Непредвиденные обстоятельства

Прослушать весь роман в прочтении автора можно на моём телеграм канале, пройдя по ссылке

https://t.me/arkparan/302

***

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОЛЬГА


Я сидел за рабочим столом и разбирался в схемах, когда в комнату вошёл Махов. Он приблизился, помолчал какое-то время, дымя папиросой, потом положил руку  мне на плечо и сказал, как объявил приговор:
- Пора.
- Что? Лететь?
- Лететь, дружище, лететь.

   «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит —
   Летят за днями дни, и каждый час уносит
   Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
   Предполагаем жить, и глядь — как раз умрем.
   На свете счастья нет, но есть покой и воля.
   Давно завидная мечтается мне доля —
   Давно, усталый раб, замыслил я побег
   В обитель дальную трудов и чистых нег.»

Понимаю, что «покоя сердце просит», но — лететь тебе «в обитель дальную трудов и чистых нег...»
Махов вынул изо рта догоревшую папиросу, размял в пепельнице, сел на рядом стоящий стул, вытащил из пачки новую, закурил, глубоко затянулся и продолжил.
- История, значит, такая. Приборы где-то затерялись. То ли в Байките, то ли в Туре, то ли ещё где... Значит, надо ехать и искать. Буровая вот-вот готова будет, а мы, как эти...
- Как кто?
- Ну как эти, которые …  которые в проруби... Все, понимаешь, в белом, а мы...
- Так, ясно. Дальше можешь не продолжать. И когда же лететь?
- Да хоть сегодня.
- А нельзя через пару деньков? Всё ж такое событие - Олимпийские игры. Обидно будет не посмотреть хотя бы открытие.
- Договорились. Смотришь открытие и — вперёд полным ходом. Командировку я тебе выписал. Держи. Можешь зайти в бухгалтерию и получить аванец. Первым делом   — в Красноярск. Зайдёшь в управление. Постараешься выяснить что-нибудь. Не получится — дуешь в Тасеево. Через Канск. Там — партия. В ней получишь свежую информацию. Ну а дальше — по ситуации.
- Что же мне и на Таймыр лететь?
- Ну, до Таймыра, думаю, дело не дойдёт. А вот в Туруханск или Туру слетать, видимо, придётся. Короче, будешь разбираться на месте. Всё, пока, - Махов протянул мне свою  ладонь. - Кстати, когда открытие Олимпиады?
- Послезавтра.
- Отлично, значит, сразу после открытия и лети, - он выпустил в меня плотную струю папиросного дыма и покинул комнату.

Я тупо уставился на схемы. Хорошенькое дело — лети. А куда лететь? Красноярский край большой. И за месяц не объедешь. Особенно в июле, в сезон отпусков, когда билетов ни в один конец нет. Ладно, лететь так лететь, но это будет через два дня. Зато завтра я «рву» в пансионат на Клязьму, встречаюсь с друзьями, смотрю по телеку открытие и  улетаю.
Сложив схемы и выключив аппаратуру, я закрыл лабораторию, попрощался с ней на месяц и поехал в бухгалтерию за деньгами, а затем в кассы аэрофлота.

Как и следовало ожидать, билетов не было на несколько недель вперёд. Я стоял около кассового окошка, размышляя, как быть, уж очень не хотелось трястись в поезде, когда неожиданно раздался голос кассирши.
- Молодой человек.
Я обернулся.
- Ну да, вы-вы. Вам же Красноярск нужен?
- Мне.
- Вот тут только что выскочил один билетик на послезавтра на ночь. Будете брать?
Это значит открытие Олимпиады — по боку, да и от друзей придётся пораньше уехать. «Эх ребята... всё не так... Всё не так, ребята!»
- Буду, - огорчённо ответил я, догадываясь, как неожиданно при полном отсутствии «выскакивают» билетики, и достал паспорт.
- Чем же вы так недовольны? -  сверкнув глазками, сморщила личико кассирша.
- Олимпиаду хотел посмотреть. Как раз открытие будет.
- Это какую такую Олимпиаду? - дама была явно не в курсе.
- Да вы что? Первые Олимпийские игры в Москве. Может статься и последние.
- Что ещё за Олимпийские игры? Сроду не слыхивала.
Я понял - объяснять что-либо бесполезно, расплатился, взял билет и отошёл от окошка.
- А поблагодарить?
Дама была, видать, не из робких.
- Подставляй щёчку — чмокну так и быть. Или чего погорячей желаете?
Кассирша явно не была готова к подобному ответу. Она-то хотела денег. Что я, не понял? Но платить этой крашеной, ничего не слышавшей про Олимпийские игры в Москве, у меня не было никакого желания. Как, впрочем, и целовать её напудренную щёку, а тем более - "погорячей".
- Пошляк, - услышал я злобное шипение за спиной, что меня, впрочем, мало тронуло. Я уже думал о Клязьме и предстоящей поездке.

На следующей день я прямо с утра собрал рюкзак и рванул в пансионат. Впереди были два почти свободных дня, если не считать, что завтра ближе к вечеру я должен покинуть весёлую компанию  и добираться сначала до Москвы, а потом дальше — в Домодедово, откуда в одиннадцать ночи уходил  магаданский борт с посадкой в Красноярске. Ох уж  эти ночные рейсы. Всего себя перебаламутишь, издёргаешься да ещё, не дай Бог, задержка случится.  Значит, ночевать в порту, а это, даже для меня, давно и к разному привыкшему, дело — мало приятное.
Но сегодня и ползавтрашнего дня я шикую среди друзей, пристроившихся подрабатывать в пансионате художниками и уже несколько лет пользующихся предоставленной пусть небольшой, но персональной комнатой и бесплатным питанием в пансионатском ресторане, от которого и всем гостям  перепадало. Словом — благодать.

Погода стояла отличная: на небе — ни облачка. И с утра ещё не так сильно ощущался июльский зной. В предвкушении радостных событий я доехал до конечной станции метро и там пересел на автобус, идущий в пансионат. Народу в автобусе было немного, и потому, осмотревшись, я выбрал место рядом с симпатичной шатенкой.
- Не возражаете? - спросил я и, не услышав ответа, скинул рюкзак и плюхнулся на свободное кресло. - Куда путь держим? -  я  попытался завязать  разговор.
Соседка презрительно  окинула меня взглядом и отвернулась к окну.
- Ага, барышня молчит. Одно из двух: или она — глухо-немая, или — иностранка, стало быть, по-русски не понимает. Так, переходим на английский. Хау ду ю... вот, чёрт, дальше забыл. Вы не подскажете, как дальше? Совсем запамятовал, чему в школе учили. Ээээ...
- Ду, - не вытерпела барышня.
- Что — ду? Кто кого  и куда — ду? - не отставал я, помня старый, хорошо проверенный способ - при знакомстве нести любую околесицу, только не замолкать.
- Ну вы же спросили, как дальше, вот я и говорю — ду. Хау ду ю ду?
- Вот если бы вы ещё сказали, что эти таинственные слова означают, цены бы вам не было.
Барышня посмотрела на меня как на полного идиота и ответила:
- Как поживаете, типа.
- Извините, какого типа?
- Нет никакого типа. Говорится так — типа.
- А... Говорится так — типа. А как без этого самого типа будет? - продолжал я придуриваться.
- С типом и без типа будет одинаково — как поживаете, типа... Вот видите... - барышня улыбнулась. - Привязалось. Из-за вас всё.
- Почему из-за меня?
- Пристали потому что: типа — не типа... Запутали.
Я  понял, что лёд немного подтаял, и потому решил представиться.
- Вообще-то меня зовут Петя, типа, а на самом деле — Олег. А вас? Можно и без посторонних.
- Ладно, - громко рассмеялась и тут же необычайно похорошела барышня. - Ольга меня зовут.
- Так мы с вами тёзки. От «вещих», стало быть, предков произошли.
- Вы — возможно. Что-то неандертальское проглядывается. А я так от весьма симпатичных папы с мамой и других весьма почитаемых предков.
- Тогда, извините, - нескромный вопрос. Почему Ольга?
- А почему Олег?
- Я же сказал — в честь «вещего».
- А меня - в честь бабушки-красавицы.
- Теперь понимаю, в кого вы такая красивая.
Ольга немного смутилась, но, видимо, мой комплимент ей был приятен, и она продолжила:
- Бабушка была очень красивая. Она — из Польши. Говорила на нескольких языках и играла на разных музыкальных инструментах...
- И на мужских сердцах, - не удержавшись, вставил я.
- Да, вы правы. За ней многие ухаживали. Но предана всегда была одному человеку. Она — из старинного рода Домбровских, слышали, наверное.
- Тот самый, который с Гарибальди и Парижской коммуной?
- Тот самый, - Ольга была удивлена моим познаниям. - Откуда знаете?
- Читал когда-то... в далёком детстве, - бодро ответил я, хотя ничего подобного никогда не читал. - К кому вы едете, если не секрет, конечно? - я перевёл разговор на более интересующую меня тему.
- Ни к кому. Просто позагарать, поплавать. Вон погода какая замечательная. У меня ещё неделя отпуска.
Неделя отпуска, целая неделя отпуска, а я должен улетать... Как мне стало обидно. Вечно так. Встречу интересную барышню, так обязательно что-то случается. Вот и сейчас улетать надо. А впрочем, это всё — завтра. Но есть же сегодня.
- У меня предложение. Завтра я должен улетать к чёрту на рога, но сегодня еду к друзьям. Они работают в пансионате. Составьте компанию. Не понравится, всегда можно уйти. Как?
Ольга задумалась...
- А почему, собственно, — нет. Всё равно одна. Кем ваши друзья работают?
- Художники они. Росписи для пансионата делают. Уже несколько лет. Ну и плакатики заодно, типа... - тут я запнулся и взглянул на Ольгу.
- Да, ладно... Типа, так типа, - и мы оба рассмеялись.

За разговором время незаметно пролетело, и автобус, миновав берёзовую рощу, остановился у ворот пансионата. Я поднял рюкзак, взял сумку соседки и, выйдя первым, подал Ольге руку. Её рука мягко и доверчиво опустилась в мою ладонь. Около меня оказалась высокая молодая красивая женщина. Я чуть не присвистнул от изумления. В автобусе я разговаривал только с одной - правой половинкой лица  и, уж тем более, не видел ни фигуры, ни роста и не ног. Сейчас я разглядел всё, и у меня аж защемило где-то под ложечкой. Она была не просто красива, а необычайно хороша. Очевидно, мой немного растерянный вид озадачил Ольгу,  и потому она спросила, всё ли в порядке.
- Всё в порядке, всё в полнейшем порядке, - совладав с собой, ответил я, надел рюкзак и поднял сумку. - Ну что, пошли?
- Пошли, -  согласилась Ольга. - А куда?
- К моим друзьям, - ответил я и представил, как они сейчас обалдеют, увидев  мою новую знакомую.
Ничего, ничего, сказал я сам себе. Спокойно. Главное не дёргайся и будь собой. В конце концов, женщина сама всегда решает, хорошо ей или плохо и с кем быть.

Вместе с группой пассажиров мы прошли входные ворота, но направились не как все — на пляж, а по тропинке, ведущей к корпусам. Тропинка сначала тянулась вдоль леса, а затем свернула к одному из стоящих чуть поодаль от остальных четырёхэтажному прозрачному зданию.
- Вы, наверное, хорошо знаете  пансионат? - спросила Ольга.
- Я в нём вырос. Не буквально, конечно. Просто приезжаю сюда регулярно каждое лето, когда свободен. Тут есть несколько заливчиков, куда я ухожу и плаваю в своё удовольствие. Там мало народу и чисто. Не люблю большие скопления людей. Я, вообще, человек уединённый.
- Уединённый? Почему?
- Мне так много приходится мотаться по стране и встречаться с таким количеством народа, что  хочется тишины. Хотя, честно говоря, у меня, зачастую, дома — ну просто проходной двор. Приятели приезжают со всего Союза. И не потому, что дружим, а остановиться негде. Вот они ко мне и идут. Знают, что никогда не откажу в гостеприимстве. Это у меня правило такое.
- Какое правило? - Ольга с нескрываемым интересом слушала мою болтовню.
- Правило? Ну... помогать людям,  делиться, может быть, даже последним. Такое дурацкое правило.
- Почему дурацкое? По-моему, очень верное правило. А кем вы работаете? - Ольга внимательно смотрела на меня и, казалось, изучала.
- У меня странная профессия. Я — геофизик. Нефть и газ ищу. Иногда воду. А ещё  пишу картины.
 Я не знал, говорить ли Ольге сразу о моём когда-то увлечении, переросшем в профессию, но почему-то сказал. Ещё в молодости мне казалось, что люди, узнав, что ты — художник, должны испытывать к тебе почти благоговейное отношение, понимать, что ты — не такой, как все - избранный, особенный. Но время показало, что я сильно заблуждался. Основной массе это было, что называется, «до фонаря», а многие даже сторонились, считая занятие не достойным, что ли. Впрочем, мне все эти человеческие бредни давно уже надоели. Я просто честно выполнял свои служебные обязанности, как велела совесть и профессионализм, и так же честно писал, пусть  незатейливые, но мои картины о том, что хорошо знал и любил и о чём не мог не писать. При знакомстве с новым человеком я не говорил о своей второй и, возможно, главной деятельности. Считал, что время само покажет и расскажет, что надо. Но сейчас неожиданно для себя сразу выпалил, открыл, если не тайну, то маленькую дверцу в мой мир и с опасением ожидал реакции.
- Как интересно, - сказала Ольга. - Какой вы... Значит, ездите по миру, а потом картины об этом мире пишите. Так?
- Почти так. Впрочем,  у нас ещё будет время поговорить. Возможно, и посмотреть, если захотите. Но это — потом, а пока —  пришли.
Открыв широкую стеклянную дверь, мы вошли в просторный холл и свернули в длинный, ведущий вдоль всего корпуса коридор. В конце коридора я остановился у заклеенной ярким плакатом двери и постучал. Никто не отозвался. Тогда я подёргал за  ручку и понял, что хозяев нет. Наверняка, на пляже прохлаждаются. Да и наивно было предполагать, что в такую замечательную погоду они будут сидеть в  пропахшей красками, скипидаром и лаком каморке.
- Всё ясно. Как говорится — никого нет дома. Значит, на пляже. Идём на пляж.

Вся компания расположилась в давно облюбованном, что называется, «нашем» месте - в небольшом заливе, на берегу которого, в отличие от  громадного центрального песчаного пляжа, росла мелкая шелковистая травка, подходящая к самой воде. Народу здесь было мало, и кроме моих приятелей в отдалении устроились всего несколько парочек.
Компания лежала на расстеленных казённых одеялах, подставив уже начавшему припекать солнцу свои спины. Все, как всегда, в сборе.
- Эй, граждане легко и тяжело раненные, гостей принимаете?
Мы с Ольгой встали около загарающих, и наши тени легли как раз на их разомлевшие тела.
- Кто ещё тут нам солнечные ванны принимать мешает? - раздался ворчливый голос Мишки. Он приподнял от одеяла свою большую всклокоченную голову и прикрыл глаза ладонью. - Батюшки светы.  Кого мы видим, кого мы лицезреем. Никак Николаич пожаловал да не один, а... - Мишка хотел было  что-то «брякнуть» в свойственной ему ироничной манере, но осёкся и, открыв рот, неприлично уставился на Ольгу.
- Рот закрой, тяжело раненный, - воспользовавшись паузой, вставил я. - Вот и мы. Принимайте и знакомьтесь.
- Ольга, - моя спутница протянула ладонь сначала совершенно ошалевшему Мишке, а затем другим.
- Михаил, - чуть растерявшись, произнёс обычно всегда уверенный Мишка.
- Саша, Борис, Галина, Борода, - представились остальные.
- Надолго к нам? - Мишка всё никак не мог оторвать очумевших глаз от Ольги.
- Не знаю, как Оля, а я до середины завтрашнего дня.
- Почему до середины? А Олимпиада? А открытие?
- Увы, мой друг. Без меня. Ночью самолёт.
- Куда?
- Сначала в Красноярск, а дальше не знаю. На месте будет видно.
- Жалко. Ну да что делать. А пока — располагайтесь.
Я положил сумку и рюкзак в тень под куст и стал стягивать с себя джинсы и майку.
- Вы уже купались?
- Ага. И не раз.
- Ну и как водичка?
- Блеск.
- Искупнёмся? - обратился я к Ольге, которая уже сняла с себя лёгкое платье и осталась в купальнике.
- Конечно, - сказала она, на ходу пряча свои пышные, вьющиеся, тёмно-каштановые волосы под резиновую шапочку. - Пошли.
- Пошли, - я смотрел на идущую впереди меня женщину и не мог оторваться от её идеальной фигуры: длинные изящные ноги, узкая талия, высокая грудь... Что-то, по-прежнему, не переставало щемить у меня внутри, и я уже понял, что это первые признаки влюблённости.

Она хорошо плавала: уверенно и легко. Мы поплыли к мысу, завернули за него и оказались в открытой акватории водохранилища.
- Не устали? - спросил я.
- Немного. Отдохнём чуть и обратно поплывём. Ладно?
- Если устали, можно здесь выйти. Тут берег совсем рядом.
- Нет, не хочу идти. Хочу плыть. Вы ведь меня поддержите, если что?
- Не будет, если что.  Поддержать —  моя святая обязанность, - сказал я и улыбнулся.
- Какая такая обязанность?
- Поработаю спасателем.
Я подплыл к Ольге.
- Отдохните немного. Ложитесь на спину. Раскиньте руки. И отдохните.
Ольга последовала моему совету и замерла, глядя в небо.
- Какое небо. Бездонное. Улететь бы туда и не возвращаться.
- Нет уж. Пожалуйста, не улетайте. А если улетите, то быстрее возвращайтесь. Я буду скучать. Уже скучаю.
Ольга повернулась ко мне.
- Скучаете?
- Ну да.
- Но я ведь ещё никуда не улетела.
- Всё равно скучаю.
Ольга подплыла  ближе и провела рукой по моим мокрым волосам.
- Не надо. Я  же здесь, рядом.
Я остановил  руку, повернул ладонью к себе и поцеловал, а затем бережно приподнял над водой её голову и поцеловал в губы. Я ожидал услышать негодующие слова или что-то в этом роде, но услышал совсем другое.
- Ещё, - прошептала она.
Я снова поцеловал, но уже долгим, нежным поцелуем.
- Поплыли обратно.
- Поплыли...

Мы вышли на берег. Я посмотрел на Ольгу, и мне она показалась уставшей.
- Устала?
- Немного и замерзла, кажется.
- Подожди, я сейчас тебя вытру.
Я подбежал к кусту, под которым лежал рюкзак, вытащил полотенце, вернулся к прыгающей на одной ноге Ольге и принялся растирать её слегка посиневшую, покрытую гусиной кожицей спину, а затем ноги.
- Не сильно?
- Хорошо.
Ещё несколько часов назад мы были не знакомы; случайно, хотя, что есть случайность в нашем мире, я оказался рядом в автобусе, завёл, в общем, ничего не значащий разговор и вот сейчас вытираю тело, неожиданно ставшей мне удивительно близкой женщины.
Ольга повернулась ко мне.
- Дальше я, пожалуй, сама. Спасибо тебе.
- Согрелась?
- Начинаю.
- Сейчас на солнышке быстро согреешься.
- Знаю. Просто я — мерзлячка ужасная. Вся в бабушку, - она улыбнулась, накинула на меня полотенце и взяла за руку.
- За нами, кажется, наблюдают.
- Ничего, пусть наблюдают.
Мы подошли к продолжающей лежать на одеялах компании.
- Ну а нам местечко найдётся? - спросил я.
- Тебе — вряд ли, на травке перебьёшься. А вот Ольгу мы поместим в центр. Чтобы теплее было.
Я посмотрел на вечно встревающего не в своё дело Миху,  потом на Ольгу и растянулся на тёплой траве.
- Ох, и хорошо же до чего, братцы. Даже не верится, что завтра куда-то лететь надо. Так жалко, и с вами расставаться неохота, - я посмотрел на Ольгу, закрытую большим телом Бороды.
- А чего ты там потерял? - спросила Галина, Сашкина жена.
- Приборы. Да не я потерял, а начальство местное. Мы их давно отправили в Красноярск, а оно, т. е. начальство, дало ценные указания, и приборы наши, вместо того, чтобы спокойненько лежать себе на складе, валяются сейчас незнамо где. Вот и буду искать.
- Это что же? По всему Красноярскому краю?
- Ну да. Никто же не знает, куда их закинули. Ничего, найду. Заодно попутешествую. Места там замечательные.
- А ты в тех краях был хоть раз? - спросил Сашка.
- Ещё не приходилось. Даже интересно. Вот только Олимпиада и... - я посмотрел на спину отдыхающей Ольги и увидел, как приподнялась её голова и повернулась в мою сторону. Тёмно-карие глаза смотрели на меня, не отрываясь. У меня даже на миг голова закружилась. Я погрузился в эти глаза и понял, что они манят меня, затягивают и выбраться оттуда мне уже будет очень трудно.


