Под созвездием Мухи

(опыт латиноамериканской мелодрамы)

1.
Горы переполнены медью, она течёт в них, словно вода.
Так думали древние инки, так думают и сегодняшние шахтёры, живущие в Санта-Крузе и во всех окрестных посёлках, Пальпе, Чинче и даже в небольшом городишке Писко, где шахтёров раз-два и обчёлся.
Каждый городок - это оазис в пустыне Наска, наполненной горячим красноватым песком и пылью, - в полуденный час сильный ветер поднимает их к раскалённому солнцу, неся смерть любому живому существу, оказавшемуся в этом гибельном месте. Пыль забивает рот и нос, наполняет легкие, превращая их в две плотные глиняные лепешки…

Ветер внезапен и ровен.

Говорят, в пустыне Наска четыреста лет не было дождя, а может, пятьсот или шестьсот лет не было, никто же точно не знает. Да и кто может это знать наверняка, кроме Принцессы Пре-Инки, прародительницы всех людей, и самой Марии Магдалены.
Древние жители пустыни добывали воду с помощью огромных чаш, - ночью влага конденсируется на холодной каменной поверхности, пока бог солнца Инти удаляется по своим делам за окрестные горы, оставляя затерянные в песках поселения наедине со своими думами.
Теперь это каменные развалины, это Пердида Сити. Каменные лежанки еще хранят тепло своих хозяев, истёртые выемки их тел, голов… еще слышны по ночам крики народившихся младенцев…
Для того, чтобы сохранить и расширить оазисы, нужна вода, а найти её нелегко, и залегает вода гораздо глубже, чем медь, метрах на пятидесяти или даже ста пятидесяти.

Тысячелетнее дерево Милленарио имеет пять гигантских стволов, лежащих на земле. Их может посчитать каждый, но никому не известно, с какой глубины корень этого дерева поднимает воду.
А человек слабее дерева.
Рыхлая песчаная моласса наполнена гигантскими валунами и может в любой момент осыпаться, деревянная крепь или жидкое стекло не надёжны и стоят немалых денег.
Впрочем, никто же не заставляет людей жить здесь, никто не принуждает добывать медь и воду, или ценное гуано, чтобы потом продать их, и наплодить несчастных детей, остающихся до смерти внутри этого бесконечного круговорота. Их жизнь похожа на морщинистое лицо седого в сорок лет шахтёра.
Почему люди просят у Бога достатка и спасения, молятся в засыпанных песком часовнях, не догадываясь, что спасение находится в их собственных руках? А достаток не самое главное в человеческой жизни?

Элиасу так рассказывал его отец, а отцу – его отец, и так было много поколений, и все они были шахтёрами. И Элиасу уже шестнадцать лет, он крепкий парень, и он может работать в шахте, он может называть себя гордым именем Минеро.
Так эта дьявольская профессия звучит по-испански.
Дед и отец Элиаса закончили свой путь под землёй, в шахте. Да и можно ли назвать шахтой узкую штольню, больше напоминающую нору койота. Но они знали, куда и зачем шли, потому что настоящему мужчине в этой пустыне больше нечем заняться.
Мать Элиаса получила страховку и уехала, купив крохотный домик на окраине столицы.

…Лаз был узкий, кошачий, с трудом прошли в него лопата и кирка с короткой ручкой, связанные бечёвкой, а вот голова в каске с шахтерским фонарём едва не застряла. Мешок с динамитом пришлось сделать плоским. Элиас уже знал, что взрывчатка, взрыватели и запальный шнур безопасны, если ты общаешься с ними поодиночке.
Заряды нужно было заложить там, где горная порода имела трещиноватость, и можно было забить клин, а если трещина ещё и расширялась, то это и было то место, где заряд мог сработать.
Через одиннадцать метров должна была начаться жила, медная руда с большой примесью гематита. Скорее, наоборот, - гематитовая жила с тридцатью процентами медных вкраплений, и чтобы поднять, оторвать от земли небольшую глыбу такой породы, нужно было приложить немалые усилия.

Или сказать два волшебных слова, вот они: Viva Per;!

Массив Орто-Триадес, находящийся в отрогах Западной Кордильеры, был насыщен кварцевыми и гематитовыми жилами, содержащими спрятанную в них медь, и Элиас со знанием дела выбирал точки, куда заложить взрывчатку.
Он включил аккумуляторный фонарь, пора закладывать динамит.
Пара чёрных скорпионов вразвалочку перебежала световой круг.
- Мне жаль вас, - сказал Элиас скорпионам, - но ничего не поделаешь, у каждого своя судьба.
Воздуху в норе было мало, и грудь юноши непроизвольно поднималась и опускалась.
Закладывая динамит, Элиас думал о Синтии. Они уже договорились о свадьбе, назначив её на осень, на празднование Фестиваля дель Горбанзо, и чтобы сыграть свадьбу, нужно было докопаться до медной жилы, раздробить её на мелкие кусочки с помощью взрывчатки, потом вытащить, поднять на поверхность. И ещё произвести кучу серьёзных действий, которые по отдельности не имели никакого смысла, только так, одно за другим, и первым номером стояло наличие руды.
А чтобы перевезти её потом на пункт приёма, надо договориться с Китаёзой, соседом, у которого есть пикап, и если очень повезёт, уговорить приёмщика дать немного денег в долг, чтобы расплатиться за динамит и пикап. Тогда свадьба получится весёлой и запомнится надолго друзьям и соседям.
Может быть, денег хватит, чтобы купить подарок матери, думал Элиас, пусть и она порадуется за сына.

