Только раз

«Впервые в нашем городе открылся эмоционариум. В минувшее воскресенье сотни горожан смогли побывать на открытии этого, своего рода, луна-парка будущего…»
Степан Кравец, внешкор областной газеты, отстучал на допотопной пишущей ма-шинке начальные строки заметки и потянулся за пачкой сигарет с надписью:   «Минздрав предупреждает…»  Древняя пишущая машинка при наличии компьютера являлась не ме-нее вредной привычкой, чем его никотиновое пристрастие, хотя и не приносила такого ущерба здоровью ни ему, ни окружающим. Он прекрасно сознавал это, но пока ещё не готов был избавиться ни от того, ни от другого. С кухни вкусно запахло – жена готовила ужин. Кравец щёлкнул газовой зажигалкой, прикуривая сигарету, и продолжал:
«Среди первых посетителей был и автор заметки. Что же такое эмоционариум, и что он собой представляет? Пожалуй, наиболее верным определением можно было бы считать название…» – Кравец поморщился, выпуская кольца сизого дыма, и забил последнее предложение.
«Пожалуй, его можно определить, как выставку человеческих эмоций. Экспозиция занимает площадку в несколько сот квадратных метров…»
Кравец стряхнул пепел с конца сигареты и задумчиво почесал большим пальцем подбородок: а не слишком ли он загнул? Как это он не сообразил уточнить цифру! Вот его комната, три на четыре, значит, двенадцать квадратных метров. Да, ладно, пусть так и остается, во всяком случае, где-то недалеко от истины.
«Разноцветные геометрические фигуры, спирали, шары, пирамиды, столбы с пере-кладинами, сплетения сеток на разграниченных участках с ярко выкрашенными вагончиками по периметру напоминают площадку для детских игр или бродячий цирк прошлого. Но за всей этой несколько балаганной пестротой форм и красок символически скрыто разнообразие эмоциональной сферы человека…»
Кравец затянулся, но дым уже не заглушал аппетитного зова кухни, одновременно и желудок урчанием заявил о своем нетерпении. Кравец забарабанил по клавишам с быст-ротой профессиональной машинистки.
«Сколько говорилось и писалось об оскудении эмоционального мира современного человека, выдвигалось фактов, гипотез и теорий, подтверждающих или пытающихся объяснить эту тревожную тенденцию нашего века! Не будем повторяться, важно другое: эмоционариум позволит множеству людей вновь приобщиться к утерянному в нарастающих ритмах чудесному дару жизни. Приобретя входной билет, каждый сможет окунуться в калейдоскоп человеческих эмоций. Новейшие достижения нейропсихологии (Кравец на секунду оторвался, сверяя написание последнего слова с заметками в блокноте) сделали возможным запись чувств человека в виде, так называемых, эмограмм. В эмоционариуме осуществляется воспроизведение этих записей и передача людям на ограниченном расстоянии».
Кравец затушил сигарету и нахмурился, статья принимала наукообразный вид, на-до было срочно выбираться из нагромождения объяснений.
«У некоторых может возникнуть закономерный вопрос: а какое же кроме чисто научного имеет все это значение? Но, в том-то и дело, что восприятие записанных эмоций приносит нам и эстетическое, и чисто физическое удовлетворение. Каждый приобретает возможность как бы сверить свою эмоциональную жизнь с эталонами эмоций, зачастую ощутить нечто новое, получить на длительное время, своего рода, психологический за-ряд…»
На этом месте Кравец не выдержал и сбегал на кухню разузнать, как обстоят дела у плиты. Оказалось, он располагает еще несколькими минутами для продолжения статьи.
Но тщетно молодой автор пытался разжечь в себе огонь творчества, затухающий под всепобеждающими веяниями с кухни. В голове у Кравеца невесть из какого тайника знаний всплыло зловещее слово ГИПОГЛИКЕМИЯ. Он попытался отогнать его, продол-жив работу, но в руках теперь чувствовалась скрытая дрожь и противная слабость. Волна неожиданной усталости подхватила его, увлекая к дивану, и Кравец сдался. Под аккомпанемент пронзительно дразнящих запахов кухни он прилег, упорно стараясь оживить сего-дняшние впечатления.