Через несколько часов  мы отправились обедать. Еды, принесённой из ресторана Сашкой, Михой и Бородой, на всех было явно мало, и потому я собрался в местный магазин.
- Я с тобой, - сказала Ольга.
- Да я мигом.
- Всё равно — с тобой.
- Накинешь что-нибудь?
- А что? Так неудобно?
- Удобно, просто по солнцу идти, а ты подгорела.
- Правда? Я не чувствую.
- Ещё почувствуешь. Надо будет в магазине мазь купить — намажешься. А пока, - я достал из рюкзака чистую футболку, - одевай. А панамка есть?
- Забыла.
- На.
Ольга надела майку и протянутую мной бейсболку.
- Ну как?
- Чертовски идёт. Пошли, а то магазин закроется.
Ольга шла рядом, доверив свою прохладную ладошку моей ладони, и меня не покидало ощущение чего-то нереального, какого-то сна, который вроде и недавно начался, но всё длится, длится и никак не завершается. Изредка я смотрел на неё, но она, хоть и была рядом, казалась отсутствующей, погружённой в себя:  рассеянно смотрела по сторонам, иногда останавливалась и что-то поправляла в  одежде, потом опять смотрела по сторонам, снова что-то поправляла, но ни разу не взглянула на меня. Только рука, крепко сжимающая мою руку, всё время как бы говорила: «Не волнуйся. Я — здесь, я — с тобой».
В магазине мы набрали всякой всячины: жареных цыплят, сыра, консервов, чая, пирожных и вина.
- Как думаешь, нам хватит? - спросил я.
- Ты что, всех собираешься кормить? – улыбаясь, ответила Ольга.
- Почему всех? Нас. Может быть, и ещё кому-то перепадёт. Народу-то много и вечно все голодные, кроме Галины, особенно Миха.
- Я поняла. Он малый активный.
- Если честно — не очень. Имитация активности. А вообще, - лодырь ужасный. Только дай повод, ничего делать не будет. Собственно, как и я.
- Ты — лодырь?
- Чему ты удивляешься? Лучше сразу узнать правду о человеке, чем потом разочаровываться.
- А очаровываться есть чем? - глаза Ольги лукаво сверкнули.
- Это другим виднее. Я же скромно шаркну ножкой и посмотрю невинным взором в безвоздушное пространство.
- Пошли уж, лодырь невинный, а то без нас всё съедят.
- Не съедят. В этом можно быть уверенным. Ждут. Кстати, а крем? Растяпа, крем-то я забыл. Какой нужен?
Ольга внимательно осмотрела прилавок и показала на светлый тюбик.
- Этот. Но он дорогой.
- Ничего, как-нибудь осилим, - в кармане лежали недавно полученные командировочные, которые придавали уверенности и решительности.
Выйдя из магазина, я предложил Ольге тут же намазаться.
- Хорошо, только отойдём в сторонку. Вон детская площадка. Пойдём туда. Там и лавочка есть.
Мы подошли к площадке, и Ольга скинула майку.
- Намажешь?
- Постараюсь. Повернись.
Ольга повернулась ко мне спиной, и я стал аккуратно наносить крем на податливую кожу и, едва касаясь, размазывать.
- Что так слабо? Побольше клади и три сильнее.
- Боюсь сделать больно, - сказал я, и это было правдой. У неё была такая мягкая, шелковистая, нежная кожа, что я боялся повредить её своим неосторожным грубым касанием. И ещё... эти касания меня возбуждали, и мне не хотелось идти к друзьям. Мне хотелось совсем другого, о чём я старался не думать. Когда я кончил мазать спину и ноги, Ольга повернулась.
- А спереди?
Я смотрел в её вдруг ставшие серьёзными и глубокими глаза, на её шею,  на слегка приподымающуюся высокую грудь, спрятанную под тонкой тряпочкой бюстгальтера, на втянутый живот, на узкие трусики купальника, на ноги, к которым только что прикасался, и какой-то ком встал у меня внутри. С трудом преодолев себя, тоном, скрывшим замешательство, я попытался пошутить:
- Это - для особо приближённых. Я же пока всего лишь придворный лакей, старающийся верно служить её величеству.
- Вот что, лакей, - кажется, Ольга верно поняла моё состояние. - Приказываю. Намазать тут, тут и тут. Исполнять.
- Ну, если  величество желает... Тогда прошу присесть... её наикраснейшее и наизгоревшее величество.
- Что, неужели так видно?
- Видно-видно, но пусть их величество не беспокоится. Приказание будет исполнено, и скоро краснота пройдёт, и баронесса будет ещё прекрасней.
- Балда, - Ольга рассмеялась. - Мажь быстрее, а то нас уже заждались.
- О баронесса, это лучшее слово, которое я слышал за последнее время.
- Какое слово?
- Балда...
Ольга присела на скамейку,  запрокинула голову и закрыла глаза. Мои руки заскользили, касаясь всех открытых участков. По тому, как она вздрагивала и по той дрожи, которая иногда пробегала по  телу, я понял, что это было непростым испытанием не только для меня.
- Всё, - с облегчением и разочарованием сказал я. - Процесс завершён. Одевай маечку. Нас и правда, наверное, потеряли.
Ольга вернулась из забытья, осмотрелась, взглянула на меня и, ничего не говоря, надела майку и бейсболку. Потом так же, как когда  шли сюда, взяла мою руку и так же, молча, мы двинулись обратно. Уже подходя к зданию, где нас ждала компания, я спросил:
- Какие твои планы? Ты сегодня уедешь или...- я замолчал на минуту. - Или останешься до завтра?
- Останусь.
- Но здесь совершенно негде ночевать. Будут разговоры, песни, вино, купание под луной... Бессонная ночь.
- Я хочу бессонную ночь, - сказала Ольга, приблизилась ко мне и поцеловала.

- Ну, наконец-то, явились, - раздались возбуждённые голоса приятелей. - Мы тут, можно сказать, с голоду помираем, а они...
- А они, промежду прочим, в очереди за продуктами для вас же оголодавших, бедных и несчастных стояли, - парировал я, вытаскивая из сумки приобретённый провиант.
- «Гусары, радуйтесь, вино», - взревел Миха.
- Можно подумать, что у вас в закромах ничего нет.
- Ну... есть, конечно... так, самую малость. Но лишнего ты же, Олегыч, отлично знаешь, никогда не бывает. Расскажи свою знаменитую байку, как ты вино покупал, когда мы как-то к тебе с Сашкой должны были приехать. Не рассказывал? - Миха повернулся к Ольге.
- Не успел ещё. У него так много историй, что на всю жизнь хватит.
Я оценил сказанное Ольгой и, расставляя на столе продукты и бутылки, мельком взглянул на неё.
Она, будто ей всё было нипочём, и меня знает целую вечность, помогала Галине наводить порядок в комнате.
- Давай, давай, рассказывай,- не унимался Миха.
- Ну ладно, только сначала сядем за стол, нальём вина, положим себе в тарелки благословенной еды и вот тогда... я произнесу первый тост, преддверием которого  станет мой уже ставший традиционным старый  рассказик.
- Садимся, садимся, - раздались голоса, и все принялись рассаживаться за импровизированный праздничный стол.
- Я к тебе, - сказала подошедшая ко мне Ольга, хотя её упорно старался усадить рядом с собой Миха.
- Садись, милая, - я произнёс это само собой вырвавшееся слово и удивился. Никому до сих пор я его не говорил.- Что тебе положить? Вина?
- Положи, что хочешь. Я всё съем. Голодная, жуть просто. И вина, конечно. Красного, сухого.
Я разложил закуску по тарелкам, налил вина и начал рассказ.
- Дело было... я только приехал откуда-то, как всегда издалеча, и ко мне должны были заявиться эти два типа, - при слове «типа» я посмотрел на Ольгу, а она быстро взглянула на меня. - Ну вот, значит, эти два типа. В ожидании их я отправился на Горького в магазин «Российские вина». Там приличная водка всегда в наличии, да и вина неплохие встречаются. Так вот, стою в очереди в кассу, а сам размышляю, сколько взять. Одну бутылку, вроде мало. Две, да они с собой принесут обязательно, - много. Возьму, думаю, одну. Нет, всё таки, две. Да нет же — одну, что нам - спиться?  Как раз моя очередь подходит, и я бодрым голосом выпаливаю — три бутылки.
Все дружно расхохотались.
- Вот ты, Олег, всегда чего-нибудь учудишь. Всё у тебя — ни как у людей...
- Стоп, стоп, стоп, - я попытался утихомирить друзей. - Это я к чему рассказал? Во-первых, заказано было, а, во-вторых, - тост. За то, что бы наши благие желания и железные планы что-то обязательно нарушало, потому что в этом «что-то» есть одна из великих прелестей  жизни. Но... чтобы это «что-то» было приятным, удивительным и необыкновенным... и только хорошим и радостным. Ура!
- Ура! - раздались ответные возгласы, и над столом прозвучал... нет, не звон хрустальных бокалов, а грохот ударяющихся друг о друга эмалированных кружек и гранёных стаканов.
Я наклонился к Ольге.
- Последние слова — про тебя и тебе.
- Я поняла...

За полночь в дверь постучали.
- Ребята, - в дверном пройме показалась голова ночной дежурной. - Я понимаю — гости и всё такое. Но, пожалуйста, потише. Отдыхающие спят.
- О, Надежда, - слетел с места Мишка и обнял за плечи растерявшуюся дежурную. - Садись, выпей с нами. Видишь, друзья приехали, - он показал на нас.
- Вижу, вижу... да у вас через день друзья.
- Разве это плохо?
- Как для кого. Для вас, наверное, хорошо. Для отдыхающих — плохо, жалуются на вас.
- На нас? Жалуются? Да кто посмел? - Мишка встал в боксёрскую стойку. - Сейчас же уши начищу...
- Да ладно, герой. Сиди уж, - Надежда опустилась на стул и взяла поднесённый стакан. - За что пьете-то, хоть.
- За неё, Надежда, за неё самую.
- Это за кого? За директоршу нашу?
- Ну ты скажешь, - расхохотался Мишка. - За вашу мегеру сами пейте. А мы — за любовь.
- За любовь — это можно. Это — святое, - расплылась в широкой улыбке Надежда, видно вспоминая своё. - За любовь — завсегда. А с кем? С тобой что ли?
- А хоть и со мной.
Мишка налил немного себе и они, чокнувшись, выпили за любовь.
- Ладно, ребята, - Надежда поднялась, и её полное тело заколыхалось к выходу. - Только вы уж потише постарайтесь. Ладно? Миш, на тебя рассчитываю.
- Ладно, Надюша, для тебя чего не сделает простой совейтский художник.
- Ну и славно, я надеюсь.
- А тебе больше ничего не остаётся. Ты ведь наша Надежда... На-деж-да.

- Вот что, - сказал я, когда дверь за дежурной закрылась. - Уже поздно, и  на самом деле мы  шумим. А потому вношу предложение. Пошли в залив. Возьмём гитару, разожжём костерок, посидим, попоём. А? Как? Скупнуться, опять же, можно...
- Отличная идея, - все с воодушевлением принялись собираться. - Почему раньше не сообразили?
- Ты как? - спросил я Ольгу. - Не устала? Спать не хочешь?
- Да что ты, я с удовольствием. Тем более, что здесь так накурено — не продохнёшь. А мы не замёрзнем?
- На этот счёт можешь не волноваться. Как в песне поётся? - «Ведь ты моряк, Мишка, а это значит...».   Я же геофизик, а это значит...
Я нашёл закинутый в угол рюкзак и достал оттуда два свитера и шерстяные спортивные брюки.
- Смотри, что у меня есть. А ты говоришь — замёрзнем. Не замёрзнем. А замёрзнем, искупаемся. Вода сейчас тёплая.

В заливе было  безлюдно и  тихо. На звёздном небе, словно прожектор, висела огромная луна. Её отражение скользило по воде мерцающей лунной дорожкой, которую изредка в отдалении пересекали загулявшие романтические яхты. Казалось, всё замерло в ожидании чего-то необычного и радостного.
Мы расстелили недалеко от воды одеяла и разожгли небольшой костёр. От костра повеяло теплом и таинственностью. Разговоры как-то сами собой смолкли. Все сосредоточенно смотрели на устремляющиеся к небу искры.
Ольга  сидела рядом, прижавшись и положив голову мне на плечо. В моих брюках и  свитере с высоким воротником она выглядела очень уютной и домашней.
- Тебе не холодно? - спросил я.
- Ну что ты, мне очень, очень хорошо. Когда я ехала сюда,  и представить не могла, что всё так обернётся.
- А я? Прошло немногим меньше суток, а сколько за это время произошло. Ещё несколько часов назад я  даже не подозревал о твоём существовании. А сейчас. Мне кажется, что мы знакомы вечность. Разве не странно? - я обнял её и крепче прижал к себе.
- Странно. Я сама об этом думала. И ещё думала о том, как же мне хорошо. И здесь, и с ребятами, и с тобой. Мне так хорошо с тобой. Давно мне так хорошо не было.
- И мне... - я нагнулся и поцеловал Ольгу.
- Олег, - как всегда некстати встрял Мишка. - Ты бы спел, что ли.
- Правда, Олег, спой, - поддержали Мишку Галина, Борис и Сашка.
- Спой, Олег, - вытащил изо рта свою вечную трубку Борода.
- Спой,- попросила чуть слышно Ольга. - А ты поёшь?
- Назвать пением сею процедуру сложно. Не Карузо. Но промычать что-то могу.
Я взял гитару, подстроил  и слегка провёл рукой по струнам. В ночной тиши гитара отозвалась нежным бархатным переливом.
- Ну что, братцы,  поехали?
О чём я только не пел в эту ночь. И о студенческой, давно ушедшей в прошлое жизни и походах, о тайге и тундре, о пустынях и городах. Песни возникали как-то сами собой, будто вылезали из потайных запасников, в которые я очень давно не заглядывал. И это было благодаря Ольге, потому что я пел и вспоминал, вспоминал и пел для неё. Конечно, я пел и для моих друзей, но если бы не Ольга, я не вспомнил бы столько песен, да и звучали бы они не так душевно. В этот день и в эту ночь всё было из-за неё и для неё.


Уже под утро, когда начало светать, ребята поднялись и ушли в корпус, оставив нас с Ольгой на берегу залива.  Завернувшись  в одеяла и обнявшись, мы лежали около потухшего костра и смотрели, как на востоке появляется чуть заметное жёлтое марево. Оно постепенно росло, осветив края задержавшихся утренних облаков, а потом превратилось в оранжевое. Из-за горизонта медленно, как бы нехотя,  выползал пунцовый диск, который становился всё больше и больше, пока не сделался огромным и не повис над лесом, виднеющимся  вдали, над полем и над водохранилищем, а затем решительно двинулся вверх, уменьшаясь и превращаясь из пунцового в красный, затем, в оранжевый, затем в желтый и, наконец, в белый. Белый свет разлился по небу, по облакам, по воде и возвестил наступление нового дня.
- Какое замечательное утро, - сказала, потягиваясь, Ольга. - И какая была чудная ночь. И как же мне хорошо.
- Неужели ты не хочешь спать? - спросил я, губами почти касаясь её лица.
- Почти нет. Ну, разве что самую малость. Потом отосплюсь. А пока не хочу терять ни минуты. Хочу быть с тобой.
- И я хочу быть с тобой. И тоже не хочу терять ни минуты. И ещё … хочу тебя.
- Я тоже хочу тебя... но потом. Когда ты приедешь. А когда ты приедешь?
- Не знаю, милая, - я провёл рукой по её волосам, которые упали на моё лицо. - Сам бы хотел знать. Ещё вчера мне было, в сущности, всё равно — когда. А теперь уже скучаю. Вот ты рядом, а уже скучаю. А как буду скучать там, далеко. Ты даже не представляешь. Да и я не представляю, поскольку уже  давно ничего подобного не испытывал.
- А ты что-то такое испытывал?
- Нет, - соврал я.
Я сразу вспомнил  события многолетней давности и тут же постарался вычеркнуть их из памяти. Уж больно тяжёлыми они были для меня, и я не хотел о них думать, не хотел даже намёка на них. Я хотел быть здесь, сейчас и с Ольгой. Только с ней. Хотел крепко прижимать её к себе, ощущать в своих руках её тело, слушать её голос и смотреть в её удивительные, казавшиеся бездонными глаза.
- А кто ты? - спросил я.
- В каком смысле?
- Я ведь так и не знаю, чем ты занимаешься, где живёшь. У тебя есть кто-то?
- Глупый, неужели ты думаешь, что если бы у меня кто-то был, я была сейчас здесь с тобой. Нет никого. Раньше... когда-то... давно... - Ольга махнула головой, словно прогоняя воспоминания. - А сейчас — никого. Хотя, неправда. Ты появился. Так неожиданно, внезапно и радостно. Такое ощущение, что раньше не хватало какого-то куска меня, а теперь всё — на месте. Ты это понимаешь?
- Понимаю, милая. Очень хорошо понимаю, потому что у меня почти такое же ощущение. Мне вот скоро улетать. А ты знаешь, какая разница, когда ты улетаешь... ну просто, и когда от кого-то? И ты знаешь, что тебя ждут. Знаешь ли ты, что это такое?
- Не знаю. Но мне кажется, догадываюсь и очень хорошо чувствую.
- Ох ты милая, - я провёл рукой по непослушной прядке волос, так и норовившей закрыть смотрящие на меня глаза. - Как странно устроен мир, и как я рад такому устройству... А чем ты занимаешь — работаешь, учишься?
- Для ученицы я, пожалуй, уже старовата. Работаю, естественно.
- Где? Что делаешь?
- Так... бумаги всякие перебираю, считаю, балансы подвожу...  не интересно и скучно. Вообще, я пока — промежуток.  Что-то между чем-то уже давно прошедшим и новым, никак не начавшимся.  Состояние между и между. Незаконченный вариант.
- Мне очень нравится незаконченный вариант. В нём много места для открытий, свершений, новых ощущений, запахов. А завершённый вариант — не интересен. Он скучен, и с ним всё понятно. Я люблю незавершённое. Оно тянет, завораживает, манит, не отпускает. И я хочу его, только его, здесь и сейчас.
- И я хочу.

После полудня мы с Ольгой начали собираться. Сначала я уговаривал её остаться: дескать, отпуск, погода, новые и приятные знакомые... Но она наотрез отказалась и сказала, что поедет со мной. Мне жалко было её времени, её короткого отпуска.  Она ведь могла уехать вечером, а до этого ещё позагарать, поплавать, пообщаться с моими приятелями, но спорить я не стал, уже понимая, что если она чего решит, то переубедить её невозможно.
Сопровождаемые Мишкой, Бородой, Борисом, Галиной и Сашкой мы дошли до остановки, где как раз готовился к отправке автобус, попрощались и, войдя в салон, устроились у окошка. Через несколько минут автобус тронулся, сделал обычный прощальный круг,  проехал мимо машущих нам ребят, завернул в берёзовую рощу и скоро выехал на шоссе, ведущее к Москве.
- Я хочу тебя проводить, - сказал я. - Ты — на метро?
- Да.
- До какой станции?
- До «Чистых прудов».
- А там?
- Там рядом.
Я удивился тому, что Ольга жила совсем рядом со мной - в районе, в котором я родился, вырос, хорошо знал и обитал до сих пор.
- Ты не против, если провожу?
- Как я могу быть против?
Ольга положила голову мне на плечо и, казалось, задремала.
- А как я узнаю, когда ты прилетишь?
- Очень просто. Когда прилечу, позвоню. Напиши свой телефон.
Ольга написала в моей записной книжке два номера.
- Этот домашний. Если меня нет, там — бабушка. Она бывает сердитой, но ты не обращай внимания, она - добрая и самая лучшая.
А этот — рабочий. Меня позовут. Позвонишь?
- Обязательно, - сказал я, ещё не сознавая, только догадываясь, как трудно мне будет прощаться. - Ну вот, видишь, я же говорил, что уже скучаю. Ты ещё рядом, а я уже...
- Я тоже скучаю. И буду скучать... Спасибо тебе.
- За что?
- За всё. За то, что было вчера и сегодня, за то, что я тебя встретила, за тебя...
Это  было выше моих сил, и я отвернулся к окошку. Голова Ольги по-прежнему лежала на моём плече. Я бережно водил рукой по её волосам, надеясь, что она поспит хоть немного, и вспоминал два прошедших дня. Как мы познакомились, как  ходили в магазин, как я растирал обгоревшее Ольгино тело, как мы плавали, как лежали ночью на берегу залива под одеялами, как я целовал её сухие губы и как эти губы целовали меня... И ещё я вспоминал необыкновенной глубины  её тёмно-карие глаза, в которых можно было утонуть и, я уже знал,  что утонул...