Но главное, конечно, чтобы свадьба понравилась невесте, для этого нужно пригласить духовой оркестр, как это бывает у всех, и тогда они с Синтией станцуют свою свадебную маринеру, la Danza del Per;.
Элиас блаженно зажмурился, потом открыл глаза и снова увидел притаившихся скорпионов.
- Ну, ладно, пошли со мной, - произнёс он, - втроём же веселей.
Дотащить запальный шнур до устья норы оказалось довольно просто, а вот поджечь шнур Элиас не успел, потому что штольню сильно тряхнуло, и он сначала подумал, что взрыв произошёл раньше времени, хотя произойти сам по себе он никак не мог.
К тому же воздух не пахнул тухлыми яйцами, как бывает после отпала, а земля затряслась с невероятной силой и стала растекаться, словно вода, пуская острые фонтанчики пыли. Элиас поплыл в песчаных струях, не в силах подняться на ноги. Окрестные горы двоились, расползались, сбрасывая с себя эоловый песок.
«Наверно, это конец, - подумал Элиас, - конец Мира…»

Земля дрожала, словно кто-то огромный тряс её, как гигантское сито, срывая со скал камни размером с дом и сбрасывая их вниз вместе с висячими дюнами, поднимая в воздух каменные обломки и тучи пыли. Элиас слышал, как вокруг него по кругу катились десятки мятых железных бочек, громыхая на ухабах, со звоном и лязгом стукаясь друг об друга.
Не коварная ли Пача Мама гонит свою колесницу, пытаясь навредить людям за неуважение к ней? Три грациозные ламы запряжены в громыхающую колесницу, железный скрежет и снопы искр сопровождают ее неотвратимое движение. Длинные черные волосы Пача Мамы развеваются на ветру, закрывая тенью оазисы людского обитания.
«Чем я провинился перед тобой, Мать-Земля?», - думал он и очень боялся, что грунт утечёт из-под его ног в открывшиеся трещины и утащит его за собой.
Элиас попытался встать с четверенек, но земная дрожь сбила с ног, и он опять вцепился в песок, струйками уходивший между пальцами, в правой руке так и остался обрывок запального шнура.

Железный лязг прекратился, но поверхность продолжала конвульсивно вздрагивать, как умирающее животное. Однако, Элиас смог подняться на ноги и оглядеться.
Его горная выработка, медная штольня, была уничтожена, месячная работа и взрывчатка пропали зря. Радовало одно, - он успел выбраться из ловушки, отделался мелкими ссадинами и ушибами, и он снова подумал о Синтии и свадьбе, только теперь как о чём-то далёком и несбыточном.
«И скорпионы тоже погибли», - грустно подумал он.


2.
Синтия знала о последствиях землетрясения всё, поскольку работала на местной радиостанции народного радио «El Pueblo 93.3 FM», и кидала сейчас в растревоженный эфир последние сводки комиссии по землетрясениям.
Эпицентров было два, магнитуда в каждом достигала восьми баллов, что само по себе было достаточно, чтобы уничтожить жилые посёлки в пыль. Эпицентры, правда, располагались в океане, в тридцати километрах от побережья, но наложившись друг на друга, усилились до восьми с половиной.

По сообщениям правительства число погибших и пропавших без вести непрерывно росло и через четыре часа достигло шестиста пятидесяти двух, и по всей видимости, это было только начало, толчки продолжались, стихия с тупым упорством ломала земную кору вдоль тихоокеанского побережья.
Цунами, океанская волна высотой в двадцать пять метров, зародившаяся там, в океане, снесла на прибрежной суше несколько сотен китайских курятников.
Синтия невесело подумала, что теперь кур не надо будет солить.
В столице ожидалась вторая волна ещё большей нешуточной силы, и люди в панике покидали жилые дома, к утру ввели чрезвычайное положение и комендантский час.
Президенто Валентино обратился к народу с призывом набраться терпения и выдержки, но жуткие последствия продолжались.

Из Чинчи пришло сообщение, что упало две высоковольтные опоры панамериканской электрической линии, оборвав провода и погрузив южную часть страны в темноту.
Но самое страшное произошло в маленьком городишке Писко, там вывалилась саманная стена муниципальной тюрьмы, и шестьсот заключённых убежали в ночь.
Страх расползался по Южной зоне со скоростью звука.
Транспортное движение по Панамериканскому шоссе «Carretera Panamericano» было приостановлено в связи с разрушением мостов и частичным повреждением дорожного полотна: зияющая трещина разбила его вдоль осевой линии, обе полосы сморщило в пологие складки, а нависающие скалы ссыпались на поломанный асфальт, волонтёры приступили к разбору завалов, откатывая камни на обочины.
Колонны пожарников, бомберос, гремя амуницией, вступали в ночные притихшие города, словно легионеры Конкисты, грозные и неотвратимые. В банках и больницах стрекотали дизель генераторы, давая слабое освещение близлежащим развалинам, всё остальное погрузилось в кромешную тьму, там визжали полицейские сирены, слышались пистолетные хлопки и автоматные очереди, - это карабинеры наводили порядок в Южной зоне, погрузившейся во мрак, борясь с мародёрами и сбежавшими преступниками.