Осеннее солнце грело ласково, но устало. Опавшие листья - обесцененные   позолоченные купюры, шуршали под ногами. Возле тронутых желтизной тополей раскинулось нечто празднично яркое, наподобие цыганского табора. Огромные буквы над пёстрыми вагончиками манили, зазывали, обещали необыкновенное:
ПОСЕТИТЕ ЭМОЦИОНАРИУМ.
Кравец удивился: он ничего не слышал о появлении подобного чуда-юда. Обычно в редакции заранее хочешь-не хочешь, но будешь в курсе всех городских новостей. Например, о приезде луна-парка, цирка или автородео становилось известно за месяц до гастролей. Не говоря о разных там артистах, экстрасенсах и прорицателях. А на этот раз даже никакой рекламы не мелькнуло. Но, может быть, он просто прозевал?
Всё новые и новые любопытные беспрерывно подходили к раскрашенным вагон-чикам. Едва очередной посетитель, поддавшийся соблазну, становился обладателем вход-ного билета и ступал за ограду, срабатывала сложная автоматика…
Кравец улыбнулся, вспомнив висящие на тонких нитях золотые диски, возле кото-рых внезапно поднялось настроение, радостно зачастило сердце. Светлое ожидание тотчас наполнило его первые шаги по выставке. Но едва он достиг красного куба, занимающего почти половину соседней площадки, как ощутил волну неукротимой ярости…
Даже сейчас при одном воспоминании у Кравец непроизвольно сжались кулаки.
… Несколько шагов дальше, и он попал в голубое поле, излучавшее чувство небывалой удовлетворенности и покоя, словно небо спустилось на землю и приняло его в себя. Идти дальше не хотелось и не зря: несколько последующих шагов незаметно изменили состояние. Вид матово-чёрного шара внушил ужас, спина покрылась липким потом, моментально пересохло в горле, у Кравеца буквально «затряслись поджилки». Вернуться назад оказалось невозможно – так уж хитро соорудили лабиринт эмоционариума.  Гонимый страхом, он бежал дальше к зелёной пирамиде, и чем ближе к ней, тем больше беспричинный страх вытеснялся из сознания столь же беспричинной и всеохватывающей радостью. Вместе с другими посетителями он задержался подле неё, пока не кончилась запись эмограммы.
Затем лабиринт привел Кравеца к сетчатой конструкции, возбудившей у него крат-ковременную вспышку ненависти, и почти тут же вслед возник приступ безудержного смеха от сознания нелепости только что прочувствованного. Он шёл дальше по этой азбу-ке, алфавиту чувств, испытывая то одно, то другое, ему становилось то хорошо, то не по себе от развёртываемой перед ним гаммы ощущений. Отрицательные переживания сосед-ствовали с положительными, не уступая им по силе и свежести, своим чередованием при-давая контрастность воспринимаемому. Пожалуй, впервые в жизни Кравец осознал богатство палитры человеческих эмоций, впервые чувствовал столь полно и всеобъемлюще. Ему открылось, насколько краше может быть жизнь…
У многометровой серебристо-серой спирали, ввинчивающейся вверх в пустое про-странство, он испытал небывало острое чувство тоски и одиночества, хотя находился в довольно плотной толпе людей.
Разноцветные пирамиды навеяли любовь ко всему окружающему и счастливую умиротворенность. Он хотел остаться возле них, чтобы вновь ощутить прекрасное, но его время вышло, поток следом идущих вынудил двинуться дальше…
– Стёпик, готово! – позвала жена, возвращая его на землю, и Кравец приземлился на кухне за столом возле тарелки с дымящимся борщом.  Хоть раз за два дня удосужилась приготовить нечто горяченькое… Работая ложкой, он искоса поглядывал на жену, краше-ную блондинку лет тридцати пяти с усталым лицом. Вот живет он рядом с ней уже не один год, а так и не знает, какие чувства спрятаны в ней, какая частичка из волшебного многообразия эмоционариума скрыта за внешне таким привычным для него обликом? Да и есть ли там вообще что-либо подобное?