За полтора часа до регистрации я приехал в аэропорт и, не торопясь, двигался вдоль регистрационных стоек. Моего рейса не было. Я подошёл к информационному табло и увидел вполне ожидаемую надпись – рейс отложен связи метеоусловиями. Меня всегда восхищало это «связи». Почему «связи», а не в связи?  Издержки профессиональной лексики. Как в винном магазине, не разлив, а р`озлив. Однажды я спросил продавца — почему.  Мне логично объяснили — профессиональный термин. Так и тут — профессиональный термин. Интересно, как долго этот профессиональный термин будет определять мою дальнейшую жизнь? Я нашёл справочное окошко и встал в очередь.
- Что там с Магаданом? - услышал я, как кто-то впереди задал интересующий меня вопрос.
- Рейс откладывается метеоусловиями Магадана, - ответил равнодушный и уставший от одних и тех же вопросов голос.
- А нельзя ли узнать насколько откладывается?
- Ждите, будет объявлено.
Так, всё ясно. Опять ночевать в порту. Как мне эти ночёвки в портах надоели. Главное, сказали бы: так и так - три часа. Было бы ясно и понятно, что делать и куда девать себя в эти три часа. А то ведь каждый раз — на час, потом опять — на час, и так — сутками... В это время раздался голос диктора: «Граждане пассажиры, следующие рейсом  Москва — Красноярск — Магадан. Ваш рейс откладывается метеоусловиями Магадана и переносится на завтра, на двадцать три ноль-ноль...» и снова: “Граждане пассажиры...». Я аж подскочил. В  моём распоряжении целые сутки. Телефон... где-то тут должен быть телефон. Я помчался по проходу, пока не увидел вдоль стены ряд телефонных аппаратов,  подбежал к одному из свободных, порылся в кармане и нашёл пятнадцатикопечную монету. Затем достал записную книжку и набрал номер Ольги. Моё сердце застучало так, что, казалось, было слышно на весь зал. В трубке щёлкнуло, и послышался знакомый голос:
- Алё, слушаю вас.
- Милая, это я.
- Олег, родной, ты откуда?
Про слове "родной" я чуть не сел на пол.
- Милая, - я еле сдерживал  себя. - Обычное дело, Задержка рейса. Но на сутки. На целые сутки, понимаешь?  Уже объявили. Я сейчас хватаю такси и еду в город. Могу я тебя увидеть?
Ольга на минуту задумалась, а потом словно выдохнула:
- Это было бы замечательно. А как и где?
- Очень просто. Я заезжаю за тобой, и мы едем ко мне.
- А где ты живёшь? Далеко? И удобно ли?
- Да мы с тобой соседи. Я же на Сухаревке живу. Можно и ногами добраться, но уж коли буду на машине, то чего думать? Ну как?
- Соседи? Вот это да. Записывай, - Ольга продиктовала адрес и спросила, сколько мне нужно времени, чтобы доехать.
- Я думаю минут сорок-сорок пять.
- Хорошо, я тебя буду ждать внизу у подъезда.
- Может быть не стоит внизу?  Всё-таки вечер уже. Я буду волноваться.
- Не волнуйся, я просто дома не усижу. Всё, пока, быстрее приезжай. Я тебя жду.
Я тебя жду, я тебя жду... давно мне никто не говорил таких драгоценных слов... я тебя жду. Как заведённый я повторял эти слова, пока не выскочил на привокзальную площадь и не остановил машину.
- Куда?
- Сначала к «Чистым», потом на Сухаревку.
- Сколько дашь?
- А сколько хочешь?
- Червонец, - без колебаний процедил «бомбила».
- Идёт, - ответил я и сел в машину. - Минут за сорок доедем?
- Будь спок. Раз надо, сделаем.

Через сорок минут водитель остановился у названного мной дома, и тут же из подъезда вылетела Ольга. Всклокоченная, возбуждённая,  радостная, нетерпеливая — сплошное движение и порыв. Она не вышла, а именно вылетела и кинулась мне на шею.
- Милый, как хорошо, что ты здесь. Как я скучала.
Я крепко обнял её, поцеловал и открыл заднюю дверь. Сев рядом и объяснив водителю, куда ехать, я повернулся к Ольге и ещё раз крепко поцеловал.
- Здравствуй, моя хорошая. Видишь, какой нам роскошный подарок сделали.
- Вижу, - сказал Ольга, и дальше уже ехали молча, только пальцы наших рук замерли в каком-то неистовом переплетении и уже не расцеплялись, пока мы не подъехали к моему дому.
- Совсем рядом, - сказал я, когда машина уехала. - Совсем рядом.
- Действительно, совсем рядом. Это удивительно.

Мы поднялись на этаж, и я открыл дверь квартиры.
- Проходи, не стесняйся. Это теперь твоё.
- Моё? - Ольга в нерешительности остановилась в прихожей. - Почему?
- Потому что отныне, всё, что связано со мной — твоё.
Я взял связку ключей, снял  с неё пару запасных — от коридора и квартиры -  и протянул Ольге.
- Тебе. Хочу, чтобы были и чтобы, когда захотела, могла прийти.
Ольга взяла ключи и повертела  в руках.
- Но ты же меня совсем не знаешь. Может быть я, - Ольга насупила брови и состроила суровую гримасу. - Вот какая.
- Что мне надо, я знаю. А такой тоже иногда полезно быть. И даже по отношению ко мне.
- Я не хочу быть такой с тобой.
- А какой?
- Вот какой, - она подошла, положила  руки мне на плечи, долго и внимательно, словно изучая, посмотрела в глаза и приблизила губы к моим губам. Это был уже совсем другой поцелуй, чем те, которые были раньше. Этот поцелуй был полон страсти...
- Подожди, милая, - я с трудом оторвался от чудных и таких зовущих губ. - Ты хоть пройди, посмотри, как я живу. Не стоять же нам в прихожей.
Ольга мельком заглянула в ванную, на кухню и зашла в комнату. Здесь она остановилась и замерла.
- Это что, всё - твои картины? - спросила она с неподдельным удивлением.
- Ну да, мои. И эта? - Ольга показала на большой полутораметровый пейзаж.  - И эта, и эти?
- Глупая, я же сказал, - все.
Ольга стояла сосредоточенная посреди комнаты и, медленно поворачиваясь, внимательно рассматривала одну картину за другой.
- Нет, правда твои? Ты не шутишь?
- Правда, правда, - рассмеялся я. - А что, не похожи?
- Я ещё не знаю. Не поняла. Но я такого просто не ожидала.
- А чего ты ожидала? Какой-нибудь «розовой» размазни?
- Нет. Но... не знаю даже, как и сказать. Это же блестящие работы. Да ты же — мастер.
- Я знаю. Я же тебе говорил, что это — профессия. Это больше, чем профессия, я этим живу.
Искреннее потрясение Ольги меня и удивило, и обрадовало. Я  понимал, что в пансионате я был просто, возможно, симпатичным малым. Но здесь открывался совсем другой мир. Мой мир. Мир моих раздумий, переживаний, привязанностей. Тот мир, которым я жил и который любил.
- Знаешь, - Ольга подошла вплотную ко мне. - Ты меня поразил. Меня давно никто так не поражал. Я сейчас увидела совсем другого тебя. Вернее, не другого, а как бы с другой стороны... И эти картины тоже теперь мои?
- Тоже.  И моя жизнь, которая теперь связана с тобой, - твоя. И я весь твой.
Я поднял Ольгу и положил на стоящую в углу под картинами широкую кровать.
- А ты — моя?
- Твоя, - сказала Ольга, и обвила меня руками. - Твоя, твоя, твоя...

Через некоторое время мы разжали объятия, и сознание начало медленно возвращаться к нам. Приподнявшись на локте, я смотрел на лежащую рядом женщину.
- Какая ты красивая.
- Ещё раз скажи.
- Какая ты красивая.
- Ещё.
- Боже, какая ты красивая. Ты чудо, как хороша. Я тебя очень люблю.
- И я тебя очень люблю. Как странно, за эти коротких два дня, кажется, целая жизнь пронеслась. Как странно и непредвиденно.
- А разве можно что-либо предвидеть в нашей жизни? Хотя нет. Теперь в моей жизни можно кое что предвидеть.
- Что?
- Тебя.
Ольга наклонилась надо мной, и её густые волосы закрыли нас, словно шатром.
- И тебя,- чуть слышно произнесла она. - И тебя.
Затем она положила голову мне на грудь. Её руки скользнули по моему телу, остановились на мгновение, как бы набираясь решимости, и двинулись дальше. Я отдался этим рукам и погрузился в непостижимое состояние, которое словно на волнах раскачивало меня, возбуждая и успокаивая одновременно.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭВЕНКИЯ





Как и накануне к девяти вечера я был в зале аэропорта. Регистрация уже началась, и очередь  медленно продвигалась, обсуждая задержку: кто-то куда-то опоздал, кто-то что-то не успел. Зато я никуда не опоздал. Наоборот. Я получил такой неожиданный, непредвиденный подарок, о котором и мечтать не мог. Я получил Ольгу и её любовь... На моих губах  до сих пор оставался вкус её губ, а на теле ощущение от прикосновения её рук, и я хотел сохранить их как можно дольше. Хотел, чтобы они не исчезали никогда...
У регистрационной стойки я предъявил паспорт и билет и прошёл в зал ожидания. Как ни странно, народу на рейс собралось немного. Я опустился в кресло и стал ждать. Ко мне подсел  мужчина лет пятидесяти.
- Куда? - коротко спросил он.
- В Красноярск.
- Это — рядом. А я, понимаешь, в Магадан. На другой конец Земли. Представить трудно.
- Что, в первый раз?
- В первый. Вообще-то, летал, но так далеко — в первый. А ты по делам или как?
- По делам.
- Что за дела, если не секрет?
- Да нет никакого секрета. Нефть ищу.
- Нефть? О, это интересно. Я тоже по нефтяной части. На бензовозе работаю. Бензин развожу, стало быть. Рисковая работа. Представляешь, целая цистерна бензина. Того и гляди на воздух может взлететь.
- А чего ей взлетать?
- Ну мало ли. Всё ж таки — горючка. Слышь, браток, а у тебя выпить, грешным делом не найдётся?
- Найдётся, - я развязал рюкзак и, порывшись, вытащил маленькую плоскую металлическую фляжку. - Стакан-то есть?
- Ща, мигом. В буфете попрошу,  - мужчина поднялся и заторопился в сторону буфета. Через минуту он вернулся, держа в руках два стакана. - А что там у тебя? - он показал на флягу.
- Ром.
- Это ещё что такое?
- Попробуешь, узнаешь. А чего празднуешь?
- Наконец-то без жены поживу. Достала, сука такая. То ей не так, это — не эдак. Осто....ло, короче. Вот к  корешу - на Магадан. Давно звал. Им там шоферюги во как нужны. Ну и опять же деньга капает:  коэффициент, переработка, премиальные разные. Подзаработаю малость к пенсии. Да от своей -этой - отдохну. Зараза...
Пока он говорил, я отвинтил крышку фляги и вылил содержимое в один из принесённых стаканов.
- А себе чего ж?
- Я не буду. НЗ. На всякий  случай. Да и не хочу сейчас.
- Ну как знаешь, браток. А я всегда хочу.
Я смотрел, как мужчина, матерясь, пьёт ром, а сам думал об Ольге. Непрошеным гостем вторгся в мои мысли этот бензовозчик, словно чернильная клякса на чистом белом листе бумаге. Но я не был на него в обиде. Я понимал, что впереди меня ждёт ещё много подобных «бензовозчиков», знал это и был готов к подобным встречам. В чём-то я  даже благодарил его за то, что он спустил меня с моих мечтательных высот на землю и окунул в обыденную и не всегда ласковую реальность.
Объявили посадку. Бензовозчик поблагодарил меня, отнёс стаканы и с видом, будто мы и не знакомы вовсе, заторопился к своим вещам. Я тоже поднял рюкзак и направился к выходу.

Моё место в самолёте оказалось в самом начале салона около иллюминатора. Рядом  долго усаживался солидного вида мужчина, видимо, - чиновник  и крашеная блондинка средних лет.
Мы обмолвились короткими, обычными для таких случаев фразами и пожелали  друг другу удачных взлёта и посадки. Я закрыл глаза и постарался уснуть, но сон не шёл.  Перед глазами стояла Ольга. Как я мог спать, когда столько всего произошло? И это было не когда-то давно, а только что, всего несколько часов назад. Чудная женщина вошла в мою жизнь и я, думая о ней, повторял: «Только не уходи, только не уходи...»
И всё-таки я заснул. Мне приснился странный сон. Будто я лежу дома в своей кровати, и рядом - Ольга. Она целует меня, а потом показывает на потолок и говорит: «Смотри». На потолке проступают какие-то тёмные бурые пятна, которые становятся всё шире и шире. На них появляются капли воды. Капли собираются в струи, которые бегут по стенам, заливая картины, и краска на картинах медленно смывается, оставляя просветы, полосы, пятна, пока изображения совсем не исчезают. Остаются только голые рамы со стёклами. Дальше ручьи добираются до кровати и попадают на Ольгу. Она, как картины, постепенно  растворяется, смывается и исчезает. Я пытаюсь удержать её, но потоки всё сильнее заливают кровать, и вот уже я погружаюсь в воду, понимая, что ещё немного  и сам растворюсь и исчезну...
Проснулся я от холодного  пота, текущего по моему лицу и спине. Я понял, что  странная  картина, была всего лишь сном. Но каким  ужасающим. Никак я не мог придти в себя, думая  об Ольге, о картинах и об этом странном сне. В чувства меня привёл вопрос, заданный громким, прозвучавшим на весь салон голосом явно подвыпившего человека.
- Краааасссавица, а краааасссавица, - голос, очевидно, обращался к стюардессе. - Интересссно зззнать, а в Мммагадан мы кккогда прилллетим? Ответьте, пжалста...
Я оглянулся, выискивая, кто бы мог задать этот нелепый вопрос. До Магадана было ещё лететь и лететь, и за такое время могло произойти что угодно. Вопрос повторился. Я посмотрел в ту сторону, откуда слышался голос, и узнал бензовозчика.
- За полчаса до посадки я вам сообщу,  - услышал я спокойный и доброжелательный ответ стюардессы. - Не волнуйтесь.
Ответ был настолько простым, естественным и успокаивающим, что я, как мокрой тряпкой, которая стирает мел с ученической доски, стёр воспоминания о жутком сне, повернулся на другой бок и снова заснул. Больше мне ничего не снилось.


Красноярск  встретил меня  дружелюбно.  До чего же хорошо было после салона самолёта  оказаться на земле под безоблачным голубым небом и радушным нежарким утренним июльским солнцем. Закинув за спину рюкзак, я спустился по трапу, прошёл здание аэровокзала и оказался на привокзальной площади. В Москве ещё была ночь, а тут уже вовсю царствовало утро. Я сел в рейсовый автобус и примерно через час ступал по недавно политым красноярским улицам. Геологическое управление находилось совсем рядом с остановкой, и потому скоро я поднимался по широкой мраморной лестнице, устланной, как и положено солидному учреждению, красной ковровой дорожкой. На третьем этаже в конце коридора я нашёл дверь с надписью «Начальник геофизического отдела», постучал и вошёл.
Хорошенькая секретарша  оглядела меня с головы до ног и поинтересовалась:
- Вы к кому, товарищ?
Её «товарищ» меня восхитило и развеселило.
- К Сергею Петровичу. Вот, - я показал своё командировочное удостоверение и представился.
- Извините, Олег Николаевич, - заученным голосом произнесла секретарша. - Сергей Петрович задерживается. Хотите — подождите его. Он скоро будет.
- С удовольствием подожду, особенно в компании такой симпатичной барышни.
Секретарша, очевидно, не зная, как воспринимать мои слова: то ли как иронию, то ли как комплимент, решила, что, скорее всего это — комплимент, а потому несколько изменила казённый тон, на обычный человеческий и спросила:
- Вы прямо из аэропорта?
- Ну да, прямо, можно сказать, с неба.
- Тогда, наверное, устали и есть хотите?
- Мамонта, пожалуй, не осилю, а вот от чашечки чая или кофе не отказался бы.
- Я вам сейчас чайку свежего заварю с травками. Хорошо?
- Да это не просто хорошо, а замечательно. Beautiful, как говорят у нас в Бразилии.
- Ладно вам, - барышня  не только заварила чая с «травками», но и предложила пару бутербродов, от которых отказываться было, естественно, грех.
- Ну... что у вас в Москве новенького? - спросила секретарша, пока я старался прожевать бутерброд с зачерствевшым сыром.
- Новенького? Да как вам сказать? Недавно, например, совсем свежий обычай появился, при виде дорого гостя барышни делают книксен и представляются, - я посмотрел на секретаршу — не переборщил ли, но понял, что всё нормально, шутка воспринята правильно.
- Ой, извините, Олег Николаевич, Света меня зовут. Вы ведь не спросили...
- В следующий раз обязательно спрошу. А как у вас, Светик, сейчас с билетами? На север, скажем, на восток. Ну про Москву-то я не спрашиваю, и так понятно.
- Да какие же сейчас билеты? Самый период отпусков. И не выберешься никуда. А вас что-то конкретное интересует?
- Меня, конкретно, интересуют Туруханск и Тура.
- Что вы... Забудьте. Только если теплоходом по Енисею, и то, думаю, вряд ли. Все ведь как с цепи сорвались. Ну я понимаю — на юг. Но на север-то чего?
- А как же? Люди сначала куда едут? Правильно - на юг. А потом откуда возвращаются? Тоже правильно, с юга на север. Так что всё по закону сообщающихся сосудов или, как говорится, если где-то убудет, то в другом месте прибудет непременно...
Нашу содержательную беседу прервал вошедший в кабинет высокий, крепкий, чуть седоватый человек.
- Олег... здорово. Молодец, что приехал. А то всё только обещался: вот как приеду  да как покажу...
- Здорово, Сергей Петрович, - я пожал протянутую руку. - «Значит, время такое пришло, значит, ветер в дорогу позвал»... как там дальше? - «Ты всегда, непоседа, променяешь тепло на любой попутный самосвал». Так что ли поётся? Только мне самосвал не подойдёт. Что-нибудь пошустрее нужно, да и неплохо бы ещё знать, в каком направлении двигаться.
- Ладно, ладно, быстрый ты больно. В курсе я ваших приборов. Вот только - куда их закинули?  Да и не в этом проблема. Свистнули бы по Краю — разыскали. Только уж больно долго и громко свистеть пришлось бы. Сезон отпусков, да и связь наша — сам понимаешь. И текучка заела... А скважина — на подходе, и ваши работы по плану - в числе первоочередных. Вот, брат, штука какая. Посему, правильно сделал, что  прилетел. Сам быстрее разыщешь.
- А где хоть искать? В каком направлении? И с билетами чёрт знает что.
- С билетами, правда, проблема, но мы что-нибудь придумаем. А вот где искать?...
- Мне Махов, напутствуя, советовал с Тасеева начинать. Как думаете?
- Правильно Махов говорил. Именно с Тасеева. Там ведь головная партия. И начальник толковый. Он поможет. И с транспортом тоже - вертушки в его ведении. Так что идея верная. Начинай с Тасеева. Только очень прошу, держи в курсе.
- За человека волнуетесь? Это правильно. Человек — наше всё, наше, можно сказать, достояние.
- Да иди ты... достояние. Не за тебя я волнуюсь. Чего за тебя волноваться? Я тебя знаю — не пропадёшь. За скважину волнуюсь. Метры... Метры, понимаешь.
- Ну конечно, понимаю. Метры превыше всего. Как это в песне поётся: «Метр - всегда  живой, метры - всегда со мной... в горе, надежде и радости...»
- Ты, остряк... За такие шутки раньше и загреметь можно было.
- Сейчас, слава Богу, другие времена.
- Другие, но ты всё равно... не очень-то.
- Есть, гражданин начальник. Буду «не очень-то».
- А пока - вот тебе направление в общежитие. Адрес тасеевской партии..., впрочем, там сам её найдёшь, и … Светик, - Сергей Петрович обратился к секретарше. - Отметь, пожалуйста, командировку Олегу Николаевичу и объясни, как до общежития добраться. А  с тобой, Олег, извини, вынужден проститься. Убегаю. Срочное совещание у руководства. Так что — бывай и объявляйся.
- Привет зарукуводству, - ответил я и, когда дверь за начальником геофизического отдела закрылась, принялся доедать бутерброды, запивая их уже остывшим чаем «с травками», и слушать разъяснения Светика, как добраться до общежития.

Определившись с комнатой — неказистой, но вполне чистой и удобной: кровать, тумбочка, стол, стул и, что важно, свой душ, я вышел из общежития на улицу и отравился на вокзал. Первым делом надо было купить билет до Канска (именно оттуда шёл автобус до крупного районного центра, именуемого Тасеево), а дальше уже планировать свою жизнь по ситуации. В кассе, как и следовало ожидать, меня обрадовали полным отсутствием билетов по всем направлениям. Что делать и как быть, я не знал, а потому, стоял рядом с кассовым окошком и изучал местное расписание отправления поездов. Моё внимание привлёк мужчина, который покупал билеты и просил «общий» до Канска.
- А что, есть «общие»? - спросил я.
- «Общие» всегда есть, - ответил мужчина.
О наличии «общих» мест я, честно говоря, забыл, так разбаловал себя всякими там купейными. Но ехать-то надо было.  И потому следом за мужчиной я тоже попросил «общий»  и тоже  до Канска. Кассирша выкинула в окошко  коричневый огрызок, который назывался билетом, и я понял, что весь сегодняшний день - в полном моём распоряжении, так как поезд уходил завтра утром. Времени образовалась куча, и потому первым делом я решил сходить в музей Сурикова. Приехать в Красноярск и не посетить дом-музей великого мастера,  было бы непростительной ошибкой.