С рассветом каждый житель страны смог убедиться, что произошло нечто ужасное. Синтия взволнованно повторяла в эфир сообщения правительства об образовании временных палаточных лагерей для пострадавших. Строительная техника расчищала улицы и готовила площадки под палатки и пункты питания и водоснабжения, расчищала, но не справлялась. Голодные измученные люди бросались к каждой машине, подъезжавшей к лагерям, требуя воды и пищи.
Были избиты два репортёра, приблизившиеся к палаткам.
Кварталы бедняков в поселениях и городах Южной зоны превратились в кучи битого глиняного кирпича, выжившие копались в развалинах в поисках тел погибших.
В столицу провинции город Ику прибыла передвижная поликлиника на десяти огромных автобусах. Люди шли за водой к бензоколонкам и становились в километровые очереди с ведрами и бутылями, многие катили деревянные бочонки на двухколёсных повозках.
На юг ехали тяжело гружёные автомобили с иностранными номерами, вплоть до европейских, везли одежду, продукты, другую гуманитарную помощь.
Над всем этим трепетал на ветру красно-белый государственный флаг страны.

- Viva Per;! – сказала Синтия осипшим голосом, касаясь микрофона губами, и плача уткнулась в носовой платок.
Сквозь шорох эфира послышался далекий почти детский голосок:
- С Тихого океана к берегам Перу и Чили надвигается гигантское скопление бабочек «адмирал».
«Пресвятая Дева, - подумала она, - еще и бабочки эти… Элиас утром собирался в горы, на шахту, а от него до сих пор нет никаких вестей… какие бабочки?.. наверное, мир просто сошел с ума…»

3.
Элиасу повезло.
Он просто глазам не поверил, когда увидел соседский пикап и самого соседа за рулём, раскосого, с хвостиком из чёрных прямых волос и сигарой в зубах. Китаёза тоже жил один, рудой не занимался, подрабатывал на перевозках. Не так уж они были близки, так, ола-ола, привет-привет. Поговаривали, что он связан с мафией, и карабинеры приезжали за ним не раз, не два, но отпускали: прямых доказательств не было, на то она и мафия.
Но Элиасу было всё равно, что говорят про соседа, - у каждого свои тайны и свои медные норы.

- Ола, приятель! – крикнул Китаёза. – Еду со скотобойни, смотрю, кто-то возится на участке моего соседа! О, так это сам Элиас! – балагурил он. - Полезай быстрее в машину, пока Пача Мама не вспомнила про нас!
Погромыхивая разболтанной подвеской, пикап спустился с рудного Орто-Триадеса по сухому руслу Кауче-Секо, мчась со скоростью сорока миль в час, объезжая провалы и гигантские глыбы упавшей породы. Ветер закручивал поднимавшуюся за ним пыль в огромный рыжий столб, который иногда накрывал машину, и тогда Китаёза резко тормозил, а Элиас закрывал глаза, ожидая удара каждую секунду.
- Viva Per;! – в азарте кричал Китаёза.
Элиас молился Деве Марии, полулёжа на соседнем сидении, и благодарил Её за столь счастливое стечение обстоятельств. Что ж, мало ли чудес на свете! Вот, Святая Мария помогла и ему.
В спешке он так и не спросил соседа, как тот оказался в горах на тупиковой дороге.

…Китаёза сидел на одном из двух пластмассовых стульев в жилище Элиаса, а сам хозяин, завернувшись в мокрую простыню и постанывая, лежал на травяном матрасе, брошенном на неровный глиняный пол.
Собранное из сырых кирпичей строение, чудом устоявшее в землетрясении, имело три крошечных помещения с дверными проёмами, забранными цветными занавесками, на земляном полу стоял в добавление к стульям белый пластмассовый стол. Входная дверь была стеклянной, наружная кованая решётка казалась скорее видимостью защиты, но проём был тщательно занавешен красной кечуанской тряпкой.
- Видишь, друг, не только у тебя всё плохо, - говорил Китаёза, хитро прищурившись, – у Кэтча тоже завалило нору. А была это не просто нора, а целая богатая штольня, там даже свет был, и длина триста метров. Ты когда-нибудь видел штольню в триста метров! А сколько там было руды! Позавчера перфорадисты бурили в той чёртовой норе дырки под взрывчатку, и той же ночью вывезли оттуда четыре тонны руды!
Он даже завыл по-шакальи от негодования.
- Ты представляешь, Эл! Украсть четыре тонны! Порезали бочки, и на этих волокушах дотащили медяху до Панамерикано, представляешь?
- Сволочи, - сказал Элиас, - зря Кэтч дал им работу.
- Кэтч индеец, кечуа, он верит в богов, он добрый, - уклончиво сказал Китаёза.
- А ты, - спросил Элиас, - ты веришь в Бога?
_ В Бога? Зачем? Ваш бог слаб, потому что добр. И нигде не видно его следов, он невидим и ничего не даёт человеку. Другое дело Пача Мама или Инти, Кука Мама, дающая нам коку.
Помолчали.
- Ладно, ты и вправду не веришь в Него.
- Этот мир, - сказал Китаёза, - уходит в иной мир, в котором живут другие боги, и так до бесконечности. Какая разница во что верить. И вот что я тебе скажу, трудоголик, - продожал Китаёза. - Чем длиннее штольня, тем больше руды, так?
- Так.
- Чем больше и честнее работаешь?
«А ты пробовал?», - подумал Элиас, но промолчал.
- Чем больше работаешь, тем меньше получаешь! - ответил за него Китаёза. - Да, да, меньше! Все эти чёртовы горы всё равно не перекопаешь, а они отнимут у тебя последние денежки своей непредсказуемостью, а потом у тебя не хватит сил и жизни, чтобы заработать хорошие деньги, - он сжал кулаки. - Вы придумали себе не очень приятную сказочку, надрываться под землёй за гроши и сдохнуть в сорок лет от силикоза, – продолжал он. – А сейчас даже богатенький Кэтч, смотри, вообще в пролёте, и собирается идти в рыбаки и ловить свою сказочную красавицу читу, рыбку, которая исполнит все его желания! Но он индеец и верит в эту чепуху, а ты?
Тут он рассмеялся, и Элиасу тоже пришлось растянуть рот в улыбке, всё-таки Китаёза спас его.
- Куда же шахтёру без удачи, - пробормотал он. - Не поймаешь, – тогда… - и он показал двумя пальцами крест.
Китаёза внимательно посмотрел на него.
- Ну вот, ты же сам и ответил на свой вопрос! Видишь, Эл, даже святой Франциск Солано не смог спасти нас от землетрясения, а что уж про безмозглую рыбу говорить! Она тем более не даст тебе ничего, кроме сказочки о счастливой жизни в медной штольне. Ведь всё зависит от твоего желания, а сейчас ты даже не знаешь, что делать дальше! Ведь так?
- Ну, так, - нехотя согласился Элиас. – Я мало что понимаю в этих твоих философских выкрутасах, - он дрожал от холода и возбуждения, а чтобы унять боль, ему пришлось вылить на простыню остатки воды, - но ты прав, надо что-то делать, за душой ни гроша, Синтия со своей радиостанции не вылезает, и я целыми днями рою эти проклятые норы, я уже забыл, как у неё волосы пахнут, - закончил он.
- Знаешь, дружище, не грусти и не раскисай, - подобрел сосед, - к утру будь готов, кое-что я всё-таки придумал, не будь я Китаёза, потомок идальго Диего Альмагро.

