Фанерные крылья

Направление на работу Леночке второпях выдали на руки в отделе кадров. Подъёмные она получила уже в бухгалтерии пединститута. Ей предписывалось находиться на месте уже через две недели. А распределили выпускницу в одну из школ небольшого города в средней полосе намного юго-западнее Москвы. После зимнего разгрома немцев почти на окраинах столицы и перемещения фронта далеко на запад, места те представлялись теперь вполне спокойными, расположенными в глубоком тылу.
Родители ни за что не отпускали её одну, но распоряжение учебного начальства необходимо было немедленно исполнять, тем более, по военному времени. Так что мать, работник метеостанции, и отец, заслуженный животновод, имевший бронь от армии, решили ехать вместе с дочерью и добились коротких отпусков. Четвёртой в их компании стала шестнадцатилетняя сестрёнка Лидочка, закончившая девятый класс, которую не захотели оставлять дома одну в такое тревожное время. Перед самым началом войны мать сшила на неё огненно красное бархатное платье до колен, которое очень шло девушке. Черноволосая в маму, яицкую казачку, с толстой в кулак косой до пояса девушка ни за что не захотела с ним расставаться, несмотря на наступившую летнюю жару. В нём и приехала со всеми на вокзал.
Никто в институте, не говоря уже о семье Лены, понятия не имел, что место распределения уже захвачено после упорных боёв прорвавшимися немецкими частями. Подробностей отступления в сводках Совинформбюро, читаемых по радио мощным голосом диктора Юрия Левитана, не приводилось во избежание пораженческих настроений и  ненужной паники среди населения.
Сдвоенный паровоз-трудяга, пыхтя рабочей трубой, бодро потянул переполненный пассажирский состав навстречу неизвестности.
За несколько часов непривычной вагонной тесноты семья выпускницы успела разок перекусить захваченными из дома припасами до того, как впереди послышались взрывы и сверху накрыл выматывающий душу гул моторов.
Поезд резко остановился под бесконечный надрыв паровозного гудка, люди и вещи посыпались с верхних полок.
– Выходим! Выходим! Быстро! – истошно заорали разные голоса по вагону и понеслись дальше и дальше, чтобы тут же вернуться назад.
Люди выпрыгивали в открываемые окна, скатывались вниз с подножек вагонов, с криками торопились убежать подальше от поезда. Одна, затем следом вторая бомба угодили точно в первый из паровозов, тут же выбросившим за разрывом белое облако пара, сменившееся густым угольно-чёрным дымом, потянувшимся за убегающими, обгоняя их  пронзительно едким запахом гари.
Лена, Лидочка и родители старались держаться на бегу вместе, но непрекращающийся вой пикирующих самолётов и пулемётная трескотня заставили увеличить промежутки между собой. Ни тени, никакого укрытия на километры вокруг, даже небо без единого облачка. Немецкие лётчики снижались до высоты одного-двух деревьев и на бреющем полёте поливали свинцом разбегавшихся пассажиров разбомбленного поезда. Скалящиеся белозубыми улыбками лица ясно различались за колпаками кабин. Достать их сейчас запросто можно было из обыкновенной винтовки, да вот беда – переполненный эшелон состоял из одних гражданских. Так что фашисты чувствовали свою полную безнаказанность. Несомненно, охота за мельтешащими внизу в ужасе недочеловеками представлялась им весёлой и увлекательной игрой.
Многие успели сообразить, что бегущая фигура гораздо более удобная и привлекательная цель для немецких пулемётов, и это спасло немало жизней. По примеру других Лена и Лида вслед за родителями упали, изо всех сил вжимаясь в колючую ещё не до конца выжженную летним солнцем траву. Но платье Лидочки цвета тюльпанов, расцветавших каждую весну в здешней степи, оказалось сейчас самым ярким пятном, которое невозможно не заметить с самолёта. Очередь прошила навылет её спину в нескольких местах, моментально излившаяся из выходных отверстий вся кровь  молодой девушки казалась незаметной на фоне материи, только быстро намокшее красное платье выглядело теперь сильно потемневшим.
То ли досыта наигравшись, то ли решив поберечь оставшееся горючее, немцы вскоре улетели. При виде неподвижной Лидочки мать с криком ужаса метнулась к ней и, называя по имени, осторожно перевернула тело на спину. Ненаглядные совсем недавно искрившиеся жизнью глаза доченьки невидяще смотрели в равнодушную бледно-голубую пустоту над головами.
Они неподвижно просидели возле убитой несколько часов, все слёзы оказались выплаканы в первые минуты, а вокруг по степи валялись десятки, если не сотни пассажиров с дотла сгоревшего эшелона. И только остановившийся неподалёку деревянный пикап с несколькими молодыми ребятами в лётной форме вернул их к реальности. Лётчики приехали посмотреть на место бомбёжки и оказать посильную помощь выжившим. Только все способные передвигаться давно покинули страшное место, тем же, кто остался лежать, спасение уже опоздало. Летуны уговорили Ленину семью погрузить тело Лиды в кузов и отвезли в расположение своей части за несколько десятков километров от железной дороги.