Небольшой двухэтажный  сруб, сложенный в начале 19 века, расположился недалеко от здания общежития на улице, как ни странно, имени вождя революции. Понятно, что когда дом закладывался, ни о каком вожде и мыслей не было. Но факт оставался фактом, и дом стоял именно на улице Ленина.
Солидные стволы старых побуревших лиственниц хорошо сохранились и придавали дому надёжный и крепкий вид. А большие белые наличники на окнах его украшали и делали нарядным, почти праздничным. При таких крепких венцах, стволах и должном уходе дом, казалось, мог простоять ещё не одну сотню лет. Внутри, по словам местных служителей, всё выглядело, как при жизни Василия Ивановича, где он родился, провёл юные годы и куда в последствии любил приезжать с мечтой однажды поселиться навсегда. Утварь того времени, уютные большие и просторные комнаты, сохранившие дух казачества и свободы, - пожалуй, только в такой атмосфере и при таких предках мог родиться своевольный, гордый  и ни на кого не похожий суриковский  характер.  Я ходил по комнатам, вглядывался в предметы, стараясь почувствовать, проникнуться их душой, рассматривал картины, висящие по стенам, и вспоминал то, что сказал Макс Волошин об этом большущем человеке и великом русском художнике:
“Обстоятельства  его  рождения  и его детства поставили его в обстановку
жизни   столь  исключительную,  что  он,  родившись  в  XIX  веке,  оказался
действительным современником и очевидцем тех событий, что старался воплотить
в своем творчестве.
Это  невероятно  и  необычайно,  но  он  вырос  в  подлинной обстановке
русского XVII и XVIII веков, а душою и психологией своей восходил даже к XVI»

- Извините, - обратился я к одной из служительниц музея, - нет ли у вас, случаем, книги Волошина о Сурикове?
- Как же нет? Обязательно есть. У нас про Василия Ивановича богатая библиотека собрана. И Волошина книга найдётся.
- А нельзя ли её полистать? Давно не читал, а тут, в атмосфере дома, сам, как говорится, Бог велел.
Женщина посмотрела на меня с интересом.
- Сколько здесь работаю, вы первый человек, который захотел вот так посидеть, почитать. Все торопятся. Прибегут, экскурсию прослушают и бежать. Некогда, видите ли... Не художник, часом?
- Художник.
- Я сразу поняла... и потому, как ходили, смотрели. Ну, думаю, наверняка — художник. Вон как смотрит пытливо и вдумчиво.
- Вдумчиво? Это вы хорошо сказали. Тут есть о чём подумать. И о человеке, и о мастере. Я, вообще, полагаю, что у нас всего два таких особенных, выдающихся, не в смысле «выдающихся», а в смысле выпадающих из ряда художника.
- Кого вы имеете в виду? - заинтересовалась женщина — явно патриот и поклонник Василия Ивановича.
- Я имею ввиду Сурикова и Врубеля. Они, конечно, очень разные. Но оба такие глыбищи и ни на кого не похожи.
- Врубеля? Интересная мысль. Она мне в голову не приходила. А знаете, что-то в этом есть. Во всяком случае, я подумаю... Да... Интересно... Вы присядьте пока. Пойду за книгой...

Я  опустился на стул, стоящий в прихожей, и на который разрешено было садиться, и попытался представить  сидящего здесь, рядом Василия Ивановича Сурикова. Но передо мной всё время вставал или его автопортрет, или портрет, написанный Репиным. Два одухотворённых и немного отрешённых лица,  разговаривающих не со мной, а как бы  с самими собой. Меня это не устраивало. Тогда я попытался представить другого собеседника. Мне хотелось поговорить. И этим собеседником оказался Макс Волошин. Он тихо вошёл в прихожую, сел рядом, задумчиво посмотрел на меня и спросил:
- Ну что, поговорим?
- Поговорим.
- А что ты хочешь от меня услышать?
- О Василии Ивановиче.
- Сейчас, - ответил Макс и достал из куртки небольшую книжицу, на которой виднелась надпись «Суриков».
Появилась смотрительница. Она несла в руках томик Максимилиана Волошина.
- Надо же, - удивился я, - как новый.
- Так никто же не спрашивает. Вы, почитай, первый будете.
Я взял том, посмотрел оглавление и раскрыл на той странице, где было написано «Суриков».
Пролистав несколько страниц, я обратился к сидящему напротив Максу.
- Макс, вот ты хорошо изучил творчество Василия Ивановича, и у тебя сложилось своё, как мне кажется, ни на кого не похожее мнение. Он же - исторический живописец. Что ты думаешь об этом?
- Что я тебе буду пересказывать, что уже давным давно написал? Лучше почитаю, да и ты сам можешь почитать вместе со мной.
Макс раскрыл свою книгу и стал неторопливо читать, а я внимательно следил за текстом, как бы изучая и сравнивая...
- * «Историческая живопись Европы того времени характеризуется упадком композиции,
случайностью  фигур,  сложной  пышностью  театрально-исторических  костюмов,
преувеличенностью  поз и жестов, театральной развязностью героев, страстью к
жестоким,  ультрадраматическим  эффектам, злоупотреблением кровью и трупами,
желанием  пугать  и наводить ужас, подменой живописного реализма театральным
натурализмом», - Макс внезапно прервал рассказ  и спросил. - Как тебе, не слишком высокопарно излагаю? Всё ж таки ты человек другого времени, другой эпохи, и язык у вас другой.
- Нет-нет, мне нравится, как ты говоришь, а потом, я же тебя хорошо знаю и люблю, так что продолжай, пожалуйста. Мне интересно.
- Ладно, - Макс провёл рукой по своей пышной шевелюре и широкой, окладистой бороде. - Тогда продолжаю. А ежели чего непонятно будет - спросишь.
И Макс продолжил:
«Историческая  живопись  была зачарована оперными финалами и с особенной
любовью изображала немые патетические сцены "под занавес".
Все  это  необходимо  себе  ясно представить для того, чтобы понять всю
необычайную  подлинность  и  правду  суриковских  картин, внешне связанных с
развитием  европейской  исторической  живописи,  но  по  существу совершенно
выпадающих из ее рамок. …
Как,  читая  "Войну  и  мир", нам и в голову не приходит назвать её историческим  романом,  так  и перед картинами Сурикова забываем совершенно, что имеем дело с исторической живописью.   И  в  том  и  в  другом  случае отсутствует или совершенно отступает на задний  план  то, что главным образом отравляет этот род искусства — мертвое наследие романтизма: историческая и археологическая бутафория.
В  исторической живописи - самом неверном и условном из видов искусства
-  Суриков  был  подлинным  художником, мастером, в котором не было ни капли
условной живописной лжи.
Как   это   часто   бывает,  когда  ветвь  за  ветвью  следишь  историю
происхождения  большого  художника,  кажется, что все было предназначено для
того,  чтобы  подготовить  возможность его появления, и он сам распускается,
как  цветок,  на  самом  конце  стебля,  выявляя  собою  все  скрытые  токи,
творческие силы и ароматы своего рода»...
Я слушал Макса и механически следил за текстом, который лежал передо мной. Его рассказ  захватил и увлёк меня.
- А знаешь, что  сам Василий Иванович рассказывал о начале своей живописи? - спросил Макс. - Вот послушай:
« Рисовать  я  с самого детства начал. Еще, помню, совсем маленьким был,
на  стульях  сафьяновых рисовал, пачкал. Мне шесть лет, помню, было, я Петра
Великого  с  черной  гравюры  рисовал.  А  краски от себя: мундир синькой, а
отвороты брусникой.
В  детстве  я все лошадок рисовал, как все мальчики. Только ноги у меня
не  выходили.  А у нас в Бузиме был работник Семен, простой мужик. Он меня и
научил  ноги  рисовать.  Он их начал мне по суставам рисовать. Вижу - гнутся
ноги у его коней. А у меня никак не выходило. Это у него анатомия, значит.
У нас в доме изображение иконы Казанского собора работы Шебуева висело.
Так я на него целыми часами смотрел. Вот как тут рука ладонью сбоку лепится.  В лица с детства еще вглядывался: как глаза расставлены, как черты лица составляются. А  главное,  я  красоту  любил...»
- Вот так-то, «красоту любил». Понимаешь?
Я понимал. Я очень хорошо не то, что понимал, а чувствовал эту его любовь к красоте, которая проявилась с совсем малых лет и не оставляла до последних дней жизни.
- А дальше? В Академии? - мне не терпелось узнать из уст самого Волошина, что же было дальше.
- «Академия   встретила  Сурикова  очень  неприветливо, - продолжил читать Макс. - "А  где  же  Ваши рисунки?" - спросил инспектор Шренцер, когда он явился с трепетом немедленно по приезде в Академию.  Суриков  объяснил,  что  рисунки в свое время были посланы губернатором
Замятиным и должны находиться в Академии. Шренцер долго рылся, нашел папку и внимательно перелистал эти детские работы, сделанные в Красноярске с таким творческим рвением, любовью, слезами и   муками,  "что  не  выйдет". Тонкие  карандашные  рисунки,  подцвеченные акварелью  "от  себя"... рисунки,  в  которых были с таким тщанием переданы и "складки, что так тонко сделаны", и "ручка, что так тонко лепится".
Просмотрев все, инспектор Академии изрек: "Это  ваши  работы?  Да  за  такие  рисунки вам даже мимо Академии надо запретить ходить»...  "Так  у  него  все  эти  рисунки  и  пропали,  -  прибавлял  Суриков  с сокрушением,  рассказывая  об  этом, - а дивные, помню, рисунки были. У меня только три сохранилось"...
Еще в Сибири в снимках с картин старых  мастеров  его  больше всего волновала законченность композиции, и он приучался всюду ее видеть и наблюдать в природе.  В Академии он занимался больше всего композицией. Дома сам себе задавал задачи  и  разрешал.  На  улицах  всегда  наблюдал  группировку  людей, а по возвращении  домой  сейчас  же  зарисовывал, как они комбинируются в натуре. Приучался ценить случайность, замечать то, что нельзя выдумать. Очень  любил ракурсы в толпе и всегда старался все передать в ракурсах, находя, что они придают большую красоту композиции.  Товарищи   по   Академии   смеялись  над  этой  страстью  и  звали  его "композитором"»...
- Ну как тебе  рассказ? - Макс в очередной раз пытливо посмотрел на меня.  - Не слишком занудно?
- Нет, хорошо. Мне всегда нравился твой серьёзный и обстоятельный язык.
- А ты что же, сам пишешь или просто интересуешься?
- Пишу.
- И много написал уже?
- Нет, немного. А зачем много? Пишу то, что люблю, и хочу, чтобы было добротно. Потому и работаю подолгу, иногда годами над одной вещью...
- Ну что же, это похвально. А кого ценишь? Из художников я имею ввиду,
- Из Западных — всё Возрождение, Рембрандта, Сезанна, Матисса, Модилиани, Руо, Брака, Поллака... всех и не перечислишь. Мастеров-то хватало.
- Ну а из наших — русских?
- Из наших больше всего люблю Коровина с Серовым. Поленова Василия Дмитриевича, Саврасова Алексея Кондратьевича, Крамского, Кипренского.... Гау.... Да много кого. Тебя, вот.... И Сурикова очень почитаю. Потому и пришёл сюда. Как не уважить человека?
- Да... - Макс многозначительно замолчал. - Мастеров много было. А сейчас? Сейчас есть кто?
- Есть, наверное. Но из нынешних мало кого знаю, и мало что интересно.
- Как так? - Макс оживился. - Это неправильно. Надо знать, интересоваться.
- Прав, но всё, что вижу — не впечатляет. Современное, фокусы, там, разные — не по мне. Души нет, красоты нет. А то, что в традиционных, казалось бы, формах, всё какое-то пустое, выхолощенное... Как будто что-то вынули, а вложить забыли. Внешне похоже, а внутри пустота... Впрочем, я — человек строгий. Мне угодить трудно... Давай лучше продолжай рассказывать дальше. Тебя интересно слушать.
- Ну так и быть. Слушай, коли интерес есть...
И Макс продолжил чтение:
- «Биография  Сурикова вплоть до самого прибытия его в Москву представляет собою  как  бы медленное и равномерное напряжение мощной пружины, которая во вторую половину жизни должна была развернуться в творчестве. На  этой  грани  оканчивается  его  личная  жизнь  и начинается история созидания его семи исторических картин. К  этому времени он представлял из себя заряд огромной творческой силы. Академия  его  сильно  уплотнила  и  сжала,  преднаметив  ему путь разряда в сторону  больших  исторических  композиций и дав ему в руки необходимые и, к
счастью, очень рудиментарные орудия ремесла...»
- Ты про « Стрельцов» расскажи. Уж больно интересно. А потом про «Боярыню»...
- Хорошо, начнём со «Стрельцов», - он пролистал несколько страниц.- Ага, вот про «Стрельцов».
«"Стрельцы" были задуманы еще в Академии и возникли из того впечатления, которое произвела на него Красная площадь в тот день, что он провел в Москве по  пути из Красноярска в Петербург. Ступив  впервые  на  землю  Красной  площади, насыщенную кровью древних казней, Суриков был охвачен смутой и тревогой тех воспоминаний, что он носил в памяти своей крови.   "Когда  я  их  задумал, у  меня  все  лица  так и возникли. И цветовая раскраска  вместе  с  композицией; я ведь живу от самого холста, из него все возникает", - говорил Суриков.
- Стой, стой, подожди, Макс. Ещё раз повтори, пожалуйста, последнюю фразу.
- «...я ведь живу от самого холста, из него все возникает».
- Это потрясающе. Я ведь сам так работаю. От холста, от поверхности. Задумаешь что-нибудь, начнёшь строить, и ничего не получается. Потом пытаешься понять — почему?  А по очень простой причине, что от ума идёшь, а не от сердца. И картине стараешься навязать свою волю, забывая, что она — уже живая и живёт своей жизнью, по своим законам. И только когда отдашься ей, начнёшь за ней следовать и идти, как сказал Василий Иванович «от самого холста», только тогда и получается настоящее, живое... Впрочем, извини. Прервал я тебя. Продолжай, пожалуйста.
- «Психологическое напряжение композиции, начинаясь снизу, в  середине  её  делает эллиптический оборот спирали, круто загибаясь вокруг рыжего  стрельца,  и  оттуда  прямой линией наискось пересекает всю картину, чтобы упереться и сломаться в правом очаге воли - в глазах Петра. Но  кроме  этой  спиральной пружины воли, завязавшей узел композиции, в картине  есть  и архитектурная  конструкция:  главы  Василия  Блаженного увенчивают  и  заканчивают  собою толпу стрельцов, привезенных на казнь. Как внутри  этого  собора  каждой  главе  соответствует отдельная церковь, так в картине им соответствуют отдельные группы. Срединному  куполу, не умещающемуся в раме, и стоящему пред им меньшим, с  дынеобразной луковицей, соответствует фигура седого стрельца, положившего руку на голову плачущей женщины.  Двум  малым, притаившимся между большими, - черный стрелец и обнимающая его  сзади  женщина. Большому левому куполу с завитой главой - рыжий стрелец (и  пламя  его  свечи  повторяет завитки луковиц). Дальнему левому – молодой стрелец, сидящий спиной.  Вправо  от  срединного  купола  малая  луковица  в клетку соответствует стоящему  стрельцу,  что  кланяется народу, а крайний правый и остроконечные верхи крыльца - фигуре голосящей стрельчихи и тому стрельцу, которого уводят преображенцы. Кремлевская  же  башня,  стоящая  на отлете посредине стены, - одинокой верховой  фигуре Петра. Наконец, группа царевен и иностранцев приходится под правой ближней башней.
Нет  сомнения,  что  избрав  фоном  картины Василия Блаженного, Суриков старался установить связь между сложным построением собора и путаницей телег и людей, загромоздивших площадь.
Взявшись  за  такую  тему, как казнь стрельцов, Сурикову сразу пришлось разрешать  один  из  самых  важных  и  опасных вопросов искусства: вопрос об изображении  ужасного, вопрос, который окажется роковым для стольких русских писателей и художников, особенно в наши дни.
В  представлении  и  суждениях русской публики об этом вопросе эстетики наблюдается,  к  сожалению, самая дикая путаница понятий, и картина Сурикова может  служить  в  этом  случае   прекрасным образцом истинно художественного разрешения его».
Смотри, что говорит Василий Иванович: «Утро  стрелецких  казней»  -  хорошо их кто-то назвал. Торжественность последних минут мне хотелось передать, а совсем не казнь...
Однажды   мне   довелось   присутствовать   на   репетициях   в  студии Художественного  театра.  Режиссер проходил с молодым артистом, изображавшим неврастенического   юношу,   драматический   монолог,   который   заключался исступленным  нервным  криком. Много репетиций было употреблено на то, чтобы этот  финальный  крик довести до его высшего пароксизма. А тогда, когда крик стал  для  исполнителя совершенно неизбежен, режиссер сказал ему: «А теперь, дойдя  до  этого места, превозмогите себя и сделайте паузу. Молчите там, где должен был быть крик».
Этот   конкретный  пример  говорит  о  том,  чем  должно  быть  истинно художественное творчество. Все,  что  в душе художника звучит, как вопль, в произведении искусства должно  выражаться  молчанием. Только тогда этот преодоленный крик, потрясая душу  зрителя,   претворит  ужас  в  восторг,  как  и молчание преступника на эшафоте  под  плетьми.  В  этом  таинство трагического очищения духа, в этом тайна творческого преображения реальной жизни».
Уффф... - Макс перевёл дух. - Аж сам устал от своего рассказа. Передохну немного? Да и тебе, пожалуй, небольшая передышка не помешает...
В эту минуту в прихожую вошла смотрительница.
- Вы, я вижу, серьёзно углубились в чтение. О чём  читаете?
- О «Стрельцах». Как Волошин блестяще, тонко и умно пишет... Сейчас, таких, пожалуй, что и нет...
- А вы не хотите чайку? - неожиданно предложила женщина. - Вообще-то, это не входит в наши обязанности, и чай мы не подаём. Но вы, я вижу, посетитель особенный. Вам сделаю.
Я был польщён подобным вниманием, поблагодарил и чуть было не сказал: «И Максу тоже», но, посмотрев на пустующий, стоящий против меня стул, только подмигнул ему и улыбнулся, подумав, что не хватало ещё, чтобы меня  за ненормального приняли...  Выпив из тонкого  в старинном серебряном подстаканнике стакана крепкого свежезаваренного чая, я перелистал несколько страниц.
- Ну что Макс, передохнул?
- Передохнул маленько.
- Тогда рассказывай дальше. Про «Боярыню».
- Ну что же... Про «Боярыню», так про «Боярыню»...
Макс тоже перелистал страницы...
- Вот, нашёл. - «...А  то  раз  ворону на снегу увидал... Сидит ворона на снегу и крыло отставила,  черным  пятном  на  белом  сидит. Так вот эту ворону я много лет забыть  не  мог.  Закроешь  глаза  -  ворона  на снегу сидит. Потом "Боярыню Морозову" написал" - этими  словами  Суриков  еще  раз  приоткрывает психологические тайники своих замыслов, дает нам в руку зерно, из которого расцветает композиция».
Видишь, как получается, - задумчиво промолвил Макс. - Из, казалось бы, пустяка, так — жизненной зарисовки, рождается неповторимый шедевр мирового звучания. Воистину, пути Господни  неисповедимы... - Он неожиданно замолчал, а потом неторопливо стал читать удивительные поэтические строки:

Да, целовала и знала **
Губ твоих сладкий след,
Губы губам отдавала,
Греха тут нет.
От поцелуев губы
Только алей и нежней.
Зачем же были так грубы
Слова обо мне.
Погас уж четыре года
Огонь твоих серых глаз.
Слаще вина и меда
Был нашей встречи час.
Помнишь, сквозь снег над порталом
Готической розы цветок.
Как я тебя обижала,
Как ты поверить не мог.