4.
Панамериканская асфальтированная дорога пересекает пустыню Наска в меридиональном направлении, нанизывая оазисы, как куски мяса на шампур.
Барханы, пересыпаемые ветром, перекатываются через шоссе вместе с шарами «перекати-поля», словно живые существа, и двигаются в сторону океана, на запад, преодолевая каменистые гряды и высохшие русла. Их движение постоянно и ровно, не с чем сравнить эту неотвратимость и упорство, с которыми песчинки преодолевают каждый следующий дюйм.

Две тысячи лет или больше люди жили здесь, на берегах полноводных рек, ловили рыбу, пасли скот и возделывали поля на плодородных пойменных почвах. И сейчас в безводных речных долинах можно найти черепки глиняных сосудов и наконечники доисторических стрел и дротиков.
Тысячелетнее дерево Милленарио напоминает своими пятью огромными стволами о чудодейственной силе воды, и только, но не открывает духовную тайну поколений, откуда черпались силы для выживания, не только же от солнца и воды.
Полоса, стометровая полоса наезженной по песку старой дороги, шла параллельно новой, асфальтированной, и была обозначена двумя рядами валунов. Много лет назад здесь была построена часовня Санта-Круз и украшена гирляндами бумажных цветов. Ветер уже сто лет не даёт им покоя, выцветшим и обтрепанным.
Скорее всего, Принцесса Пре-Инка, рожая новых людей, не очень заботилась о том, как они будут жить дальше, потому что Мир от начала времён управлялся богами, повелителями стихий Неба, Воды и Земли, следившими за временем посева и сбора урожая, строительством городов, ходом дневного и ночного светил, и даже звёзд, собранных в созвездия.

Мир казался незыблемым.

У людей не было ничего, кроме веры в богов. За отступление от правил боги наказывали людей землетрясениями, засухами, болезнями, нашествиями захватчиков, и всегда требовали жертвоприношений, требовали крови и неслыханных мучений плоти. Может быть, они хотели изменить, покорить человеческую сущность, убить в ней любовь и милосердие?
Странно, но на протяжении веков люди всё равно оставались прежними, - трудолюбивыми, добрыми и отзывчивыми, как при правлении Принцессы. Видимо тогда боги и решили подобраться с другой стороны…

Собранные из горбатых стволов щелястые сараи с корявой вывеской «Ore», что означает по-английски «Руда», можно было увидеть теперь в каждом посёлке.
С цивилизованного Севера к приёмным пунктам приходили за рудой огромные тягачи-рудовозы с длинными платформами, на которых металлические и капроновые сетки с медным колчеданом везли в грузовой порт Кальяо. Там сетки перегружались в трюмы других рудовозов, океанских, - перуанская медная руда продавалась на лондонской бирже не тоннами, а судами на сотни тысяч тонн.
Краска на старом пикапе Китаёзы давно сгорела на солнце, железо стало рыжим от ржавчины, сделав его неприметным на фоне красноватых холмов и барханов.
- В пустыне меня может учуять только койот! – похвастался Китаёза.
Эл и Кэтч сидели у дорожной насыпи «Carretera Panamericano» на прохладном песке. Солнце только что взошло и ещё не успело нагреть его.
- Сколько ещё ждать? – спросил Кэтч.
- Часа полтора, - ответил Китаёза.
- Тогда я посплю, Челита, худая лисичка, всю ночь мучила, - сказал Кэтч.
- Худые, они такие, - подтвердил Китаёза.
Элиас, прищурив глаза, смотрел на восход. Он не знал, что с Синтией и жива ли она, и думал, что надо, конечно же, сообщить ей, что он жив и здоров, но Китаёза выдернул его из дома час назад, ещё в темноте, и предупредил, что никто не должен знать, куда они собираются. После землетрясения карабинеры прочёсывали посёлки, останавливая все подозрительные машины, заглядывали и в рейсовые автобусы, нет ли там беглецов из Писко.
- Не грусти, Элик, до фестиваля ещё полно времени, ты успеешь заработать денег, - это пробормотал Кэтч, засыпая. – А мы уж будем с Челитой жить так, без венчания. Такая у нас получается жизнь…
- Да ладно тебе, - зевая, сказал Китаёза, - не ври себе и людям, она за тебя никогда не пойдёт, потому что ты тюфяк и неудачник.
Кэтч сделал вид, что спит, но шумное дыхание выдавало его.
- Лучше бы землетрясений не было четыреста лет, а не дождей, - Эл пересыпал из ладони в ладонь подсыхающий песок.
- Ишь чего захотел… смотри, боги накажут тебя.
- Эй, парни! – громко крикнул Китаёза. – Что это вы заныли! Посмотрите воо-он туда! Он тоже хотел жить!