После ужина он не выдержал и, несмотря на воскресный вечер, позвонил на дом главному редактору.
– Кравец вас беспокоит. Есть материал об эмо-цио-на-риу-ме, – произнести название оказалось гораздо труднее, чем напечатать.
– О чём? – удивленно переспросил голос в трубке.
Кравец повторил и попытался объяснить, что это такое.
– Алло, Кравец, ты откуда звонишь? Если ты что-то там отмечаешь – твоё личное дело, но я-то тут при чем? – голос в трубке явно начал сердиться.
Кравец терпеливо повторил сказанное ещё раз, открылась, мол, такая небывальщи-на в городе, он там уже всё осмотрел и даже побеседовал с сотрудником.
– Ладно, – помолчав, произнёс редактор. – Если ничего не сочинил, то приноси завтра, посмотрим. И побольше фактов, фамилий и цифр, да хорошо бы парочку фотографий щёлкнуть для оживления. Только, по-моему, ты что-то путаешь, у нас на таких новостях сидит Ткачёв, уж он бы давно знал. Позвонил бы сначала ему…
– Но… – обиделся Кравец и не стал продолжать, заподозрив, что шеф сам «что-то там отмечает»
- Хорошо, хорошо, завтра поговорим. До свидания, - заторопился редактор, в трубке раздались частые губки.
Кравец зашагал по комнате, профессиональное самолюбие его оказалось задето и чувствительно. Теперь ему самому начало казаться, что дневной разговор с работником эмоционариума был короток и не по существу. Фактов и фамилий, в самом деле, с гуль-кин нос, правда, у него не было при себе корреспондентского удостоверения…
Кравец взглянул на часы – до закрытия аттракционов оставалось чуть больше получаса. И вдруг он ощутил, что должен, сейчас же поехать туда и убедиться ещё раз в ре-альности этого эмоционариума. После разговора с шефом он уже ни в чём не мог быть уверен. Кравец провел рукой по лбу и начал лихорадочно одеваться.
– Куда ещё? – тоскливо спросила жена, наблюдая его метания. Кравец почувство-вал, будто серебристо-серая спираль из эмоционариума незримо появилась в их квартире.
– Надо, Катенька! – внушительно произнес он, посмотрев прямо в вопрошающие глаза, и, подойдя, тихонько сжал ей локоть.
Погода непоправимо испортилась. На улице воцарился промозглый сумеречный вечер. Порывистый ветер покалывал лицо мелкой изморосью. Опавшие листья на мокром асфальте лишились прошлого золотого великолепия и напоминали рваное грязное тряпьё. Самая криминальная обстановка, ни одного человека вокруг.
Троллейбуса, как назло, долго не было, и, потеряв терпение, Кравец зашагал пешком. «Зачем только появился этот эмоционариум! – морщился он на ходу. – Вот, одно только беспокойство через него». Но тут же воспоминания пережитых днем ощущений ожили в нём, и он снова почувствовал себя побывавшим на празднике. Непогода и бесцеремонный ветер перестали иметь для Кравеца всякое значение, избыток сил и бодрости переполняли его, ноги несли вперед, словно на семимильных сапогах-скороходах.
  Его осенило: если бы удалось достать хотя бы один из тех золотистых дисков! Разве, не покончил бы магический кружок, чудесное порождение науки со всеми неуря-дицами? Ррраз, врубаешь в электросеть, и жена со счастливой улыбочкой, горя энтузиаз-мом, накрывает на стол, убирает квартиру, стирает бельё, а он помогает ей или, насвисты-вая веселый мотивчик, тискает на машинке листок за листком для местной прессы. А со стены ласково сияет домашнее механической солнышко, излучая неисчерпаемый запас оптимизма и положительных эмоций.