Да... пути Господни... Ладно, о чём бишь я?
- О вороне, которая чёрным пятном на белом снегу....
- А... ну да-да... о вороне... «"Стрельцы"  пошли  от  пламенника  свечи,  горящей  днем  на фоне белой рубахи.  "Морозова" - из трагического черного пятна вороны с отставленным крылом на белом фоне». Вот так-то. Ну да ладно. Идём дальше.
« Боярыне Морозовой в картине противопоставлена толпа. Толпа  как  психологическое целое  представляет одну из труднейших задач живописи,   особенно   если   она   берется  не  орнаментально  и  не  чисто конструктивно. Еще труднее дать национальную психологию толпы в определенный патетический  момент.  Такие  попытки в XIX веке чаще удавались в романе и в драме,  чем  в  живописи.  При  этом надо прибавить, что русская толпа самая трудная из всех. Западная толпа, особенно толпа латинская, проще. Она легче находит себе выражение  в  общем  жесте,  в  общем  чувстве.  В ней есть единство порыва, обусловленное  как  общественной большой воспитанностью, так и традиционными правовыми  руслами,  заранее  подготовленными  в  подсознании  на все случаи жизни.  Она  охотно  и  дружно  подчиняется  опытному капельмейстеру, всегда являющемуся  в нужный момент. Конфликты её совести разрешаются гораздо проще благодаря громадному количеству выработанных историей моральных формул. Этот нравственный автоматизм очень облегчает ее внутренний рисунок.  Русская толпа сложнее, невыявленнее. Её чувства глубже и разнообразнее, смутнее  и  противоречивее.  Это  толпа немых, не имеющих ни слова для своей мысли, ни жеста для своего чувства... Каждый остается мучительно замкнутым в лабиринте  своей  души.  Нет  упрощенной  цельности  чувства - нет готового, заранее  предрешенного  выхода,  все основано на дроблении взаимоотражений и сложных рефлексов. Потому  её  движения  неуклюжи  и  страшны.  Её  порывы  более дики, её проявления   более   бессмысленны,   именно   благодаря   большей  сложности нравственного чувства отдельных лиц.
Мы знаем эту психологию русской толпы и по Достоевскому, и по Толстому. Но  в  русской  живописи  единственным  мастером,  достойно  разрешившим эту задачу, был Суриков.    Кроме того  Суриков  -  «композитор»,  как его прозвали еще в Академии, дополняется Суриковым-колористом. От   красивой,   но   неяркой  лиловато-серебристой  рассветной  дымки, обволакивающей   «Утро   стрелецких    казней»,  через  черноту  «Меншикова», разорванную  синими,  голубыми,  красными  и золотыми пятнами, он приходит к полнозвучной   гармонии  «Боярыни  Морозовой»  построенной  на  контрастах. Черно-сизые,  индиговые,  бурые и рыжие отливают голубыми рефлексами на фоне
белого  снега,  а между ними густо гудит золото парчой, синь, ярь и киноварь рытых  бархатов  и орнаменты тканых платков, составляя звучную многоголосицу колокольного  звона  и  трубных  инструментов.  Здесь  он  вполне овладевает красочной оркестровкой. Его живопись становится хорошо сложенной мозаикой, в которой  все  камни  горят  собственным  напряженным  цветом и в то же время крепко притёрты один к другому.
«Боярыня  Морозова»  была  высшей точкой суриковского творчества. После неё начинается медленное склонение..».

В очередной раз Макс замолчал и задумался...
- Вы  извините, - раздался голос всё той же смотрительницы. - У нас сейчас небольшой перерыв на обед, и мы вынуждены...
- Понял, понял... - сказал я, с трудом переключаясь с повествования Максимилиана Александровича Волошина на реальную жизнь. - Спасибо вам... Пойду... Да и времени много. Я посмотрел на пустующий стул и тихо сказал:
 - И тебе, Макс, спасибо... Огромное тебе спасибо...


* - Здесь и далее представлены выдержки из монографии М.А.Волошина "Суриков".
** - Стихотворение Е.И. Дмитриевой.


Выйдя на улицу, где ярко светило и уже сильно припекало солнце, я направился в сторону общежития. Меня переполняли впечатления от посещения музея, от чтения книги, от мнимого и почти живого разговора с Волошиным, который казался совершенно реальным. Я почти физически ощущал  его неторопливую размеренную речь, помнил его внимательные умные и добрые глаза... Неужели мне всё привиделось? Ну да, конечно. Я это отлично сознавал. И причиной тому был тот удивительный мир, который я только что покинул: мир старого дома, давно ушедшего быта, старых, ещё сохранившихся запахов и почти осязаемого присутствия хозяев. И, конечно,  картины, висящие по стенам и открывшие и проложившие для меня дорогу в это удивительное и неповторимое пространство.

- Ну что, явились? - неприветливый окрик дежурной общежития вернул меня к действительности. - И где вас носит?
- Что значит — носит? - от подобного  обращения я оторопел и немного растерялся.
- А кто ключи забрал от комнаты? Мне тут убирать, так нет, бегай за всеми, жди их... А они где-то там шлёндрають.
Я понял, что вступать в дискуссию с этой особой бесполезно, а потому просто и спокойно сказал, всё, что о ней думаю, не особо разбираясь в выражениях. От сказанного мной дежурная онемела, раскрыла рот и так и осталась стоять посреди коридора со  шваброй в руках и раскрытым ртом. А я прошёл в свою комнату, принял душ, улёгся на свежие прохладные простыни и, утомлённый перелётом и посещением музея, заснул.

Проснулся я, когда день уже близился к вечеру. В открытое окно залетали звуки уличного шума: проезжающих автомобилей, звона трамвая, разговора прохожих. Я подошёл к окну и выглянул наружу.  Солнце  опустилось, дневная жара отступила. От росших рядом с домом деревьев доносился аромат отцветающих лип. Я потянулся, посмотрел на часы и, соображая, чем бы заняться, решил сходить  в местный драматический театр. Посещение театров, музеев, библиотек и книжных магазинов, если таковые имелись в местах  пребывания, как правило, входило в культурную программу во время моих многочисленных поездок. Быстренько приняв душ и надев что-то, более менее, приличное из имеющейся в распоряжении одежды, больше подходящей для хождения по тайге, чем по светским заведениям, я отправился в театр.
Несмотря на то, что часы показывали около семи, людей у театрального входа не было.
- Не все такие растяпы, как ты, - подумал я. - Нормальная публика уже заняла свои места и ждёт начала представления.
Сбоку от входа виднелась вывеска с надписью «касса», и я решительно открыл дверь кассового зала. Там тоже никого не оказалось, и только в окошке виднелась голова кассирши.
- Здравствуйте, -  поздоровался я.
Сидящая в окошке  дама  подняла голову и с интересом посмотрела на меня.
- Что желаете, молодой человек?
– Билет желаю, - в тон даме ответил я.
- Дорогой мой, - голос дамы был необычайно участлив и ласков. - Опоздали. У нас сегодня — аншлаг, видите ли. Так что ни одного билета нет.
- Аншлаг? - повторил я удивлённо. - А, может, найдётся всего один билетик?
- Молодой человек, я же вам ясно сказала, что у нас - аншлаг. Билетов нет. Ни-од-но-го.
Я умоляюще посмотрел на кассиршу
- Так хотелось в ваш театр попасть...
- Очень сожалею, - в голосе дамы слышалось искреннее желание помочь. - Но, как говорится, и рада бы... но...
Я понял, что театра мне сегодня не видать, повернулся и обречённо двинулся к выходу. Едва я коснулся ручки двери, из окошка послышался вкрадчивый голос:
- Молодой человек, будьте любезны, подойдите.
Я подошёл. Дама сочувственно глядела на меня.
- Знаете что, - заговорщицки, почти шёпотом, произнесла она. - У меня припрятан  билет для одного высокопоставленного гостя, но, судя по всему, он уже не придёт, поэтому, так и быть,   вам продам. Только он - в первом ряду партера и потому очень дорогой.
Есть-таки в жизни справедливость,  думал я, доставая из кармана деньги и отсчитывая нужную и не маленькую сумму.
Кассирша пересчитала деньги и протянула мне вожделенный билет.
Войдя в зрительный зал, я обомлел. Он был практически пуст. Совсем немного мест было занято, очевидно, специально приведёнными сюда школьниками, да несколько пожилых пар чинно восседали в бель-этаже. И всё. Я понял, что меня «купили». Да так ловко и артистично, что мне оставалось только посмеяться над собой и восхититься виртуозной игрой кассирши.
Спектакль оказался плохим. Актёры, словно выполняя трудовую повинность, еле передвигались по сцене и разговаривали манерными, искусственными голосами, а костюмы были такими старыми и полинявшими, что носить их, а тем более демонстрировать со сцены мне показалось просто неприличным. Не выдержав и пятнадцати минут, я поднялся со своего кресла и покинул зал.
- Сейчас  ей всё скажу, - кипел я, подходя к двери кассы, но, увы, она уже была закрыта, и потому я мог только самому себе высказать всё, что думал о ловкой даме.

Бредя по вечернему и затихающему городу, я размышлял о кассирше и вспоминал  историю, которая случилась несколько лет тому назад в маленьком городке с названием, напоминающим гоголь-моголь. Этот городок носил имя Бугульма.
Там тоже был  театр, куда я так же, однажды после трудового дня, следуя своим традициям, решил отправиться.
Объявленный спектакль должен был начаться в семь вечера, и я, будучи послушным зрителем, без пяти семь стоял у входных дверей. Около театра никого не было, даже случайных прохожих. Я потянул за ручку, но дверь оказалась запертой.
Следуя своей железной логике и здравому смыслу, я подумал, что поскольку криминогенная обстановка в городе, мягко говоря, не спокойная, и в вечернее время в тёмных плохо освещённых городских улицах легко можно нарваться на очередную бандитскую шпану то, очевидно, все зрители — уже в театре, а двери  закрыты во избежание непредвиденных эксцессов. Подумав так, я решил обойти здание в надежде, что хоть какой-то вход - служебный или ещё какой  - окажется открытым. Ничего подобного. Все двери были заперты. Постояв немного в нерешительности и сказав себе, что в следующий раз надо будет раньше приходить, а не к самому началу, я отправился восвояси.
На следующий день я рассказывал  коллегам — местным жителям - о происшедшем со мной  накануне казусе, чем вызвал у них приступ гомерического хохота.
- Ну ты и лопух, - гоготали они, корчась от смеха и чуть ли не катаясь по полу.
- А что такое? - мои наивные глаза выражали полное недоумение.
- Да ты знаешь, как наш театр работает?
- Знаю,  афишу читал.
- Какая афиша? - хохот усилился ещё пуще. - Не работает наш театр. Понимаешь?
- Как, а афиша?
- Ну и что, что афиша? В него никто не ходит. Закрыт он. Только два раза в месяц сгоняют со всего города  школьников и дают им какое-нибудь представление. Вот тебе и весь театр.
Я стоял перед смеющимися и вертящими пальцами у виска товарищами и таращил на них глаза, не понимая и не веря, что такое бывает в жизни. Оказывается, бывает и  ещё как...

Утром следующего дня, сидя у окна общего вагона поезда  Красноярск-Тайшет, я смотрел на  ярко-фиолетовые поля рано зацветшего иван-чая, растянувшиеся вдоль полотна железной дороги, и  вспоминал вчерашний день: посещение дома-музея, замечательную книгу Макса Волошина, которую  читал с ощущением, что  сам автор  в неспешном разговоре рассказывает мне  о Василии Ивановиче Сурикове, о его творчестве и о его великих  картинах «Утро стрелецкой казни» и «Боярыне Морозовой». Вспоминал такое смешное и забавное посещение театра, и как меня разыграла потрясающе сыгравшая свою роль кассирша. Она таки всучила мне самый дорогой билет в  пустой зал, заставив поверить в  аншлаг. Я вспоминал, как лихо она всё это проделала, и не мог скрыть восхищения её игрой. Особенно  восхитило, как тонко она прочувствовала момент, когда меня остановить — именно тогда, когда я уже взялся за ручку двери. Как здорово рассчитала! Вот это была актриса, настоящая, а не те бездари, которые чего-то из себя пытались строить на сцене. В общем, я не мог пожаловаться на вчерашний день. Он был  интересный и весёлый. Что-то меня ждало сегодня? Этого я не знал, не мог знать и пока просто смотрел в окно, на пролетающие мимо разноцветные пейзажи и с интересом наблюдал за устраивающимися рядом со мной пассажирами - компанией молодых людей. Сами они были откуда-то с Украины и сейчас добирались до Тайшета на одну из «великих строек пятилетки». Ребята были полны сил, энергии, задора и веры в «светлое будущее». Трудно сказать, какое будущее их ожидало.  Скорее всего, койка в общаге и работа с утра до ночи, но это, судя по всему, не смущало, и они были вполне оптимистически настроены. Мы сразу  перезнакомились, достали свои нехитрые съестные припасы, организовали общий стол, раздобыли чая и за шумной беседой коротали время. Ребята рассказывали  байки про приключения в дороге до Красноярска, а я свои - из геологической жизни, которых у меня накопилось предостаточно на все вкусы и по любому поводу. Когда же мы узнали, что и они,  и я  «болеем» за киевское «Динамо», то совсем сблизились и стали как старые добрые знакомые.
Так мы ехали, попивая чай и рассказывая разные самые невероятные  истории, пока со стороны входной в вагон двери не послышался сначала шум и ругань, а потом как-то всё разом стихло. Мы выглянули в проход и увидели, что по нему медленно продвигаются несколько человек бандитской наружности с ножами в руках. Они, никого не боясь и не смущаясь, запускали руки в сумки и чемоданы пассажиров, творя, попросту говоря, настоящий шмон - «чистили» багаж и шли дальше.  Их было немного  - три человека, но торчащие длинные ножи, угрожающе и парализующе действовали на публику, среди которой, конечно, находились женщины и дети. Почему исчез проводник, трудно сказать, но было понятно, что полагаться в этой ситуации приходилось только на себя. Постепенно группа подошла к нашей компании и выставив ножи потребовала деньги и ценные вещи.
- Ну, что... сами  выложите или помочь? -  заявил один из них,  по всей видимости, - главарь.
- Мужики, да вы чего? Откуда у нас ценные вещи? Мы ж только на работу едем устраиваться, - сказал Генка, находящийся к ним ближе всех. - Вот чайком угостить, это  - пожалуйста. Только он, наверное, для вас слабоват будет. Вам же чифирёк подавай.
Парень стоял со стороны боковых сидений, и потому заставил группу повернуться к нему. В этот момент Игорёк,  сидевший с другой стороны от прохода, встал, как бы с видом, что собирается что-то отдать, но резко подпрыгнул, ухватился за ручку одного из здоровенных баулов, лежащих на третьей полке, и резко рванул  вниз. Баул полетел на головы бандитов. За ним полетела ещё пара таких же здоровенных и тяжёлых тюков. Защищаясь от падающих сумок, нападающие подняли руки, прикрывая головы,  и тут же выпустили свои кинжалы, укатившиеся под лавки. Почти в одно мгновение образовался завал, под которым оказались бандиты, сверху — баулы, а ещё выше мы.
- Руки, руки им вяжи, - кричал кто-то. - И ноги тоже.
Общими усилиями мы связали гоп-компанию, уложили на пол вниз лицом, нашли убежавшего проводника и вызвали дежурного по поезду. Через некоторое время всю группу уже окружили милиционеры и какие-то люди в железнодорожной форме.
- Спасибо вам, хлопцы, - сказал один из них. - Ловко вы их скрутили.
- Да чего тут... , - надо бы вещи вернуть пострадавшим, а этих... - один из моих новых товарищей занёс ногу, и, еще мгновение, на головы лежащих на полу громил посыпались бы разящие и безжалостные удары кирзача.
- Спокойно, спокойно, - удержал его  капитан милиции. - Мы с ними сами разберёмся. А вам - огромное спасибо, ну и … счастливого пути. Куда путь-то держите?
- Мы — в Тайшет, а Олег — в Эвенкию.
- В Эвенкию? - удивился милиционер. - Это куда же? Не на Тунгуску, случаем?
- Именно, на неё родимую.
- А на какую — Подкаменную или Нижнюю?
- Бывал?
- Бывал. Кедрача шишковали... А ты зачем?
- Остатки тунгусского метеорита искать, - пошутил я.
- Стало быть — на Подкаменную... Ну что же удачи. Если найдёшь, расскажешь, - улыбнулся капитан.
- Непременно, - ответил я. - В газете напишут...

Ещё некоторое время мы никак  не могли успокоиться и приходили в себя после такого неожиданного происшествия, обсуждая, кто и что делал, и как ловко нам удалось скрутить бандитов. Сумки вернулись на свои места, а мы открыли пошире окно и, не смотря на то, что курить в вагоне запрещалось,  закурили, дабы унять не отпускающие всех дрожь и возбуждение. Через полчаса мы уже со смехом вспоминали происшедшее событие, вернулись к своему чаю и долго ещё, почти до конца поездки, принимали различные подарки от благодарных пассажиров в виде еды, закуски, сладостей и даже самогона. Больше до Канска никаких происшествий не было, и  по прибытии мы простились, как старые боевые товарищи, крепко пожав друг другу руки и пожелав удачи. Мне надо было выходить и двигаться на север, а попутчикам - ехать дальше, на восток...

Примерно через полчаса после прибытия поезда от станции отправлялся автобус до Тасеева.
Как ни странно в кассу за билетами стояла очередь, и, когда автобус подошёл, он оказался заполненным почти под завязку. Тем не менее, мне удалось пристроиться на одном из задних сидений около двух говорливых тётушек, всю дорогу обсуждавших, какая из кур у них плодовитее  и какой петух лучше покрывает. Я с удовольствием слушал эту нехитрую беседу, пока меня  не сморило, и голова не упала на рюкзак, лежащий между коленями и спинкой впереди стоящего кресла.
Мне приснился странный сон, будто бы я шёл по ярко освещённой улице, а рядом, держа меня за руку, шла Ольга. Она ничего не говорила - просто смотрела по сторонам, под ноги, в небо... Иногда она внезапно поворачивалась ко мне, наклоняла голову и её губы касались моих.  Поцелуй длился мгновение, а затем она так же продолжала идти, молча, глядя по сторонам, себе под ноги, в небо...
Я смотрел на неё и никак не мог поверить, что это — она, тут, совсем близко, что это её рука передаёт своё тепло моей, что это её губы только что касались моих, что это её волосы, раздуваемые ветром, касаются моих волос. Я закрывал глаза и пытался запомнить её аромат, запах её прикосновений, вкус её губ... Потом Ольга  пропала... Подходя к  дому, где жил, как всегда  я вскинул голову и всмотрелся в окна своей квартиры, заранее зная, что увижу.  А увидел я тёмные зашторенные оконные проёмы  да очертания голубей, сидящих на перилах балкона...
Почти всю дорогу я проспал и проснулся только тогда, когда автобус выехал из тайги и затрясся по грунтовке, проложенной среди пшеничных полей.

В центре посёлка автобус развернулся и остановился. Рядом с остановкой находился центральный поселковый магазин, куда направилось большинство пассажиров, а я, надев рюкзак, подошёл к группе мужчин, стоявших неподалёку.
- Здорово, мужики. Где тут геофизики располагаются?
- Сейсмики, что ли? А тебе зачем? - раздался в ответ вопрос одного из них.
- Я к ним приехал.
- Работать?
- Нет, не работать. В командировку.
Мужчина внимательно оглядел меня.
- Вон видишь опушку леса, - он показал туда, где в конце посёлка лес выступал в поле острым мысом и заканчивался густым сосновым бором. - Там как раз геофизическая партия и стоит. Только тебе пока туда не надо.
- Это почему? - удивился я.
- Потому  что я — начальник этой партии. Стало быть, ты ко мне приехал. И я полагаю из Москвы за приборами. Точно?
- Точно.
- Тогда давай знакомится — Михаил, - мужчина протянул  крепкую, красную от загара пятерню.
- Олег, - ответил я, пожимая  руку.
- Вот и отлично, Олег. В контору мы с тобой сейчас не пойдём, а пойдём ко мне. Поедим, поговорим, а потом уже о делах. Как, не против?
Как я мог быть против?
- Конечно, не против.
- Ну тогда пошли.
Он попрощался с мужиками, и мы направились через посёлок примерно в том направлении, куда мне показывал Михаил.
Его дом находился недалеко от территории партии и представлял собой довольно просторный сруб, основательно и крепко сшитый, под высокой шиферной крышей, окружённый большим ухоженным фруктовым садом и грядками с овощами и зеленью. Из дома, встречая гостей, вышла молодая,  приятной наружности женщина, подошла к Михаилу, обняла и поцеловала. Затем обратилась ко мне, как к хорошо знакомому человеку.
- Доброго вам здоровья. Что, поди устали с дороги?
Я пожал протянутую женщиной руку и удивлённо посмотрел на хозяина.
- Не удивляйся. Нас предупредили из Красноярска, что ты едешь, так что ждали. Это — жена моя, Глаша. А это, - Михаил показал на меня, - наш московский гость, и зовут его Олег. Вот что, Глашуня, - мужчина обратился к женщине. - Сготовь нам чего-нибудь на закусь. Человек с дороги, да и мне подкрепиться не мешает. А что, банька - тёплая?
- Тёплая, Миш, ещё не остыла.
- Вот и ладно. Пока ты собирать на стол будешь, мы с Олегом попаримся малость. Как, Олег, баньку признаёшь?
- Признаю, даже очень. Особенно после такой дороги.
- А чего? Что не так?
- Всё — так. В бане расскажу. Куда рюкзак девать?
- Да тут кинь. Потом в дом занесём. Глашунь, полотенчики есть?
- Есть, Миш. Там, в предбаннике лежат, и простыни чистые.
- Ну, тогда мы отправились.
- С Богом, - пожелала Глаша и скрылась в доме.
А мы с Михаилом  пошли к стоящей в углу участка рубленой баньке.