У придорожных кустов видны были следы гусениц буровой установки и рядом квадратная яма с жидким стеклом, в котором плавал вздувшийся труп койота.
- Ола, бродяга! – опять заорал Китаёза, обращаясь к койоту. – Своим чистым желанием утолить жажду, ты открыл мне смысл жизни! Покойся с миром!
- Чёртов философ, - сказал Кэтч, ему стало не до сна.
- Значит, так, - серьёзным голосом сказал Китаёза, – ты, Элик, подгонишь пикап вон туда, где начинается подъём на перевал.
Он показал на съезд с шоссе.
- А мы с Кэтчем засядем вон в тех кустах.

Не прошло и часа, как на шоссе показался рудовоз. Двигался он медленно, и было в его облике что-то странное, живое и не механическое.
На подъёме рудовоз ещё больше сбавил скорость, со скрежетом переключилась передача, а над кабиной ударили две струи чёрного дыма, машина поползла вверх по дороге, рыча, как стая голодных львов.
Китаёза и Кэтч выскочили из кустов, когда гора руды, поросшая колючим кустарником, проползла мимо них.
- Мамаррачо, тупица! – прошептал Китаёза. – Как же я сразу не догадался!
Платформа рудовоза была плотно обложена колючим кустарником, называемым в народе кошачьим когтем за длинные загнутые колючки, а на корме рудовоза были привязаны несколько стволов кактуса.
Догнав рудовоз, парни попытались добраться до сеток с рудой.
Куда там, кошачий коготь есть кошачий коготь!

Водитель заметил их, посигналил и, добавив газу, повёл рудовоз дальше к перевалу.
- А ты что, не знал, как страхуются рудовозы!? – заорал на Китаёзу Кэтч. – Крюк надо было с собой взять! Зацепили бы сетку и сдёрнули, хотя бы одну!
- Да пошёл ты, каброн, раньше надо было советовать! – заорал в ответ Китаёза.
Они продолжили ругань уже в пикапе, и Элиас напряжённо следил за перепалкой.
Китаёза сунул руку под торпедо и достал что-то, завернутое в тряпку.
- Эл! – крикнул он, - гони за рудовозом! Я ему покажу сейчас, как издеваться над шахтёрами!
В руке его оказался небольшой «бульдог» с коротким стволом и красной резной рукоятью, он протянул его Кэтчу.
- На, сделай ему пиф-паф!
- Постой, - Кэтч растерянно держал револьвер в руке, - на такое мы не договаривались. Это уже совсем другая статья, разве мешок руды стоит жизни!
- Ааа, - прошипел Китаёза, - хорошо соображаешь, так почему же ты решил обменять свою драгоценную жизнь на мешок медяхи?! Потому что нору твою завалило?
Он за ствол вырвал «бульдог» у Кэтча и вложил его в руку Элиасу.
- Ну а ты, детка, способен на настоящее дело ради вашего с Синтией счастья?!
- Да отвяжись ты, - сказал Элиас, он хотел сказать «со своей Синтией», но осёкся. – Слушай, стрелять же не обязательно, можно только попугать.
- Какой ты умный, сразу нырнул в норку, - Китаёза спокойно закурил. – Правильно, Элик! У меня и патронов-то нет.
Он ухмыльнулся и передразнил Элиаса:
- Не бу-удем никого убива-ать, припугнём, и они сами всё отдадут. Вот такая у нас с вами грустная сказочка, парни.
- А если карабинеры нас прихватят!? – не унимался Кэтч.
- А вот и они, - тихо сказал Элиас. – Сейчас нас помирят.

Синий полицейский джип уже притормаживал у съезда с шоссе в ста метрах от них, проблесковые маяки беззвучно резали воздух.
Элиас хотел выйти из пикапа, но Китаёза еле слышно прошептал:
- Поднимите руки, идиоты, чтобы их было хорошо видно, и не двигайтесь.
Один карабинер стоял уже позади пикапа в напряжённой позе и держал кольт наизготовку, потом начал перемещаться к водительской двери, внимательно рассматривая сидящих.
- Вот это попали, - сказал Кэтч. – А если бы мы догнали рудовоз?!
- Взяли бы нас, тёпленьких, а то и постреляли бы, как койотов, - съязвил Китаёза, - и лежали бы мы сейчас в жидком стекле! Как музейные экспонаты, а Челита показывала бы нас за деньги, которые она отдала бы потом Синтии на свадьбу, но уже с другим!
Китаёза оскалился в улыбке.
- Сеньор! - крикнул он карабинеру, - мы несчастные минерос, чудом остались в живых! Ищем место под новую штольню!
Карабинер ослабил стойку и опустил кольт, вглядываясь внутрь пикапа.
- Можно я выйду?
- Выходи, - сказал карабинер.
Второй карабинер тоже вышел из джипа и держал руку на открытой кобуре.
Что говорил Китаёза карабинерам, Кэтч с Элиасом не слышали, но карабинеры отпустили их, и не стали досматривать пикап.
- Чудеса, - пробормотал Кэтч.
- Значит, я волшебник, - ответил Китаёза. – И теперь всё, что мы добудем, будет делиться поровну, - он засмеялся, - половину мне, половину вам.