Ну, почему бы их не запустить в серийное производство! – думал Кравец, увлекаясь. Разве, мало нашлось бы охотников улучшить психологический климат своих квартир и офисов? Насколько бы повысилась производительность труда, улучшилось бы здоровье граждан. Конечно, на первых порах большинству такое чудо окажется не по карману, но, ведь и на этом можно сделать деньги – открыть что-то наподобие салонов, например, где за умеренную плату каждый мог бы получить по желанию свой кусочек счастья или про-сто встряску чувств.  А раз так, да здравствуют   кондиционеры эмоций! Если бы от него зависело массовое производство подобных штуковин! Появись только возможность при-обрести этакий агрегат, уж он бы не упустил свой шанс, а навороченный ноутбук, на ко-торый он уже почти накопил, может и подождать. Как здорово бы стало жить – займи сверкающий кружок подобающее место сервантом с хрусталём в их гостиной…
Пока он размышлял таким образом, изморось незаметно перешла в дождь, который, как полоумный художник, зачертил всё вокруг частыми, почти неразличимыми штрихами, окончательно намочив шляпу и плащ Кравеца.
Вот и тополя, свет вспыхнувших тусклых фонарей не достал до тёмных вершин, а дальше, там дальше сейчас откроется площадка чудес…
Кравец издали увидел, что впереди что-то не так, у него тревожно ёкнуло сердце. Куда же делись яркие краски праздничного городка? Нет, это не прежний табор, виден-ный днём, всё двигалось, словно бродячий цирк покидал свою стоянку. Нет больше за-манчивой вывески из огромных букв. Не видно блеска золотых дисков и серебра спирали, нет больше разноцветных кубиков и пирамид городка, разделённого свежевыкрашенными турникетами. Пёстрые вагончики с фонариками не стоят по периметру, как ограждение лагеря таборитов, а прицепленные к тягачам медленно уползают с пустеющей на глазах площадки. Происходило нечто непоправимое.
Вокруг ни души, только высокий мужчина в куртке с поднятым капюшоном на-блюдал за выстраивающимся в линию караваном на колесах. Кравец подбежал к нему, уверенный, что это работник эмоционариума.
- Простите!.. – начал внешкор, вытаскивая удостоверение, и осекся.
Незнакомец обернулся и посмотрел на него. Лицо под капюшоном не имело четко-сти, его черты постоянно менялись, переливались, дробились, принимая сходство то с давно виденными Кравецом людьми, то образуя новые незнакомые очертания. Сначала Кравец  подумал, что у него нелады со зрением, затем решил, что сходит с ума, ему стало жутко, как днем у матово-чёрного шара. Теперь до него вдруг дошло, что отъезд совершается почти в полнейшей тиши: только колёса шуршали по мокрому асфальту, доказывая реальность видимого. Двигатели тягачей не издавали ни звука, лица водителей не различались за тёмными стеклами кабин над слепящими фарами.
– Прошу вас отойти, вы можете нарушить темпорацию, – внятно и настойчиво проговорил незнакомец, голос у него оказался обыкновенным голосом уставшего за день мужчины.
Кравец посмотрел в направлении, куда двигалась вся колонна, зажмурился, открыл глаза и растерянно тронул поля намокшей шляпы. Передний тягач с вагончиком неожиданно подернулся мутноватой дымкой, теряя очертания контуров. Миг, и сквозь него проглянулся блестящий асфальт, чёрная земля на пустой клумбе в каменной рамке, сереющие поодаль стволы тополей… Вот его не стало совсем, точно картина вечера сомкнулась на месте исчезновения, вновь став единой. Но туда уже подъехал следующий тягач, и всё повторилось сначала, как показ острого момента в хоккейном телематче.
– Но, почему? – чуть не плача спросил Кравец.
– Мы выполнили программу, – устало пояснил мужчина в капюшоне.