Напарившись, румяные, с лоснящимися лицами мы выбрались на свежий воздух и присели передохнуть на лавочке.
- С ножами, говоришь, прямо по вагону, никого не стесняясь?
- Представляешь? Едут нормальные люди, ни  о чём таком не думают, и тут - здрасте, пожалуйста — подарочек. Грабёж средь бела дня. И  ни проводника, ни милиции. Как будто специально попрятались.
- Но они всё же появились?
- Появились, когда эти уже на полу связанные лежали. А, вообще, мне крупно повезло, что со мной такая замечательная компания была. Не знаю, что бы я без них делал. Наверное, то же, что и все.
- Да... дела... - Михаил плеснул на себя из бочки, стоящей рядом. - Ну ты как, отошёл немного?
- Отошёл... Скажешь тоже. В тот мир отходят.
- Ладно-ладно, вижу, что в норме. Айда за стол, а то Глаха заскучала совсем.

Зайдя вслед за Михаилом в дом, я бросил рюкзак в сенях и прошёл в просторную светлую горницу, поблескивающую  отполированными за долгие годы ничем неприкрытыми брёвнами листвянки, из стволов которой был сложен сруб. Седого оттенка стены украшали самодельные расшитые покрывала и несколько репродукций картин известных русских художников в стандартных под золото рамах.  В углу находилось что-то наподобие рабочего кабинета: мигала зелёными огоньками рация, и перед ней лежали различные карты, профиля и сводки. В центре, чуть ближе к распахнутым окнам, располагался основательный, видимо сколоченный хозяином стол. Мне всегда нравились такие столы и, вообще, простая мебель, на которую можно было, не боясь, что она начнёт качаться или, не дай Бог, разваливаться,  крепко опереться. Стол был накрыт  свежей,  с ещё не успевшими разгладиться  складками,  льняной скатертью. На скатерти ждали тарелки, стаканы, вилки, ложки и ножи. Нарезанный крупными кусками свежий ароматный ноздреватый белый хлеб вызывал здоровую  реакцию моего проголодавшегося организма. В центре стола блестела только что вынутая из холодильника запотевшая бутылка водки. Мы с Михаилом уселись на стоящие вдоль стола широкие скамьи и принялись наблюдать за ловко хозяйничавшей Глашей. Тут же, на краю стола, она нарезала принесённые из огорода овощи, сложила их в глубокую миску, доверху залила густой домашней сметаной, опустила туда большую деревянную ложку и поставила рядом с бутылкой.  Потом нарезала прозрачного с тонкой мясной прожилкой нежнейшего  сала и, оставив на разделочной доске, расположила с другой стороны бутылки. Затем принесла чугунок с дымящейся молодой картошкой, пахнущей чесночком и укропом, и кусок запечённого свиного окорока. Это был не стол, а шедевр. Внутри меня всё урчало и клокотало при виде такой сказочной еды, но я терпеливо смотрел на Михаила, а тот  со свойственной доброму хозяину неспешностью наблюдал за приготовлениями жены. Наконец Глаша оглядела стол и, оставшись довольной увиденным, с достоинством произнесла:
- Милости прошу. Как говорится, чем богаты...
Последнее она могла и не говорить, потому что Михаил, как завзятый спринтер, уже сорвался со старта и разливал по стаканам водку, а я накладывал в свою большую тарелку овощей со сметаной, картошки и здоровущий кусок окорока.
Глаша смотрела на нас, не скрывая чуть насмешливой улыбки.
- Ага, проголодались. В Москве-то, пожалуй, так не поедите?
- В Москве — нет, - активно работая ножом и вилкой, ответил я. - А в одном известном мне посёлке под названием Тасеево — запросто.
Глаша заулыбалась ещё больше, а Михаил поднял стакан и, одобрительно глядя на стол и жену, сказал:
- Ну что, стало быть, - за знакомство. Глаш, а ты чего?
- Нет уж. Вы тут сами управляйтесь, а у меня ещё дел по горло, - сказала Глаша и вышла из комнаты, видно не желая мешать мужскому разговору.
- Тогда без неё. Будь здоров, Олег.
- И ты, Миш, будь здоров.
Мы чокнулись, опустошили стаканы и принялись за еду. Это была и правда королевская еда. Всё свежее, домашнее, вкусное необыкновенно. Наши челюсти работали, как автоматы. Мы только успевали наливать, произносить очередное «будь» и снова накладывать себе так вкусно и с любовью приготовленное хозяйкой.
Наевшись и отвалившись от стола, мы достали папиросы.
- Ты что куришь? - спросил Михаил.
- «Урицкого».
- О, давай. Давненько у нас не было. А то всё погарский — дрянь ужасная.
Я протянул Мише пачку.
- Держи всю. У меня — пол-рюкзака этого добра.
- Если пол, ещё подкинешь?
- Запросто. Считай, что половина половины — твоя.
- Вот спасибо. Мне этот горлодёр вот уже где, - и Михаил провёл ребром ладони по горлу.
Он закурил и протянул мне горящую спичку. Я  глубоко затянулся, и над столом повисло густое облако табачного дыма.
- Пошли на улицу, чего в доме сидеть.
- Пошли... Только убрать бы.
- Глашуня уберёт. Сам-то холостяк, поди?
- Как догадался?
- По твоему «убрать бы». Сразу видать, человек - без женщины, раз привык убирать за собой - самостоятельный и...
- Ладно, чего языком зря... Пошли.
В саду мы опустились на скамейку, стоящую в тени раскидистых яблонь.
- Миш, ну а приборы-то где?
- О... А я о деле и забыл совсем. Так вот, считай, тебе крупно повезло. Не надо их искать. Здесь они. У меня на складе лежат. Как пришли в ящиках, так и не распаковывал.
- Да ты что? А я уже собрался и в Бор лететь, и в Байкит, и в Туру, и даже о Туруханске помышлял... А они тут, оказывается. Так это просто роскошно. И как мне теперь быть?
- Да очень просто. Сейчас пойдёшь в общагу нашу, во-он туда, - и Михаил показал в сторону соснового бора. - Найдёшь там тётю Настю — комендантшу. Скажешь, кто и откуда. Тётя Настя в курсе. Комнатка для тебя приготовлена. Ночь переспишь, а поутру «вертушка» прилетит. Она тебя прям к буровой доставит. Вернее, не на саму буровую, а в Ванавару. Оттуда на вездеходе доберёшься до буровой. Я свяжусь и предупрежу, чтобы встречали. Там недалеко — километров десять. Место, я тебе скажу, потрясающее. Тунгуска рядом, тайга. Рыбы наловишь, поохотишься, пошишкуешь... Уже орех пошёл. Не жизнь, а курорт. Ну и между делом поработаешь немного. Хороша перспектива?
- Хороша. Уже не хочется возвращаться.
- Погоди, вот гнус поест, сразу захочешь.
- Что я гнуса, что ли, не видал? То же мне — проблема.
- Проблем, конечно, нет. Но он у нас ох и злющий. Впрочем, ты прав. Для бывалого человека — дело привычное.  А ты, я так понимаю, уже повидал кой-чего.
- Да так, повидал малость.
- Где бывал?
- Север тюменский, почитай, весь объездил. Аж до Харасавэя добирался.
- Это где?
- На  Ямале - мыс там такой есть. В Архангельской области: от Архангельска до Амдермы. В Средней Азии, на Украине, на Кольском... Да мало ли где...
- А у нас впервой?
- У вас не доводилось бывать.
- Значит пополнишь коллекцию.
- Значит пополню.
Мы замолчали. Сытый и умиротворённый я сидел рядом с Михаилом, и мне было удивительно хорошо и спокойно рядом с этим основательным человеком. Да и в доме его было хорошо. Здесь царил уют и дружелюбие. Не хотелось никуда уходить от этих славных и сразу полюбившихся мне людей. Но дело близилось к вечеру, и надо было устраивать свою дальнейшую жизнь.
- Ну что, тогда я пойду?
- Иди.
- А как завтра?
- Когда «вертушка» будет на подлёте, я к тебе пришлю кого-нибудь с машиной. Заедете на склад, заберёте приборы и — на вертолётку. А уже оттуда — дальше.
Я поднялся, зашёл в дом, взял рюкзак и вернулся к Михаилу.
- Держи, - я вытащил половину своего папиросного запаса.
- Не жалко?
- Жалко, но раз обещал, поздно отказываться.
- Ну спасибо тебе. Удружил. Тыщу лет «урицкого» Беломора не куривал.
- Кури на здоровье.
- А ты-то сам как?
- На первое время хватит, а там видно будет. Да и, вообще, я - в стадии бросания.
- И давно?
- Уже несколько лет. Как говорил Марк Твен: «Курить бросить — очень просто. Я сам проделывал это тысячу раз».
- Во-во. И я — тысячу.
- Ну и как?
- Как видишь.
- Тогда желаю тебе, чтобы вторая тысяча была более успешной.
- Спасибо, - Михаил встал и протянул мне руку. - Ну что, до завтра?
- До завтра. Надо бы с Глашей попрощаться... Где она?
- Хозяйничает. Ничего, не переживай. Я с ней сам за тебя попрощаюсь.
- Ладно. Только спасибо огромное не забудь передать. Уж больно хорошо она встретила. Да и ты тоже. Меня давно так не встречали.
Я похлопал Михаила по плечу и пожал красную от загара пятерню.

Тётю Настю, коменданта общежития, расположенного среди соснового бора в длинном одноэтажном бараке, я нашёл там, где ей и положено было находится — в комнате, на двери которой со стороны коридора была прибита синяя металлическая табличка с лаконичной суровой надписью — комендант. Она сидела в глубоком кресле у окна и что-то вязала. Длинные спицы с такой маниакальной настойчивостью ходили туда-сюда, туда-сюда, что я, словно загипнотизированный, какое-то время  стоял  молча, наблюдая за мельканием  ловко управляющихся с ними рук пожилой седовласой женщины. Не прерывания процесса вязания, женщина подняла на меня большие круглые очки, чуть съехавшие на нос, и произнесла:
- Тебе чего, милок?
- Здравствуйте, - я с трудом оторвал взгляд от спиц. - Михаил сказал, что для меня тут комната приготовлена.
- А ты откелева такой будешь?
- Из Москвы.
- Из Москвы? Тогда другое дело. Тогда пойдём, мил человек. Покажу тебе твою комнату. Миня меня предупредил, чтобы приготовила и прибрала. Сказал — для дорого гостя.
- Для дорого? - в очередной раз Михаил удивил меня. Я лишний раз убедился в том, что жизнь столкнула меня с редким человеком. Вернее — хорошим, добрым, обязательным - нормальным. Так много перевернулось в людском сознании, что обычные, самые человеческие вещи стали восприниматься на уровне  чего-то почти сверхъестественного.  А на самом деле были простыми и нормальными, от которых мы и я, в частности, по непонятной причине отвыкли.
Посередине длинного коридора тётя Настя остановилась и отперла одну из дверей.
- Вот твоя комната, милок, отдыхай, - тётя Настя оглядела небольшую опрятную комнатку, словно проверяя всё ли на месте, и, ещё раз убедившись, что та прибрана и готова для принятия постояльца, спросила. - А звать-то тебя, мил человек, как?
- Олег.
- Олег? Олежек, значит. Хорошее имя, ласковое. Ты вот что, Олежек, тут за стеной студенты живут — геодезисты. Народ, сам понимаешь, молодой, шабутной, так ты уж не обижайся на них, ежели пошумят маненько. Они песни любят петь с гитарой. Там у них девонька одна есть, ох и дивно же поёт. Прям — Людмила Зыкина. Заслушаешься. Так что потерпишь?
- Потерплю, тётя Настя, не волнуйтесь. Познакомлюсь и с ними с удовольствием сам попою.
- А... ну тогда  хорошо. Вот тут тебе полотенца чистые, простынки, одеяло. Туалет и умывальник - на улице, найдёшь. И ещё Миня просил тебя завтра разбудить, как машина придёт, так ты не сомневайся, спи спокойно, разбужу.
- Спасибо вам, тётя Настя. Всё — очень хорошо.
- И хорошо, что - хорошо, - сказала удовлетворённо комендант, ещё раз огляделась и вышла из комнаты.
- Ну вот и ещё один мой очередной дом, - произнёс я. Сколько их у меня уже было. И этот — далеко не последний.
Я скинул на пол рюкзак и распахнул окно, впуская чистый вечерний воздух. Хороший это был воздух - свежий и душистый. Он был наполнен запахами хвои, цветущего  иван-чая, пижмы, ромашки и ещё каких-то мне неизвестных таёжных растений. Постояв у окна и полюбовавшись на открывающийся из него вид, я покинул комнату, миновал коридор и вышел из барака. На ступеньках крыльца  присел, достал папиросу и закурил. Я смотрел на растущие вокруг поля иван-чая, на солнце, заходящее за горизонт, и вспоминал Ольгу. Как мне её не хватало, и как я скучал по ней. Сердце сжималось от воспоминаний и откликалось на них частым гулким эхом...
За спиной скрипнула дверь. Я обернулся. Ко мне подходила высокая симпатичная девушка.
- Салют, - сказала она и присела рядом.
- Салют, - ответил я.
- Ты кто?
- В каком смысле?
- В смысле - откуда  взялся. Тебя тут раньше не было.
- А я только что пришёл.
- Откуда? - девушка была явно любознательна.
- Оттуда, - я кивнул в сторону посёлка.
- А туда — откуда?
- Туда — с автобуса.
- Так... понятно. А в автобус?
- C поезда.
 - А в поезд — с самолёта, а в самолёт — с парохода, а на пароход — с  другой планеты... так что ли?
- Почти.
- Ну хорошо. А планета-то как называется? Или — тайна?
- Планета называется Москва.
- Москвич, стало быть?
- Стало быть.
- Ну а к нам, москвич, чего пожаловал?
- Экая ты. Всё-то тебе расскажи: кто, откуда, зачем... Ты сама-то кто? Зовут, хоть, как?
- Я-то? Я - из Красноярска. На практике здесь. Екатерина зовут.
- Геодезист, значит.
- Откуда знаешь?
- Опять она за своё. Знаю. И это ты  хорошо поёшь? Как Людмила Зыкина.
- А... - Катя удовлетворённо хмыкнула. - Понятненько. Тётя Настя рассказала.
- Нет, сам догадался. Я, видишь ли, удивительно догадливый.
- А к нам, догадливый, зачем?
Я стряхнул с папиросы пепел, загасил и закурил новую.
- Во-первых, не к вам. В партию к Михаилу.  Но это — так, транзит. Завтра дальше лечу - в Ванавару.
- Там-то чего забыл?
- Там буровая меня ждёт. Геофизик я. Буду исследования проводить.
- Какие такие исследования?
- Нефть искать. Вроде бы нефть при бурении обнаружили, вот моя задача - подтвердить или опровергнуть.
- А как будешь подтверждать?
Мне уже порядком надоел этот разговор на уровне вопрос-ответ, но оставаться одному не хотелось, и я рад был Катиному присутствию.
- Опущу в скважину прибор специальный, он и покажет, есть в породе нефть или нет.
- Понятно... - протянула  Катя. - А у нас — практика. Полигон гоняем. Съёмка теодолитная. Слыхал?
- Слыхал. Когда-то сам с теодолитом хаживал. В институте. Проходили. Но сейчас уже ничего не помню. Тебе нравится?
- Ещё не пойму. Путешествовать нравится. А с инструментом таскаться  не очень. Но я тут с ребятами. У нас весело. Хочешь, присоединяйся.
- Инструменты твои таскать?
Катя засмеялась.
- Нет, инструменты есть кому. Так просто. Посидим, песни попоём, поговорим.
- Инструменты парень твой таскает?
- Ну... вроде как.
- Почему — вроде как? Не нравится?
- Не пойму пока. То нравится, то не нравится. Зануда он. Не люблю зануд.
- А сама? Кто, откуда, куда, зачем?
- Да ты же новый человек, вот и захотелось узнать, кто такой и откуда. А, кстати, зовут тебя как?
- Извини, забыл представиться. Олег меня зовут.
- О, и моего - Олег.
- Вот видишь, как хорошо. Значит, на забудешь.
- А ты женатый?
Её вопрос в лоб несколько смутил меня.
- Ну ты и танк.
- Почему?
- Сразу бесцеремонно наезжаешь.
- А чего такого? Подумаешь.
- В общем, ничего. Нет, не женат. Был когда-то. Сейчас один.
Я сказал — один и тут же задумался. Разве я один? Нет,  не один. Несколько дней уже как не один. Со мной Ольга. Даже сейчас, когда я далеко, она со мной. Значит — не один. Это неожиданное открытие так сильно меня поразило, что я поперхнулся табачным дымом. Я — не один. Новое, неведомое доселе чувство овладело мной, и мне так захотелось увидеть Ольгу, обнять, прижать к себе, что на какое-то мгновение у меня даже голова закружилась...
- Знаешь что, - сказал я Кате. - Спой лучше. Хочется послушать, как ты поёшь. Тётя Настя очень хвалила.
- А что спеть? Я и не знаю.
- Спой, что хочешь, что нравится больше всего, что любишь...
- Тогда я спою тебе одну песню, которую на самом деле очень люблю. Это народная песня. Из наших краёв. Где-то услышала и запомнила. Слушай.
Катя задумалась, собралась будто перед прыжком и запела. Она пела протяжно, с причитаниями и перерывами, будто не пела, а молила кого-то...

Не для-а-а меня, да эх, при-идёт ве-есна,
Эх  да лу-у-уг да ра-а-азальё-о-о-тся, да эх,
Да э-это-о всё-о-о не для ме-еня, да эх...

Не для меня-а-а цветы цветут,
Эх да я-а-рки-ими цвета-а -ами, да эх,
Э-э-то-о всё не для-а-а меня... да эх.

Не для меня-а реки текут,
Те-екут а-а ой-да ра-а-а-зными струя-а-ми, да эх,
Э-э-то-о всё-о-о не для-а-а ме-еня... да эх.

Не для меня дева-а-а живёт,
Живёт о-о-на-аа  и с чё-о-орными бровя-а-а-ми, да эх,
Э-э-то-о всё-о-о не для-а-а ме-еня... да эх.

Не для меня-а-а Пасха придет,
«Христос воскрес-е-ес!» - из уст прольё-о-о-тся, да эх
Э-э-то-о всё-о-о не для-а-а ме-еня... да эх.

А для меня-а-а придёт война,
Сражусь  я в по-о-ле на высо-о-о-ком берегу, да эх,
Ой да поле ждёт да ой давно-о-о меня... да эх...


Какая это была чудная песня, и как замечательно и проникновенно пела Катя. У неё и правда был очень хороший, глубокий, чуть низкий голос, придававший песне драматическое и даже  трагическое звучание. Я слушал Катю, а думал об Ольге и чувствовал, как в моём сердце разливается подобно  песне и рвётся к «деве с чёрными бровями» любовь - то чего я так давно ждал, хотел и сейчас, неожиданно обретя, боялся потерять; понимал, что не имею права потерять.
Песня лилась, ширилась, завоёвывала окружающее пространство и меня вместе с ним. Я погружался в неё, и чем глубже погружался, чем сильнее она проникала  в мою душу и захватывала своей трагической безысходностью, тем острее становилось моё чувство, тем невыносимее становилась тоска по такой необходимой мне Ольге...

Меня разбудил стук в дверь.
- Олег, Олежек, вставай, за тобой приехали.
Я открыл глаза и не сразу сообразил, где нахожусь. Как из тумана постепенно проступали  очертания комнаты общежития; одежда, брошенная на стул; рюкзак на полу около кровати, на котором лежала пачка «Беломора». Я вспомнил вчерашний день: автобус, знакомство с Михаилом и его женой, тётю Настю с  мелькающими, словно автоматическими, вязальными спицами, Катю с её чудной, завораживающей песней,  мысли об Ольге... Последние заставили меня уйти в свою комнату, лечь и, не смотря на буйное веселье студентов за стенкой, всё-таки заснуть.
Сейчас я  это быстро вспомнил и понял, что стук — обещанное предупреждение тёти Насти разбудить, когда за мной приедут. Я  вскочил и отпер дверь. В коридоре стояла комендантша, чуть наклонившись, прислушиваясь, и готовая снова постучать.
- Спасибо, тётя Настя, проснулся. Скажите, я  сейчас, мигом.
- Не торопись, милок, не торопись. Тебя подождут. Собирайся спокойно.
Я заправил постель, оделся, застегнул рюкзак и присел на дорожку.
- Ну, что, пока, мой новый дом. Увидимся ли? Кто знает. Может, и увидимся... - я посмотрел за окно и тихонько пропел. - Это всё не для меня, да эх...