5.
После захода солнца наступил космический мрак. В окрестностях посёлков, где когда-то светилось зарево, нельзя было рассмотреть и пальцы на вытянутой руке.
Зато можно было запрокинуть голову и увидеть, наконец, звёздное небо, а среди россыпи звёзд разглядеть главное созвездие Южного полушария – Южный Крест.
Обычно, в трудные минуты вверх смотрит тот, кто обращается к Богу.
Синтия ещё раз прослушала сообщение о нашествии красных «адмиралов» и выключила радиостанцию.
И тут раздался звонок.

- Доченька, - это был отец, - как ты? Я звонил тебе весь день, собрался уже ехать в твою глушь. Как ты? В столице твориться что-то невообразимое! Все ждут гигантскую волну! Но мы же моряки с тобой, Синти, не пристало нам бояться каких-то там волн!
«Да, конечно, - подумала Синтия, - от океанского побережья до Ики семьдесят километров, какая уж тут волна! И что такого творится в столице?»
Ей было всё равно, пусть хоть сам Супай, держатель Ада, откроет свои мерзкие подземелья для новых отступников. И пусть эти холёные тётки в крашеных париках, живущие по законам аргентинских сериалов, покупают в супермаркетах дважды или трижды солёных кур, смытых цунами… это не её жизнь! Жаль, что отец после смерти мамы слишком быстро нашёл себе женщину, молодуху, познакомился с ней в центральном универмаге! Надо же! Пусть эта фальшивая блондинка называет его «папиком», пусть этот бывший капитан дальнего плавания зачёсывает теперь остатки волос от уха до уха, чтобы прикрыть лысину!
- Как твой юный минеро? - продолжал отец, - он уже нашёл для моей дочери золотую жилу?
- Папа, мне нужно идти, - сказала она в трубку и отключила телефон, потом отключила и генератор и вышла на тёмную улицу.

Это странное сообщение о бабочках почему-то не забывалось и не давало ей покоя.
Погремела связкой ключей, закрыла дверь. Раньше она делала это с чувством исполненного долга, а сейчас напоминало бегство. Да, бегство! Её охрипший голос целые сутки звучал в эфире Южной зоны, поддерживал и ободрял население, попавшее в катастрофу. И она всё ещё была там, среди них, в хлопающих на ветру палатках и в колоннах бомберос.

Теперь же папенька так хорошо… поднял ей настроение.
А эти бабочки… вот, отец рассказывал, как встретил в океане такое скопление, бабочки, чтобы отдохнуть, облепили весь его корабль, а часть их опустилась на воду, на них уселись следующие, так их было много, и дрейфовали вместе с кораблем, который сбавил ход, и капитан приказал команде смахивать насекомых за борт, потому что они могли нарушить какие-то корабельные системы, отвечающие за безопасность.

Бабочки были настолько красивы и безопасны, что команда отказалась делать это, и гигантское судно остановилось на целых двадцать часов, пока не поднялся попутный ветер, и бабочки тут же поднялись в воздух и улетели вместе с ним.
И вот теперь они приближаются к перуанскому побережью.

Отец, конечно, всю жизнь был отчаянным моряком, и даже, наверное, хорошим капитаном, но Синтия видела отца раз в полгода, и когда он возвращался из рейса, появлялся с подарками и цветами, мама расцветала и с улыбкой слушала романтические истории о дальних странах и морских приключениях, а Синтия с детства знала, где на ночном небосклоне находится созвездие Мухи.
Так, с улыбкой, мама и ушла, глядя не на чудесные звёзды, а в больничный потолок…
Синтия вышла на улицу, там было непривычно темно, тихо и безлюдно, оставалось только смотреть на чёрное небо.

Южный крест спокойно висел над самым горизонтом, тусклый ромб, воспетый в стихах и песнях. Синтия подумала об отце, уже тепло и спокойно, - море, океан были его стихией, а мореплаватели много знают о звёздах и созвездиях. И она знала, что главное для них созвездие совсем не Южный Крест, а созвездие Мухи, находящееся чуть выше и вправо от Креста, по нему можно было определиться в океане гораздо точнее.
Муха на самом деле не нравилась ей, представлялась большой, жирной и волосатой, но муха знала, куда лететь, и показывала путь другим, а Синтия, маленькая хрупкая девочка, не знала и боялась потеряться.
«А как найти дорогу в жизни, такой сложной и непредсказуемой, не по звёздам же, - размышляла Синтия, - кругом столько людей, так почему же она, жизнь, так похожа на одиночное плавание?»

Она шагала по тёмным улицам, светя под ноги фонариком, вдоль глухих заборов и чёрных окон. Фонарный луч выхватывал из темноты вывески магазинов, сожжённые солнцем рекламные щиты, надписи «Viva Presidento Valentino!», с крыш вслед ей лаяли собаки, и это был хороший знак, - значит, Пача Мама вылила свою последнюю злобу и успокоилась.
«И зачем, зачем Элик выбрал такую опасную профессию? Через четыре года он пойдёт в армию, а пока мог бы заниматься доставкой пиццы, или пошёл бы в автосервис учеником, или… пришёл бы к ней на народное радио, у него красивый глубокий голос, а она натаскала бы его по произношению, по испанскому языку… Он совсем мальчишка, такой романтик, думает только о том, как бы устроить свадьбу, с оркестром из Пальпы или даже Ики, хочет пригласить соседей и друзей… А сколько же до Фестиваля дель Горбанзо? Оо, так всего две недели!»
Она остановилась.
«Две недели? А где же сейчас мой Элиас?»
Ответа не было, но она чувствовала, что с ним всё в порядке, что он жив и думает сейчас, конечно же, о ней, о Синтии, глазастой темноволосой девчонке в синих джинсах и зелёной рубашке «аля милитари» с тонким кожаным пояском, ах…

На соседней улице завизжала полицейская сирена, послышалось несколько глухих выстрелов, а затем визг тормозов и очередь из автомата.
Синтии пришлось бежать, - хорошо, что до квартиры оставалось всего два дома, и она благополучно вбежала в неё и закрылась на все замки.
«Внаглую мародёры в дом не полезут» - решила она.