И в пути, и потом после прибытия на место буквально «с неба свалившиеся» спутники ненавязчиво старались выказать гражданским сочувствие и поддержку. Они же выпросили у хозяйственника фанеры и досок, сколотили гроб, вырыли неподалёку могилу, в которую опустили Лиду в присутствии нескольких старших по чину. Торжественно сопроводили её скромным салютом – боевые патроны требовалось беречь для врага. После армейская фляжка со спиртом пошла по рукам, и Лене пришлось впервые в жизни сделать вслед за всеми обжигающий глоток. Вопреки правилам на могиле сразу установили деревянный памятник, увенчанный пропеллером самолёта. И здешний умелец каллиграфическим почерком проставил на нём имя-фамилию и даты рождения-смерти.
Всё вооружение  маленькой лётной части составляли два с половиной или три десятка знакомых Лене по занятиям в аэроклубе ОСОАВИАХИМ-ДОСААФ кукурузника под маскировочной сеткой. И хотя она тогда даже отважно прыгала с парашютной вышки, настоящего названия самолётика с обшитыми перкалевым полотном фанерными крыльями так и не узнала. Для взлёта и посадки этих неприхотливых машин хватало пятнадцати метров грунтовой полосы. Все здешние лётчики, молодые ребята оказались её ровесниками или немного младше, восемнадцатого – двадцать второго года рождения, все прошли ускоренное начальное обучение в авиационных школах на базе таких аэроклубов.
Лене с родителями освободили саманную мазанку с несколькими лежаками. Никто не собирался немедленно отправлять их прочь, да и вряд ли такое было сейчас возможно. Однако, прежде всего их накормили горячим борщом с кашей, напоили чёрным калмыцким чаем без молока. Привозную воду из баков приходилось строго экономить. В перерыве между вылетами один из парней нарисовал удачно припасёнными масляными красками портрет Лиды с сохранившейся у матери недавней фотокарточки. Вышло очень похоже, настолько, что родители и Лена не смогли смотреть на цветное изображение, дышащее жизнью, без слёз. Очевидно, каждый из юных летунов имел какие-то нераскрытые пока способности, на которых война, возможно, уже поставила крест, как и на жизнях обладателей.
По несколько раз в день эти вовсе не грозные самолётики со сдвоенными явно непрочными с виду крыльями улетали группами на бомбёжку рвавшихся к Волге немецких частей. Здравый смысл диктовал использовать их исключительно для ночных налётов, что и применялось потом довольно успешно на других участках и фронтах. Но сейчас о здравом смысле никто не думал. Нужно было остановить врага любой ценой. Зачастую возвращались без одного, а то и без двух участников.
– Эх, мне бы настоящую машину, как у немцев,  вместо этой долбанной этажерки! – как-то вырвалось в сердцах при Лене у одного из только что потерявших на вылете товарища.
Проходивших ускоренную лётную подготовку на таких же кукурузниках не обучали фигурам высшего пилотажа. Взлетел, отбомбился, и «делай ноги», чтобы поскорее сесть в расположении своих до нового вылета – вот и вся недолга. Да и парашютов они зачастую  с собой не брали, не могло спасательное средство пригодиться на такой малой высоте, а бипланы с фанерными крыльями при воспламенении сгорали вмиг подобно вспыхнувшим спичкам. Но и тут имелись свои продиктованные войной особенности. Немецкие зенитки не успевали среагировать на лёгкие низко летавшие бомбардировщики. Даже при свете дня скоростные немецкие истребители часто промахивались, как нетерпеливые коршуны, кидающиеся на слишком медленных и мелких к тому же цыплят. А те успевали отбомбиться точно по целям прихваченным для того запасом на грани допустимого веса.
 Никто за эти несколько дней пребывания гражданских в части не пытался нагло приставать к Лене, все с уважением относились к ней и её родителям, искренно сочувствуя  их невосполнимой потере. У каждого имелись свои сёстры, матери, невесты… Лена перезнакомилась почти со всем составом, её записную книжку испещрили адреса и фамилии новых друзей, как и ни один из них не остался без её личных данных.
На третий или четвёртый день подвернулась бортовая машина в областной центр, из которого они отправились в злосчастное путешествие. Все свободные от полётов, как один, вышли провожать. Но какая-то грустная обречённость незримо висела между ними в воздухе, и Лена не пыталась скрыть навернувшихся на глаза слёз.
Вместо работы учительницей ей вскоре пришлось устроиться на долгие два года санитаркой во фронтовой госпиталь. Ни она, ни её родители уже никогда не узнали, что через неделю после отъезда эскадрилья немецких бомбардировщиков случайно наткнулась на малый степной аэродром, с которого «русиш фанер» успели нанести достаточный урон прущим на Сталинград колоннам захватчиков.