Недалеко от крыльца стояла урчащая «66-я газушка» с красно-жёлтой будкой вместо кузова. Я подошёл к кабине, открыл дверь и забрался на сиденье.
- Здорово, бродяга, - я протянул водителю, совсем молодому белобрысому и белозубому парню, руку. - Олег.
- Витька...  Михаил приказал тебе помогать. Так что сейчас заедем на склад, погрузимся и - айда на «вертолётку».  «Вертушка» будет через час, так что времени - вагон.
- И маленькая тележка...
- Точно, - Витька улыбнулся почти детской улыбкой. - И маленькая, совсем малюсенькая такая тележка. Ну что, тронулись?
- Поехали, - я помахал на прощание приютившему меня на ночь общежитию и удобнее пристроил на коленях рюкзак. - А Михаил где?
- Уехал. Велел тебе привет передавать.

На складе при самом входе в помещение лежали ящики с приборами. Я проверил наличие — всё оказалось на месте. И даже бирки с названиями, которые  сам приколачивал, не оторвались. Мы погрузили ящики в будку и покатили к «вертолётке». Через час, как и было обещано, прилетела «четвёрка», а ещё минут через пятнадцать я уже махал, прощаясь, в открытое окно иллюминатора Витьке и смотрел, как его фигура исчезает в поднятой раскручивающимися лопастями пыли. Вертолёт сначала поднялся на несколько метров над площадкой, затем на какое-то время завис, словно соображая лететь или нет, потом опустил нос и, медленно набирая скорость и плавно поднимаясь, понёсся над полем, заросшим иван-чаем,  общежитием,  посёлком и скоро оказался над казавшимися бесконечными просторами тайги. Она, как пелось в песне, почему-то на самом деле была голубая — совершенно голубая тайга. Испещрённая сопками она тянулась до горизонта, над которым повис огромный солнечный диск, рассыпая вокруг себя серебристое сияние и придавая тем самым  голубой тайге нарядный вид. Я глядел через иллюминатор на эту нескончаемую серебристую голубизну и всё думал, что когда-то же она должна кончится. И она вдруг кончилась, её разрезала сначала одна яркая, вся в солнечных бликах полоска — Бирюса, затем другая, пошире — Чуна и, наконец, широчайшая раздольная — Ангара. Вертолёт полетел параллельно Ангаре, и сверху можно было отлично наблюдать за активной речной жизнью. Туда-сюда сновали баржи, катера, моторки... У Кодинска открылась панорама строящейся гигантской Багучанской ГЭС. Потом за плотиной река начала извиваться и распадаться на протоки с островами между ними. Она петляла, как бы спрашивая, ну что, куда повернёшь - налево или направо? Налево, сам знаешь, чего найдёшь. Направо — тоже. Так что лети уж, куда летишь. Всё равно твой выбор не велик, а попросту его у тебя нет. И река была права. Выбора не было, потому что вертолёт вдруг резко отклонился влево и пошёл курсом на северо-восток. Река осталась позади, а под вертолётом опять потянулась тайга, но уже не голубая и не с таким количеством сопок. Тайга стала суровой и неприветливой. Изредка на маршруте попадались неширокие речушки, озёра, но, в основном,  тянулась, утомляя своим однообразием, тайга. И  когда казалось, что конца ей не будет, опять под бортом засверкала широкая водная гладь. Это была Тунгуска — Подкаменная Тунгуска. Ещё немного, и внизу появились домишки, сараи и постройки поселения, расположившегося на берегу реки. Вертолёт сделал обычный перед посадкой круг и пошёл на снижение. Мы прилетели в Ванавару, ту самую Ванавару, в районе которой в начале века произошло нечто непонятное, до сих пор непознанное и катастрофичное, и  что в официальных сводках в дальнейшем получило название тунгусского метеорита.

Когда лопасти  перестали вращаться, пилоты открыли люк и помогли выволочь из вертолёта ящики с приборами. Их было немного. Но каждый за сто килограммов, а потому груз - вполне солидный, с полтонны весом. У края вертолётной площадки, выложенной из толстых стволов кедрача и лиственницы, прямо против люка стоял гусеничный транспортёр-тягач, именуемый в народе «гэтэтэшкой». Из него вылез бородатый парень в энцефалитке и болотниках и направился ко мне.
- Олег? - спросил парень.
- Олег.
- Колька, - представился парень. - Коля Мунтян - оператор. С нами связались по рации, просили, чтобы тебя встретили. Вот и встречаю.
- Спасибо, Коля. А далеко до буровой?
- Да нет, тут, рядом. Тут всё — рядом.
Что такое в подобных местах «рядом», я знал отлично. Бывало, где-нибудь на Ямале приятели-вертолётчики звали полететь вместе с ними на рыбалку. «Далеко?» - спрашивал я. «Рядом, - отвечали пилоты. - Километров двести...»
- Ну если рядом, то давай грузиться.
- Твоё хозяйство?
- Моё.
- Заводи, - крикнул Коля и махнул водителю «гэтэтэшки», чтобы тот подъезжал.
Вездеход  выплеснул из выхлопной трубы сноп искр и, развернувшись, задним ходом подъехал к вертолёту.
- Стой, хорош, - Коля скрестил в воздухе руки и, уже обращаясь ко мне, спросил. - Грузимся?
- Йес, сэр.
Мы поочерёдно поднимали длинные и тяжёлые ящики с аппаратурой и аккуратно складывали в кузов машины.
- Тяжёлые, заразы, - Коля деловито поправлял ящики.
- Тяжёлые? А тебе будто в первый раз?
- Не в первый, но всё-таки. Лучше когда маленькие, лёгонькие...  А тут - «чушки» за стольник. Пупок надорвёшь.
- Ничего, ремешок потуже затяни. Авось не надорвёшь...  Ну что, всё, кажись?
- Кажись, всё. Тогда почапали?
- Сейчас, - я подбежал к вертолётчикам, пожал им руки и простился. - Спасибо ребята, красиво летели. Михаилу привет передайте. Я с ним так и не попрощался.
- Передадим. Удачи. Отгоняй машину.
Я махнул Коле, чтобы отгонял вездеход, а сам отошёл на край площадки, присел на одно из валявшихся брёвен и закурил.
- Угости, - попросил подошедший  Коля.
Я протянул ему пачку и поднёс горящую спичку. Коля прикурил, устроился рядом, и мы вместе принялись наблюдать за вертолётом, двигатель которого, словно прокашливаясь, затарахтел, загудел и затакал — та-та-та-та-та, распрямляя поникшие лопасти. Они сначала, не торопясь, а затем всё быстрее и быстрее завертелись и, раскрутившись, подняли облако пыли, а вместе с ней и «четвёрку». Вертолёт развернулся против ветра и низко, почти над самой землёй, полетел в обратном направлении, потоками воздуха пригибая к земле редкие кустарники и разнося по округе своё та-та-та-та-та...
Когда пыль рассеялась и вертолётное «таканье» стихло, мы загасили папиросы и подошли к вездеходу. Коля сел в кабину, а я с разрешения водителя, устроился прямо на крыше. Если предоставлялась возможность, я всегда ехал не в пропахшей солярой кабине, а на крыше. Уж больно мне нравилось ощущать дуновение ветра в лицо, хруст веток под гусеницами и мягкое покачивание машины, плавно перебирающейся с кочки на кочку. Солнце уже изрядно припекало, и потому я скинул рубашку и подставил  тело его горячим лучам. Вездеход,  объезжая постройки, выехал на край посёлка и по  наезженной колее покатил вдоль берега широкой и красивой реки, окружённой  дремучей тайгой.

Разморённый солнечным теплом я нежился на крыше «гэтэтэшки», весело катившей среди вековых елей и кедрачей, пока дорога не упёрлась в широкую гать, сложенную, как и вертолётная площадка в посёлке, из толстых кедровых стволов. Гать пересекала дорогу и шла почти от самой реки до стоящей от неё метрах в пятистах буровой вышки. Вездеход забрался на гать и на самой малой скорости, переваливаясь с бревна на бревно, подъехал к стоящим недалеко от буровой срубам. Развернувшись, он остановился у одного из них.
- Никак приехали? - спросил я.
- Точно. «Которые тут временные? Слазь! Кончилось ваше время...» - продекламировал Коля.
- Ух, как неохота, -  потянулся я,  разминая затёкшие конечности. - Ехал бы и ехал. Так нет - «слазь»..., как же неохота...
Сруб,  у которого остановился вездеход, служил жильём для геофизиков и одновременно их  рабочим помещением. Построен он был основательно,  чему, впрочем,  удивляться не приходилось. Бурение в этих краях велось подолгу - годами, не то, что в Западной Сибири, особенно, на севере, где проткнуть «дырку» глубиной в пару километров не составляло особого труда. Такими же основательными выглядели и другие срубы, служащие общежитиями для буровиков, столовой, баней и конторой. Вообще, всё здесь выглядело солидно, добротно, с расчётом на годы работы и, следовательно, жизни. Мы выгрузили приборы под навес, и я, сопровождаемый Колей, отправился знакомиться с обстановкой и людьми.
При входе в дом  сразу пахнуло сильным запахом, состоящим из смеси солярного духа, скверного табака и самогонного перегара. От табачного дыма внутри всё было словно в тумане. Приглядевшись, я увидел стоящие по периметру койки и лежащих на них людей,  геофизическую станцию у стены с мигающими разноцветными лампочками, а в центре — большую печь и  рядом с ней такой же большой стол. Стол был завален бутылками и остатками пищи. Я понял, что здесь накануне пьянствовали. Подобного видеть на буровых за долгое  время работы мне ещё не доводилось. Т. е. видел я, конечно, разное, но такое... Около станции сидел единственный бодрствующий человек и монотонно щёлкал тумблерами. Коля подошёл к нему.
- Сергеич, слышь, Сергеич, привёз я москвича.
Сергеич тупо посмотрел на Колю, потом на меня, отвернулся и продолжил своё занятие.
- Сергеич, - позвал Коля и похлопал человека по спине. - Хватит щёлкать, иди лучше спать.
- Да пошёл ты... - отрезал, не оборачиваясь Сергеич.
Коля с извиняющимся видом посмотрел на меня.
- Понимаешь, какая петруха - авария на буровой. Уже две недели стоит. Сначала инструмент прихватило, потом его упустили, в общем... целая котовасия. По этому поводу вся бригада  пьянствует. Ну и мы тоже.
- А кого же хрена меня сюда гнали? - вскипел я, понимая, что мои эмоции никому не интересны. - Мне и в главке сказали, что буровая на подходе, что вот-вот...
Коля почесал затылок и, как бы оправдываясь за всех, пытался объяснить:
- По плану так и должно было быть. Но тут же траппы... Слоистый пирог... Вот и прихватило неожиданно.
Я знал, что такое траппы - разлившиеся  слоями внутри коры магматические и очень твёрдые породы, перемежающиеся с известняками и песчаниками. Бурить такой слоёный «пирог» на самом деле было не просто. Но с подобной аварией я сталкивался впервые, и, тем более, впервые сталкивался с пьянством на буровой.
- А ты чего отстаешь?
- Я не пью.
- Как? Вообще?
- Вообще, - Коля ясным взором взглянул на меня.
- А вездеходчик?
- Он малый крепкий, держится.
- А это кто? - я показал на сидящего у станции.
- Так это — Сергеич. Начальник нашей партии.
- Ничего себе... И этот - туда же.
- Все - туда же...
- М-да... и что же делать?
- Я лично доволен. Рыбачу, на охоту хожу, шишкую понемногу.
- Меня возьмёшь?
- Куда?
- Как куда? И на рыбалку, и на охоту, и за шишкой.
- Правда? А ты это дело уважаешь?
- Не то слово. Правда за шишкой никогда не ходил, да и  охотился давно. Но рыбачить люблю и никогда не упускаю возможности.
- Вот здорово, а то всё один да один, - обрадовался Коля. Было в нём что-то мальчишеское,  детское. - Значит порешили?
- Порешили. Снасть-то найдётся?
- Ружьё у ребят одолжим, а вот снасти — сколько угодно. Что предпочитаешь?
- Спиннинг, если есть.
- Найдётся. Местные всё больше сетями ловят. А я это дело не одобряю. Люблю спиннинг.
- Я тоже люблю спиннинг. И когда пойдём?
- А ты не устал?
- Нет, вот только подкрепиться бы малость — проголодался. Я сегодня не ел ещё.
- Так не проблема. Идём в столовку. Петровна покормит.
- Отлично. А потом — на рыбалку.

В столовой, стоящей в ряду срубов  ближе всех к буровой вышке, хозяйничала полная румяная хохлушка. На севере вообще было  много  народа с Украины. Они и работали споро, и к делу относились ответственно. Очевидно, порода такая. Друзья тащили за собой друзей, родственники — родственников. В результате образовалась целая колония.
- Коля, тебе чего? - спросила повариха, когда мы поднялись по ступенькам в столовую.
- Слышь, Петровна, тут к нам гость приехал из Москвы, т. е. не совсем гость, он будет с нами работать. Так что покорми его сейчас тем, что есть, а потом поставь на довольствие.
Петровна вышла из-за своего прилавка, за которым в кастрюлях булькала готовящаяся еда, и, вытирая руки о висевшее на плече полотенце, смерила меня пытливым взглядом.
- Из Москвы, говоришь? А к нам зачем? Вишь, чего делается. Мужики с ума совсем посходили. Сам-то пьющий?
- Пьющий. Почему нет, если настроение позволяет. Только не на работе. Дома, с друзьями — пожалуйста. А на службе, да ещё на буровой... Я за эти дела увольнял в двадцать четыре часа — чтоб духу не было.
- Ишь ты, суровый какой.
- А как иначе? Мало ли чего случиться может — отвечай потом за придурка. Ну да ладно, чего в чужой огород со своим уставом.
Петровна  одобрительно хмыкнула и, ничего не говоря, отправилась обратно за прилавок к своим кастрюлям.
- Солянку будешь?
- Буду.
- А котлеты с картошкой?
- Спрашиваете.
- Ну тогда мой руки и садись. Звать-то как?
- Олег.
- Умывальник у крыльца, а полотенце  на верёвке рядом висит.
- Понял, спасибо... Коль, ты тогда собирайся пока, - обратился я к слушающему наш с Петровной диалог Коле.  - Как поем, так и пойдём.
- Куда это вы собрались? - встряла повариха.
- Рыбку половить. Ну и так, по берегу побродить.
- Ты, Коля, ежели чего солидного поймаешь, принеси,  я вам вкусненькое приготовлю.
- Хорошо, Петровна. Поймаем обязательно. Специально, чтобы ты приготовила...
Мы вышли из столовой. Я — мыть руки, а Коля - собирать снасти для рыбалки.
 
...Через полчаса, тщательно намазавшись от гнуса и комаров дэтой, я шагал рядом с Николаем вдоль берега реки. В руках у нас было по спиннингу, а в рюкзаках коробки со снастями. Коля любезно выделил мне часть блёсен, и поэтому мы были независимы друг от друга.
Сначала надо было просто уйти подальше от буровой, от мусора, валявшегося по берегу, и который загадил окрестности, наверное, навсегда. Изредка мы забирались на высокие кручи, обрывом уходящие в реку, или  шли по воде, чтобы обойти поваленные деревья и росшие со дна раскидистые кустарники. Когда шум  дизелей растворился в окружающей тишине и исчезли  признаки «технического прогресса»: балки, швеллера, покрышки — началась рыбалка. Я немного приотстал, а Коля ловил метрах в ста впереди. Время от времени я слышал его возгласы и понимал: или он что-то поймал, или, наоборот, упустил. У меня же не клевало, и я машинально забрасывал блесну, периодически меняя её на новую и продолжая так же методично забрасывать...
Уже начало темнеть, когда я почувствовал удар, и леску сильно повело вбок. Расслабленный безрезультатной ловлей, я не сразу сообразил, что это — поклёвка, а когда дошло, резко подсёк и потянул удилище на себя, стараясь хорошо зацепить и слегка подтащить рыбу. Оно согнулось чуть ли не пополам, но приблизить рыбу не удалось. Она ходила большими кругами вдали от берега, выгибая и стараясь сломать удилище, но не приближалась. Приходилось каждую минуту быть начеку, то затягивая тормоз катушки, то отпуская, порой даже заходя далеко в воду и черпая её сапогами — настолько сильна была рыба.  Несколько раз показалось, что она поддаётся, и мне удалось немного выбрать леску, но это только показалось. Рыба, как ни в чём не бывало, продолжала выписывать круги и сдаваться не собиралась.
- Ничего, пусть погуляет, пусть посопротивляется, - думал я, изо всех сил пытаясь удержать вырывающееся из рук удилище. Но рыбу, казалось, совершенно не заботило, что она, а не я, на крючке, и что она, а не я, поймана. Возможно, она думала наоборот. Что это она поймала незадачливого рыбака и, когда его силы иссякнут, затащит к себе и заведёт за какую-нибудь корягу, спрятанную в глубоком омуте.
Так мы и боролись безрезультатно: я с рыбой, а рыба со мной. Скоро стемнело, и  уже почти невозможно было определить направление лески, да и берег стал еле видим в  таёжной темноте. По счастью, выглянула луна, и её яркий диск словно прожектором осветил округу.
Послышался хруст, и среди прибрежных зарослей показалась фигура Коли. Он направлялся ко мне, раздвигая одной рукой ветки, а другой держа удилище и кукан, на котором что-то болталось. Подойдя ко мне, он кинул удилище и кукан с несколькими крупными хариусами на землю и быстро оценил обстановку.
- Давно водишь?
- Ещё светло было, когда клюнуло.
- Ты смотри... никак тайменя прихватил.
- Это ещё вопрос, кто кого прихватил. Сколько времени прошло, а ей или ему — всё нипочём. Вожу-вожу, а толку — чуть. Даже и не знаю, что делать.
- Что делать? Ждать. Жди, когда устанет.
- Скорее я устану. Уже руки затекли.
- Хочешь, сменю?
- Ну уж нет. Сам подцепил, сам и вытащу. Что же я буду потом рассказывать? Как ты мне помогал, а у меня силёнок и терпения не хватило? Нет. Сам справлюсь.
- Ну смотри, - Коля растянулся на траве и закурил. - Курить-то хочешь?
- Хочу, но потом. Всё потом. Сейчас - «вечный бой».
- Эх, - потянулся Коля. - Чего это всё время «покой нам только снится»? А? Ты не знаешь?
- Знаю.
- Тогда скажи.
- А потому что выбора у человека нет. Вот потому и снится.
- Как это нет? Есть. Вот я, например, сам сюда приехал после техникума. Сам выбрал, никто не гнал. Захотел, взял и приехал. А ты говоришь — нет.
- А какие-нибудь другие предложения у тебя были?
- Конечно. Предлагали в институт поступить. Звали даже без экзаменов. Я же отличник. И ещё в несколько мест звали. Но там, в городе. А мне больно в тайгу хотелось. Чтобы охота, рыбалка. Чтобы жизнь настоящая...
- Ну вот же я, именно, об этом и говорю. Поехал сюда, потому что не мог не поехать. Потому что хотел очень. Вот и получается, что не было у тебя выбора. Куда душа звала, туда и пошёл. Понимаешь?
- Слушай, а ведь точно! Именно, куда душа звала... Интересно сказал. Мне такая мысль никогда в голову не приходила.
- А ты подумай. Почему человек поступает так, а не иначе. Потому что выбирает? Или по одной простой причине, что по-другому поступить не может. Подумай.
Коля задумался и замолчал.
- Мне кажется, начинает сдаваться, - прервал я молчание.
- Ты только не торопись и не горячись.
- Какое там. Уже час, наверное, вожусь, а ты говоришь - не торопись.
- Так когда рыба сдаётся -  самое время что-то не так сделать. Поторопишься, дёрнешь сгоряча... мало ли что... и упустишь. В самый последний момент.
- Не волнуйся. Этого зверя я уж как-нибудь да вытащу. Только бы не сорвался.
- Ну смотри. Моё дело предупредить.
- Понял... Буду аккуратен.
Рыба на самом деле начала сдаваться. Она уже не так активно ходила из стороны в сторону, да и сопротивление её заметно ослабело. Я это чувствовал, понемногу подматывая леску: потяну удилище на себя — подматаю, снова потяну — ещё подматаю... Скоро я увидел, как на поверхности реки показалось её длинное, мощное, освещённое луной тело. Оно, видно поняв бесполезность борьбы, разрезая подобно катеру воду, послушно двигалось вслед за леской к берегу. Я уже предчувствовал и торжествовал победу, когда, находясь буквально в нескольких метрах от меня, это могучее тело совершило невероятный бросок, взметнулось в воздух, извиваясь в головокружительном пируэте, и с сильным плеском, окатив меня веером брызг, обрушилось обратно.
Что это была за рыба. Чудо, а не рыба. Таких больших и сильных мне ещё не доводилось ловить. И без сомнения это был таймень или «царь рыба», как её звали в здешних краях. Зачарованный я следил за полётом, забыв обо всех правилах предосторожности, а когда пришёл в себя и вспомнил, что надо быть начеку, рыбы уже не было. Она, борясь за свою жизнь, воспользовалась моментом, возможно, самым последним случаем и, набравшись сил, рванулась и  освободилась от крючка — выбралась таки на свободу. Леска безвольно повисла, а я, как стоял оцепеневший от восхищения и удивления, так и остался стоять, но уже в недоумении, понимая, что проиграл сражение.
- Нет, ты видел? Ты что-нибудь подобное видел? - закричал вскочивший со своего места и подбежавший ко мне Коля. - Ты видел?
- Коля, ну как же я мог не видеть, когда это всё происходило в паре метров от меня, - ответил я упавшим голосом, почувствовав вдруг необыкновенную слабость  и  отчаяние.
Я смотрел на провисшую леску, на расходящиеся по воде волны и не мог поверить в то, что произошло. Руки мои ещё ощущали тяжесть, их ещё била мелкая дрожь от напряжения, но рыбы уже не было. Я намотал остатки лески на катушку, зацепил за рукоятку удилища блесну и в сердцах швырнул спиннинг на землю.
- Дай закурить.
Коля протянул мне пачку. Я вытащил папиросу и прикурил. Затем посмотрел, как бы прощаясь, на воду, на то место, где сошла рыба, и опустился на траву.
Я молча курил, глядя на Луну, на сидящего рядом Колю, а пред моими глазами  прокручивался один и тот же кадр — выскакивающая в броске рыба, фонтан брызг, круги на воде и провисшая леска... А потом передо мной неожиданно возникло лицо Ольги. Она улыбнулась и сказала: «Милый, но это же здорово, что рыба сорвалась. Значит, она будет жить. И ты не проиграл. Ты боролся до конца. Просто её воля к жизни оказалась сильнее. Я рада за неё, а ещё больше за тебя, что ты справился. И я тебя люблю...». Я вглядывался в дорогое мне лицо и думал о том, как права Ольга. Ведь я на самом деле боролся и сделал всё, что мог. Но воля к жизни рыбы оказалась сильнее. И не я проиграл, а она победила. Так пусть же живёт, плавает себе и радуется жизни.
Эти мысли успокоили меня, и я обратился к Коле:
- Ну что, рыбак, а не пора ли нам домой?
- Пора, вообще-то. Но давай посидим тут ещё. Здесь так хорошо и тихо.
- Давай, - согласился я, и мы остались сидеть на берегу,  погрузившись в свои размышления и воспоминания.