Кравец понял, что, скорее всего не было никаких «новейших достижений современной нейропсихологии», о которых ему говорили сегодня, не было аттракциона-развлечения, а было нечто непонятное,  что не повторится больше никогда. Ему стало не-выносимо грустно. Он совсем забыл про свою неоконченную статью, помня только, ЧТО он ощутил в эмоционариуме, сознавая, что ЭТО ускользает навсегда.
Внезапно его охватило бешенство, он схватил незнакомца за рукав, словно тот мог исчезнуть в любой момент. Впрочем, так оно и случилось позднее.
– Вы не можете! Слышите? Не можете увезти всё и ничего не оставить. Это так нужно! Разве вы не видели, как мы живём? – задыхаясь, выкрикнул Кравец, будто торо-пился обвинить стоящего перед ним постороннего разом во всех своих и всего человече-ства неурядицах, и, тут же спохватившись, умоляюще добавил: - Ну, пожалуйста, оставьте хоть что-нибудь!
– Всё ЭТО есть у вас, мы только усиливали ваши эмополя перед записью. Есть места, где ЭТОГО очень не хватает, поверьте – незнакомец осторожно высвободил руку и легко запрыгнул в открывшуюся дверцу проезжавшего тягача.
– Запомните: ЭТО в вас, в каждом. Надо только научиться пользоваться ЭТИМ, всё зависит от вас самих! – рука взметнулась как бы в прощании, кабина захлопнулась. Яркий жёлтовато-зелёный вагончик потянулся за ней мимо Кравеца, он оказался замыкающим.
Вспышка гнева прошла так же внезапно, как возникла. Кравец покорно отступил на осиротевшую площадку. Последний тягач с прицепом исчез, как остальные, и всё, больше ничего не было. Только дождь моросил по-прежнему, не переставая.
Кравец стоял, заворожено глядя туда, где растворился в воздухе канареечный вагончик, и его сумбурные мысли словно заволакивало туманной завесой.
Через несколько минут он уже совершенно не помнил, зачем пришёл сюда, что ви-дел и перечувствовал сегодня на этой площадке. Осталось лишь странное ощущение окончившегося праздника и чего-то позабытого, что никак не удаётся вспомнить.
Кравецу повезло: полупустой троллейбус тотчас подошел к остановке, шумно распахивая дверцы. Сидя у залитого снаружи водой окна, он всё пытался вспомнить что-то нужное и не мог. Вместе с несколькими промокшими попутчиками он чувствовал себя рыбиной в большом стеклянном аквариуме, несшимся по сумрачным улицам сонного города.
Жена открыла дверь после первого же звонка и вздохнула с видимым облегчением:
– Наконец-то! Да ты весь мокрый, переодевайся скорее!
Он с удовольствием окунулся в уютный мирок двухкомнатной квартиры, с удивлением прочитал листки с непонятными записями, валявшиеся возле пишущей машинки: когда это он успел начать фантастический рассказ? Да и зачем? Порвал написанное, и ему стало легче. Всё же нужно привыкать к компьютерной клаве.
За окном в жёстком свете фонаря дождь хлестал по акации, сбивая остатки отчаян-но цеплявшейся за ветви листвы. Кравец внезапно почувствовал уверенность, что будет в жизни ещё что-то необычное и хорошее, обязательно будет, и ростки этого уже сейчас есть в нём самом. Он посмотрел на отчуждённо уткнувшуюся в телевизор жену, в послед-нее время часто обделяемую его вниманием. Принёс из холодильника бутылку шампан-ского и два фужера.
– Чего это ты удумал? – вопросительно изогнула подведённую бровь Катя, сразу потеряв интерес к действию на экране. На её довольно симпатичном лице не осталось ни следа давешнего усталого выражения, даже кожа моментально разгладилась. Кравец по-думал, а, может, им и не понадобится этот «кондиционер эмоций»?
– А давай-ка, Катюнь, отметим моё возвращение! Ты же меня поддержишь?
– Подожди…  – Миг и рядом с бутылкой появилась нераспечатанная коробка шоколадных конфет. Она его поддержала.

                1981