6.
В Санта-Крузе они задержались у ворот кладбища, пропуская похоронную процессию, потом заехали на рынок и долго ходили вдоль деревянных прилавков, накрытых от солнца пластмассовой мешковиной, хлопающей и шуршащей на ветру. Китаёза кого-то искал, разговаривая с торговцами и заходя в тёмные проходы между ларьками. Народу на рынке было мало, песчаная позёмка гоняла по каменистой земле обрывки бумажной упаковки, повсюду на столбах висели поминальные венки, а возле грязной кофейни деревенский оркестр играл траурную музыку.

В ворота рынка уверенно вошли двое на гигантских ходулях, их красные блузы и колпаки трепал ветер, один бил в барабан, другой вертел в руке трещотку и что есть силы орал:
- Подайте, честные люди, на погребение невинных жертв землетрясения!
Вслед за ними семенил пёстро одетый человек и, тоже громко стуча в барабан, побежал по рыночным проходам, выкрикивая ту же фразу. Он собирал милостыню и кидал взамен пригоршню дешёвых леденцов в бумажках.
- Ну что, парни, кем вы хотите быть, - спросил, смеясь, Китаёза, - вечно грязными шахтёрами или весёлыми сборщиками подаяния? Решите для себя этот вопрос, а я вам помогу.
Оркестр у кофейни сбился и оторвал, наконец, от губ свои инструменты. Спотыкаясь и продолжая по привычке надувать щёки, музыканты церемонно удалились с рынка.


7.
Утром Синтия собралась идти на городскую площадь, где вывешивались списки погибших и пропавших без вести. Если Элиаса в списках не будет, она очень надеялась на это, оставалось ехать вечером в Санта-Круз и искать его там.
«Ну, вечером в темноте ехать страшно, это же почти сто километров, и вокруг такое творится, лучше на дневном автобусе», - решила Синтия.

Городская церковь, окружённая высоким забором, набранным из тонких металлических прутьев, была открыта, людей внутри изгороди девушка не увидела, - полукруглая кровля наполовину обрушилась, и солнечный свет легко попадал внутрь огромного зала, ярко освещая Святую Деву, которая, казалось, отвернулась от своего младенца, прикрывая его обрывком ткани, расписанной золотыми звёздами.
Церковные ворота были распахнуты, но люди, заполнившие площадь, не стремились войти внутрь, поскольку там лежала островерхая крыша колокольни, сорвавшаяся со стен и расколовшаяся на несколько обломков. Из одного обломка косо торчал позолоченный крест, нацеленный в неправдоподобно густое синее небо.
Синтия перекрестилась, зажгла свечу в пластиковом стаканчике и услышала траурные звуки духового оркестра. Люди на площади молчали и не двигались, перемещался лишь деревянный помост на плечах нескольких мужчин, поворачиваясь то вправо, то влево, чтобы чёрное, искажённое мукой лицо Иисуса в терновом венце, могли увидеть все, кто находился на площади.

Распятая фигура излучала столько боли, что горожан отпускало собственное горе, пусть ненамного и ненадолго, и они начинали хлопать в ладоши, покачиваясь в такт с качающимся помостом, благодаря Иисуса за его сострадание.
Звуки труб, пронзительно усиливаясь и слегка фальшивя, взвивались тогда над площадью, словно клубы дыма, перемешиваемые ветром, вызывая слёзы на глазах прихожан.

На крохотной городской площади, окружённой жёлтыми домами с плоскими крышами, слышалась только эта скорбная мелодия и шорох благодарных рукоплесканий.
Солнце было в зените. Окружённое радужным гало, оно бесцеремонно разглядывало находящихся внизу, словно бог Инти, остановив повозку, раздумывал, каким же ещё испытаниям подвергнуть свою паству.

8.
А со стороны посёлка Санта-Круз в сторону Ики уже мчался по шоссе «Carretera Panamericano» рыжий пикап с тремя парнями на борту.
Китаёза рулил.
Кэтч угрюмо молчал, тёмные глаза его были подёрнуты непробиваемой тенью отрешённости от мира, только бегущая вперёд дорога отражалась в них.
Элиас, прижавшись к дверце, чувствовал холод, исходивший от индейца.

Он так и не связался с Синтией, и думал сейчас о времени. Насыщенность событиями превратила прошедшие сутки с момента землетрясения в неделю или даже целый месяц, а он так ничего и не узнал о ней. Наверное, встреча их будет не из весёлых, ведь он так виноват перед ней. Он так и представил, как она берёт его за подбородок, притягивает к своему лицу, широко открывает горящие чёрные глаза и произносит сквозь зубы «ну что, мой милый, где же ты гулял столько времени, где твоя руда, где деньги на свадьбу и состоится ли она теперь, наша свадьба?! Может быть, ты разлюбил меня?»

