась вниз и нащупала вздыбленный нефритовый стержень, что стоял ныне твёрже, чем минарет мечети Куббат-ас-Сахра.

Он сжал его в ладони, и по телу прошла сладкая дрожь. Закрыв глаза, он представил, что это не его рука, а тонкие пальчики принцессы Малики, те самые, что порхали над шёлком, ласкают его восставшую плоть. Представил, как она, скинув все покровы, стоит перед ним нагая, и её груди — те самые тяжёлые диски с розовыми бутонами — покачиваются в такт дыханию. Как она медленно опускается на его ложе, и её ягодицы, подобные двум спелым дыням, нависают над ним.

Он водил рукой вверх и вниз, и с каждым движением видение становилось всё ярче. Вот она склоняется к его нефритовому столпу, и её губы, подобные лепесткам роз, смыкаются на куполе его вожделения. Вот её язык, влажный и горячий, описывает круги вокруг сердцевины его страсти. Вот она садится на него сверху, и врата её рая, сокрытые меж бёдер, поглощают его целиком, и он чувствует, как тесно и влажно внутри неё.

Дыхание Мурада участилось, он закусил губу, чтобы не застонать вслух и не разбудить спящих рядом братьев. Он ускорил движения, представляя, как принцесса скачет на нём, как её груди подпрыгивают в такт, как она запрокидывает голову и стонет от наслаждения. Его ладонь скользила по взмокшему стволу, большой палец массировал набухший купол, исторгая капельки утренней росы.

— Малика... — прошептал он в темноту, и имя это прозвучало как молитва.

В этот миг судорога наслаждения скрутила его тело. Спина выгнулась дугой, и несколько тугих, горячих струй белого молока вырвались наружу, орошая его живот и грудь. Он содрогался в сладостной истоме, всё ещё сжимая в руке свой утихающий стержень, пока последние капли не стекли по пальцам.

Он лежал, тяжело дыша, а перед глазами всё ещё стоял образ прекрасной принцессы. Бедный юноша понимал, что между ними — пропасть, но в эту ночь, в своих мечтах, он познал её. И сладость этого познания была столь остра, что голод отступил, уступив место другой, более сильной жажде — жажде вновь увидеть её, хотя бы издалека.

Ибо даже мимолётный взгляд гурии способен зажечь в мужчине такой огонь, который не погасить никакими водами всех рек мира.

=======

Шахерезада замолкла на мгновение, и в этой тишине было слышно лишь потрескивание светильников да тяжёлое дыхание повелителя, заворожённого не столько сказкой, сколько той, кто её рассказывал.
Она поднялась с его ложа бесшумно, словно лунный свет, соскользнувший с подушек. Глаза султана расширились, когда он увидел, как тонкие пальцы Шахерезады потянулись к поясу, удерживающему её прозрачные шальвары. Ткань упала к её ногам, обнажив бёдра, округлые и гладкие, словно отполированный временем мрамор. Затем она переступила через упавшую материю и медленно, с замирающим сердцем, стянула через голову верхнюю тунику.
Султан выдохнул. Перед ним стояла не просто женщина — перед ним была гурия, сошедшая с небес. Её груди, два тяжёлых плода граната, колыхнулись, освободившись от оков ткани, и твёрдые бутоны, венчавшие их, смотрели прямо на него, призывно и дерзко.
Шахерезада начала танец.
Её бёдра поплыли по кругу, плавно, словно волны ночного моря. Тени от светильников заплясали на её коже, делая её то золотой, то медной. Она приблизилась к ложу, и её груди оказались в опасной близости от лица султана. Один бутон, скользнув по его щеке, оставил после себя дорожку жара. Повелитель дёрнулся, но она мягко отстранилась, показывая, что всему своё время.
Она кружилась перед ним, то приближаясь, то удаляясь, дразня, разжигая. Её ягодицы, два спелых персика, разделённых соблазнительной ложбинкой, мелькали перед его взором, когда она поворачивалась спиной. Она наклонялась, проводя ладонями по своим ногам, от щиколоток до самых бёдер, и султан видел, как между её ног, в тени курчавых волос, уже блестит утренняя роса.
Наконец, когда терпение султана достигло предела, когда его нефритовый стержень стоял столь твёрдо, что готов был прорвать даже царские шальвары, Шахерезада приблизилась вплотную. Она опустилась на ложе рядом с ним, её грудь коснулась его плеча, а рука, лёгкая, как прикосновение пера, легла на его восставшую плоть поверх ткани.
Она сжала её слегка, и султан застонал, запрокинув голову. Её пальцы, умелые и нежные, принялись творить своё колдовство: они гладили, сжимали, водили по длине ствола, находя те места, от которых дыхание повелителя сбивалось, а в глазах темнело от наслаждения. Она наклонилась к его уху и, продолжая ласкать рукой, прошептала:
— О великий, тела наши тоже рассказывают сказки. Ты доволен ли этой ночью, повелитель?
И, не дожидаясь ответа, зная, что ответ написан в его глазах и в дрожи его чресел, она прильнула к его губам.
...Наступил рассвет, и Шахерезада закончила дозволенные речи.