Эл вздрогнул и проснулся.
«О Боже, как стыдно! Как я буду смотреть в лицо её отцу, достойному и уважаемому человеку! А моя мать, что скажет она?!
И мне придётся рассказать им, чем же занимался влюбленный жених последние сутки. Аа, мальчик мой, ты пытался ограбить шахтёров, скажет мама, ты пытался присвоить их труд! Похвально, сынок! Ты хочешь опозорить имя отца, воспитавшего тебя и научившего шахтерскому делу! О, какой позор!»
Элиас слышал, как в кузове пикапа громыхали крюки, которыми Кэтч собирался цеплять сетки с рудой.
- Послушай, Китаёза, - сказал он, - сегодня будет ещё один рудовоз?
- Да, мой мальчик, - расхохотался Китаёза, - сегодня будет ещё один жирный и толстый рудовоз, и мы его хорошенько пощекочем!
Лукавая рожа Китаёзы просто светилась от предвкушения добычи, и Элиас почувствовал совсем неладное.
- Что это вы задумали!

«Они едут не за рудой, - сообразил он. - Они едут грабить рейсовый автобус! А что, если Синтия, не дождавшись вестей, едет сейчас в Санта-Круз на этом долбаном автобусе, чтобы найти его, Элиаса? Синтия слишком решительная и независимая девушка, она не будет сидеть и ждать у моря погоды»
- Да ты, никак, собираешься нас покинуть, трудяга? – Китаёза, прищурив глаза, посмотрел на Элиаса. – Я же спас тебя, и теперь ты мне должен. Смотри, не прогневай Супая, он просто сожрёт тебя, он любит таких наивных юношей.
Теперь Элиас окончательно всё понял, теперь ситуацию разжевали ему, как маленькому.
- А на револьвере есть отпечатки твоих пальцев, - ласково добавил Китаёза.
Кэтч испуганно покосился на него, но ничего не сказал.
За разговором Китаёза сбавил скорость, и Элиас увидел далеко впереди солнечный блик от лобового стекла встречной машины.
«Это автобус!»

Он решительно толкнул дверцу пикапа и вывалился на асфальт. Кэтч попытался помешать ему и схватил Элиаса за рубашку, но ветхий рукав оторвался и остался у него в руке.
Элиас удачно перекатился на обочину и, перевернувшись через голову, сполз по насыпи в кювет, чувствуя, как острые каменные обломки впиваются ему в спину.
Пикап не остановился, а с рёвом рванул дальше, до автобуса оставалось всего метров триста, и Китаёза уже не мог остановиться.
Глядя вслед пикапу, Элиас в ужасе представлял только одно: залитое кровью лицо Синтии, горящий автобус, съехавший с насыпи, убитый водитель, чёрные пластиковые мешки…

9.
Синтия купила билет и вышла на привокзальную площадку, где стояли два автобуса. Один сверкал хромовой решёткой на радиаторе и выглядел весьма солидно, словно огромная стальная рыбина, на окнах покачивались зелёные шторки, а большинство пассажиров составляли иностранные туристы. Пёстрые бейсболки, тёмные очки, английская речь и, конечно, поведение, - беззаботность выдавала их. Они ехали в Наску, в горы, смотреть геоглифы древних инков.
Второй автобус через считанные минуты отбывал в Санта-Круз, это был обычный деревенский рейсовый автобус, без занавесок и мягких кресел, несколько человек сидели в нём на теневой стороне.
- Граждане Ики! – раздался откуда-то сверху громкий голос. – Землетрясение разрушило наши дома! Мой брат Эрмано пропал без вести в государственной шахте сеньора Кабальо, моя сестра Мирасабель погибла под развалинами торгового центра. Подайте на пропитание несчастным сиротам погибших шахтёров!

От угла автовокзала кукольно подёргиваясь шагали две фигуры огромного роста, ходули со стуком опускались на асфальт, барабан и трещотка вторили друг другу. За клоунами бежали сборщики денег, выкрикивая что-то и раздавая конфеты, за сборщиками увязались и бродячие собаки, виляя хвостами.
Кавалькада процедила сквозь себя людей, стоявших на площадке, собрала милостыню и исчезла.

И тут что-то живое и не имеющее различимой формы закрыло небо, затмив солнце тёмно-красным плащом. Еле слышный шорох крыльев наполнил привокзальный воздух, и все увидели, как красные с траурной каймой крылья покрывают и обезлюдевшую вдруг площадку, и городскую площадь, и обломки церкви, и продолжают падать на головы разбегающихся горожан.
Это были бабочки, обычные бабочки, прилетевшие со стороны Великого океана.
- Смотрите! Ааа! Знамение!
Только Синтия понимала, что происходит. Она оглянулась на автобус и, - о, ужас! – он уже выкатился с площади и заворачивал в сторону Панамерикано, не дождавшись её.


10.
Солнце быстро спускалось к горизонту.
Элиас выбрался на дорогу, пошёл, потом побежал навстречу автобусу.
Выстрелов не было слышно. Казалось, что перед автобусом расплавился асфальт и превратился в воду, Элиас явственно видел пенистые гребешки мелкой волны, поднимаемой ветром.

Автобус медленно пересёк шоссе, съехал с насыпи и упал набок.

Зрелище было завораживающим, отблески пламени окрасили мираж оранжевым. Элиас остановился, но действие продолжилось, просверки полицейской мигалки отражались в красноватом море, залившем пространство между ним и горящим автобусом.
Пикап стоял поперёк шоссе, и там что-то происходило. Поднятые миражом человеческие фигуры падали, вставали, передвигаясь к автобусу.

Элиас сел на остывающий асфальт и обхватил голову руками. Ему показалось, что опять началось землетрясение, и пустые бочки опять скачут вокруг него, наполняя звоном и лязгом поднебесный мир.
Нет, это были не проделки Пача Мамы, это был ветер, внезапный и ровный, раздувавший костёр над оранжевым морем, и Элиас не мог уже ничего разглядеть за красноватыми клубами поднявшейся пыли.

Нижнеудинск, май 2023