На следующий день я проснулся рано, поднял голову и огляделся. Моя раскладушка стояла посередине комнаты рядом с заваленным бутылками столом. С кроватей раздавался храп и посапывание. У стены так же как вчера мигала разноцветными огоньками геофизическая станция, вот только около неё никого не было.
Я вспомнил, как мы  с Колей вернулись уже далеко за полночь, как ещё долго сидели на лежащих рядом со срубом брёвнах и курили, обсуждая перипетии рыбалки, и как договорились, позавтракав, отправиться на охоту. Рядом на полу  лежали мои часы, показывавшие начало седьмого. Я поднялся, оделся, взял полотенце, мыло, зубную щётку с пастой и вышел из дома.
Меня сразу окружила туча мошкары, но я, давно привыкший к подобным "прелестям"  полевой жизни, старался не обращать на неё внимания и, лишь изредка отмахиваясь веткой, прошёлся по безлюдной территории буровой, заглянул в столовую — поздороваться с Петровной и узнать, когда будет завтрак, и направился к реке.
Стояло чудное безветренное утро. Солнце, хотя ещё не поднялось высоко, начало припекать, обещая жаркий день. На берегу я быстро разделся и  окунулся. Вода в реке была прохладной и хорошо освежала. Выскочив на траву, я тщательно намылил всё тело, размазывая вместе с пеной кровяные подтёки от укусов и многочисленных  раздавленных мошек, а затем так же быстро окунулся. Проделав подобную процедуру несколько раз, я почистил зубы, ещё раз окунулся, выбрался на берег,  вытерся и, одевшись, заторопился обратно. Всё-таки полчища гнуса давали о себе знать и требовали срочного применения дэты.
Когда я вернулся, Коля  уже проснулся и лежал, позёвывая и покуривая папиросу. Остальной люд продолжал спать.
- Салют, - тихо сказал я. - Ну что, про охоту не забыл?
- Забыл, - тут же оживился Коля. - Совсем забыл. Мы же договаривались вчера, что пойдём. А я тут лежу и размышляю, чем бы заняться.
- Вот охотой и займёмся. Ты как?
- Да отлично. Сейчас встану и соберусь. А ты никак уже искупаться успел?
- Успел. Только мошкара заела. Ух и много же её. Ветра никакого — штиль полный, она и рассвирепела. Придётся на себя литры дэты вылить, когда пойдём. Иначе сожрёт. Дэта-то есть?
- Сколько угодно. Ещё и накомарники возьмём. Не пропадём.
- Ну,  в этом-то я не сомневаюсь. Тогда подымайся потихоньку, а я — в столовую, завтракать. Да, хариусов вчерашних прихвати. Петровна сготовить обещала.

- Доброе утро, Петровна, ещё раз, - бодро произнёс я, заходя в столовую. - Корми гостя.
- Проходи Олег, проходи. Да ты уже здоровался.
- Лишний раз здоровья пожелать не помешает.
- Прав... прав ты, - почему-то горестно отозвалась  повариха.
- Что с тобой? Что-то не так?
- Да это я по поводу здоровья. Болит всё. Вот старость — не радость.
- Петровна, да ты что? Какая старость? Мы с тобой, поди, ровесники.
- Ну да... Скажешь тоже — ровесники. Я постарше буду.
- Не так уж и намного. Чего это ты себя в старухи записываешь? Ты ещё — огого.
- Не огого, а эгеге... Постой тут у плиты сутками, да зимой, да ещё с этими охламонами. Были бы ещё люди нормальные. А то как перепьются, и поехало... Спасу от них нет. А ты — готовь. И чтоб завтрак был, и обед, и ужин. А как же. Они, вишь ли, класс рабочий, мать их... прости меня, Господи, - Петровна, словно извиняясь, посмотрела на меня. - Ты уж прости, Олег, - достали.
- Понятно, - коротко ответил я, так как ничем в данном случае не мог помочь, наверное, на самом деле не очень здоровой женщине. - А кормить  будешь?
- Хошь -  кашу дам, а хошь - котлеты вчерашние. А хошь и то, и другое. Как скажешь.
Я подумал об охоте, о том, что нам с Колей придётся много ходить и попросил:
- Давай и то, и другое. Кстати, Коля тебе хариусов принесёт. Поймал.
- А ты?
Мне почему-то не хотелось рассказывать вчерашнюю историю.
- У Коли спросишь. Поведает.
- А сам не хочешь?
Я вспомнил выпрыгнувшую из воды рыбу и ничего не ответил, а принялся за еду, стараясь скорее избавиться от возникшего видения.
Когда я уже допивал какао, в столовую ворвался Коля.
- Ты куда гонишь? - спросил я.
- Так душа зудит, в тайгу просится.
- Ну ладно, охотничек, ты давай ешь поплотнее и с собой прихвати бутербродов. Я на свою долю взял.
- Ага, возьму. Там у меня термос стоит. Принеси, а то я забыл. Чайку наберём  - пригодится.
- Термос, это - дело. Сейчас принесу.
Я допил какао, поблагодарил Петровну, прихватил приготовленный ею пакет с бутербродами и пошёл за термосом.

Мы, не спеша, брели по тайге, перебираясь через завалы и обходя непроходимые заросли. Пока  слышался рокот дизелей с буровой, заблудиться было невозможно. Но постепенно он ослабевал, растворялся в лесных звуках, в шуме листвы, в треске вековых стволов, похрустывании веток под ногами. Пришлось достать компас и дальше двигаться по выбранному азимуту. В принципе, компас был не нужен, так как ярко светило солнце, но всяко могло случиться: подняться ветер, набежать тучи и тогда — всё, считай, заблудились и пропали. Тайга — дело серьёзное, и относится к ней надо с почтением. А с компасом мы чувствовали себя  под надёжной защитой.
У Коли на плече висела тозовская «вертикалка»,  у меня - ижевская «горизонталка», заимствованная у ещё мало что соображавшего по утру Сергеича. На поясах  пристроились полные патронташи, а за спиной — рюкзаки с провизией, накомарниками и дэтой. Кто нам попадётся и попадётся ли, мы не знали. Запросто могли набрести на глухаря или тетерева, непременно должен был повстречаться рябчик или ещё какая мелочь, а потому и патроны захватили с разной дробью. Встреча с медведем, рысью или росомахой в наши планы не входила, но на всякий случай по паре жаканов взяли, хотя  отлично понимали, ежели встретится крупный зверь, от него лучше держаться подальше.
Так мы пробирались по лесу, удаляясь  дальше и дальше, изредка переговариваясь и останавливаясь, когда какая-то птица неожиданно вспархивала и, сопровождаемая нашими внимательными взглядами, перелетала на другое дерево. Но это оказывались или вороны, или сороки, иногда дятлы, чью кропотливую работу нарушило наше присутствие.
Тайга, в основном, состояла из хвойных деревьев: елей, сосен, лиственницы и кедрача. Но попадались и целые участки из высоченных берёз и осин и разлапистых, кряжистых дубов. В одной из  берёзовых рощ прямо перед нами взлетела стайка пятнистых рябчиков, и мы осторожно двинулись за ней. Стайка отлетела метров на сто и опустилась то ли на землю, то ли на низко растущие ветки деревьев. Мы приготовили ружья, зарядив их «семёркой», и замерли. Где-то совсем рядом раздалось характерное ти-уу-ти, ти-уу-ти и шум взлетающих птиц. Коля мгновенно вскинул  «тулку» и выстрелил. Впереди, метрах двадцати-тридцати от нас что-то упало на землю, и мы поняли, что один рябчик есть. Подбежав  к тому месту, где должна была находиться подбитая птица, мы принялись тщательно обследывать росшие здесь густые кустарники и в одном из них обнаружили пятнистое пушистое тельце размером немного больше крупного голубя. Это был наш первый трофей. Коля поднял рябчика и положил на ладонь. Птица была очень красива. Её нежное, пёстрое, чуть красноватое оперение переливалось и играло неяркими красками, а маленькая головка с  хохолком смотрела на нас ещё не остывшими глазками, как бы спрашивая – и зачем? Зачем? Сложный вопрос. Зачем мы отправились на охоту? Что, есть нечего было, продукты кончились? Нет. Всего было вдосталь. Тогда зачем? Зачем убили это хрупкое создание и ещё, наверняка, убьём. Для чего? Поддавшись вечному инстинкту убивать? Мы стояли рядом, смотрели на лежащую на ладони птицу и, казалось, задавали себе одни и те же вопросы, на которые не знали, что ответить. А, может быть, знали, но просто не хотели, предвкушая вкус нежного свежего сочного мяса и отдавая предпочтение не пустым и ненужным размышлениям, а предстоящей трапезе. Скорее второе, так как, насмотревшись на птицу, мы убрали её в рюкзак и направились дальше в поисках очередной жертвы.
Скоро ещё несколько примерно такого же размера рябчиков оказались в наших рюкзаках. Ужин был обеспечен королевский, и, поскольку время близилось к обеденному,  мы решили устроить привал и перекусить. Достали из рюкзаков пакеты с бутербродами, термос, расположились уютно на полянке, освещённой находящимся почти в зените солнцем, и принялись за еду.
- До чего же хорошо тут, - мечтательно произнёс Коля, дожёвывая очередной кусок бутерброда. - Прямо благодать.
- «Ох, лето красное! Любил бы я тебя, когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи...» - также  жуя, пробормотал я. - Всё хорошо, просто отлично, но этот гнус...
- Что делать? - философски заметил Коля. - Всё — твари Божьи. Для  чего-то он их придумал.
- Знать бы, для чего. И даже, если узнаешь, разве полегчает?
- Нет, конечно, - засмеялся Коля. - Не полегчает. И всё равно хорошо. Ни на какую столицу не променяю.
- А я променяю. Вот отработаю  и — ту-ту... Поеду тихой скоростью восвояси. Как же я хочу домой.
- Тебя, поди, ждёт кто?
- Ждёт.
- Любишь? - в голосе Коли почувствовались нотки зависти.
- Очень.
- А тебя?
- Тоже.
- Счастливый. А меня никто не ждёт и никто не любит.
- А сам?
- Сам? - Коля задумался. - Была одна девчонка. Учились вместе. После в техникум поступил. Встречались. А потом... - Коля махнул рукой.
- Что случилось?
- Ничего такого. Вышла замуж за друга.
- За друга? А может он и не друг вовсе?
- Друг...  Что тут поделаешь, если у них — любовь.
- А у вас?
- Не знаю. Часто думаю, пытаюсь понять... Нет, не было, наверное, любви. Детское увлечение. И хорошо, что так случилось.
- Ну да, как в песне: «Если к другому уходит невеста, то не известно, кому повезло».
- Во-во. И я так думаю. Вот уехал сюда и пытаюсь её здесь представить. Не получается. Из другой она жизни. Не вписывается. Значит, всё правильно.
- Значит, правильно.
Мы съели бутерброды, выпили чая и закурили. Я лежал на траве и смотрел на просвечивающее через деревья небо.  Коля сидел рядом.
- Смотри-ка, никак шишки, - я показал на виднеющиеся в ветках стоящего рядом кедра тёмные пятна.
- Верно. Завтра пойдём. Пошишкуем малось.
- Неужто поспели?
- Поспели. Я собирал. Вкусные. Наберёшь полную ладонь очищенных, и — в рот. Вкуснотища...
- Что-то у нас одна еда на уме.
- Почему одна? Много еды, - Коля расхохотался своей шутке.
Я  вспомнил, как первый раз услышал подобную присказку в Ташкенте. Кто-то спросил продавца, торгующего мантами: «Почему — один лук?». На что продавец  ответил: «Почему — один? Много лука».
- Может двинем потихоньку?
- Двинули.
Мы подобрали мусор, надели полегчавшие рюкзаки и закинули за плечи ружья.
- Обратно или как?
- Давай ещё побродим.
Я понимал, что для Коли — это родная стихия, и потому согласился.

Мы продолжали  пробираться через тайгу, изредка вспугивая птиц, но рябчиков, как и другой дичи, больше не попадалось. Скоро лес стал редеть, между деревьями появились просветы, и мы вышли на высокий берег реки.
- Тэтэрэ, - произнёс Коля загадочное эвенкийское слово. - Далеко, однако забрались.
- Где-то в этом месте, в районе Тэтэрэ, взорвалось то, что называют Тунгусским метеоритом.
- Я знаю. Тут даже до сих пор хорошо сохранились места с вывороченными деревьями.  Лежат рядком, будто скосили.
- Далеко отсюда?
- Нет, не далеко. Можно было бы сходить...
- Смотри, - прошептал я, приложил палец к губам и показал вверх по течению реки.
В нескольких сотнях метрах от нас по отмели медленно двигался медведь. Как мы его сразу не заметили? Он вглядывался в воду, стараясь что-то  разглядеть, а затем совершил удивительный для  такого огромного зверя стремительный прыжок. Когда он поднялся, в его пасти трепыхалась большая рыба. Медведь выбрался на берег, опустил рыбу на землю и, придавив  лапой, принялся рвать её на куски и, не торопясь, есть. Периодически он посматривал по сторонам, словно проверяя, нет ли кого, кто мог бы отобрать у него добычу, и продолжал трапезу. Мы опустились на землю и с интересом и волнением наблюдали за удивительным представлением, стараясь ничем не обнаружить  присутствия. Хорошо, что лёгкий ветерок поддувал в нашу сторону, иначе  медведь непременно нас учуял бы и, скорее всего, ушёл. А так мы стали свидетелями необычного представления.
- Жалко фотоаппарата нет или кинокамеры. Заснять бы, - прошептал Коля.
Мне тоже было очень жаль, что я не захватил с собой фотоаппарат.  Не хотелось лишнего груза. А как бы он сейчас пригодился.
Тем временем медведь расправился с рыбой, снова вышел на отмель и возобновил охоту. Вскоре очередная добыча оказалась в его пасти, и он, так же выбравшись на берег, продолжил лакомиться.
- Как ты думаешь, сколько ему надо, чтобы насытиться?
- Кто его знает? Только мне уже надоело за ним наблюдать, все ноги затекли, пойдём, - сказал Коля. - Нам ещё долго возвращаться.
- Пойдём, - согласился я.
Мы, стараясь, не шуметь, отползли от нашего наблюдательного пункта, поднялись и двинулись в обратный путь.

Когда мы возвратились, уже стемнело, но в отличие от безлюдных утренних часов, сейчас жизнь восстанавливалась. Народ очухался после пьянства и, судя по всему, приходил в себя. Вокруг  буровой сновали люди, явно проявляя показное рвение. Около сруба геофизиков работа тоже кипела. Разбирались и собирались приборы, перематывались бухты с кабелями, аккуратно укладывались под навес ящики с аппаратурой. Чуть в отдалении лежали мешки с мусором и пустыми бутылками. Всем энергично руководил Сергеич.
- Похмельные штучки, - съязвил Коля, сбрасывая рюкзак и ружьё. - Здорово Сергеич, здорово работнички.
- А, путешественники, - Сергеич оставил подчинённых.  - Ну как охота?
Мы вытащили из рюкзаков  рябчиков и выложили на траву. В компанию к подстреленным в начале добавились ещё пару крупных, добытых на обратном пути. К нам подошли работники партии и принялись обсуждать трофеи.
- Хороши, ничего не скажешь. Угостите?
- Угостим, - сказал я, протягивая Сергеичу его двухстволку. - Только неплохо  познакомиться для начала. А то раньше как-то не до того было. Верно?
- Это точно, - сказал, несколько смущаясь Сергеич. - Ну ничего, наверстаем упущенное. Давай знакомиться, - и он подставил для рукопожатия выпачканную мазутом ладонь . - Василий.
- Да знаю уже, - сказал я. - Буду, как все, Сергеичем звать, если не возражаешь.
- Не возражаю.
- А я — Олег.
- Тоже  знаю.
Я пожал руку Сергеичу, а потом остальным мужикам.
- Вот и познакомились. Как самочувствие?
- Какое может быть самочувствие после такого?
- Ну, это дело временное.
- Как сама жизнь.
- Ничего, поправитесь... И какие планы на будущее?
- Протрезветь сначала хорошенько, а то сам видел, что тут происходило.
- Видеть — не видел, но последствия застал.
- Ты мало застал. Самое главное, что инструмент потерян, и не понятно, как долго его ловить будут. А потом ещё проработку делать надо. Сколько скважина стоит. Там, поди, половину завалило. Так что, вот такое будущее. Если всё хорошо пойдёт, а такого, как знаешь, почти не бывает,  денька три-четыре есть в нашем распоряжении и твоём тоже. Можно спокойно подготовиться, настроиться, как следует, и отработать потом на должном уровне.
- Ну что же, перспектива понятная. Значит, поживём ещё маленько.
- Поживём, поживём. Ты ещё за шишкой сходить успеешь.
- Так завтра с вашим следопытом и пойдём. Уже порешили.
- Коля — малый надёжный. Хорошо по тайге ходит. С ним спокойно.
- Так спокойно, что мы с ним аж на медведя наткнулись.
- Да ты что?
- На Тэтэрэ. Только вышли, а косолапый — тут как тут, рыбачит. Ну и понаблюдали малость. Забавно.
- Вас-то не заметил?
- Мы с подветренной стороны подошли. Тихо себя вели.
- Ну правильно. С мишей шутки плохи.
- Знаю. Потому и залегли. А Коля — молоток. Надёжный парень. Вот завтра за орехами  сходим. А пока надо прибраться да птичек Петровне отнести, чтоб сготовила. Ужин-то кончился?
- Нет, как раз - самое время.
- Тогда пойдём ужинать, или помощь  нужна?
- Управились.
- Тогда — ужинать.
Я подобрал рябчиков, кликнул Колю, который, находясь в окружении работяг, рассказывал небылицы о нашей встрече с медведем, и мы пошли в столовую.

Среди ночи взревели дизеля. Начались работы по «ловле» упущенного инструмента, а попросту - бурильных труб, свинченных в колонну длиной  несколько километров. Эта  процедура  требовала большого опыта и у бурового мастера, и у бурильщика. Я лежал на раскладушке, поставленной в том же месте, что и накануне. На столе уже отсутствовали бутылки, да и сама комната была убрана и вычищена так, что  ничего не говорило о предыдущих  разгульных днях. Только дух самогона, смешанный с запахом табака, всё ещё   витал в воздухе. Я лежал с закрытыми глазами, стараясь заснуть, и прислушивался к шумам, доносящимся с буровой.  Перед моими глазами мелькали стволы деревьев и кустарников, взлетающие рябчики, серебристый мох-ягель под ногами, Тэтэрэ, в которой медведь ловил рыбу. Я вспоминал  сорвавшегося тайменя и думал, хорошо бы об этом написать рассказ или повесть. Но как рассказать о том, что видел, что чувствовал? Этого я пока не знал, но понимал, что нужно время, чтобы события улеглись в памяти, выстроились в ясную картину, которая  сама легла бы на листы бумаги. Потом я стал вспоминать Ольгу, и под эти воспоминания  заснул.

- Олег, просыпайся, вставай, - кто-то толкал меня в плечо.
Я  с трудом открыл глаза. Надо мной склонилась  бородатая голова Коли.
- Олег, ну просыпайся.
- Что случилось? - спросонья я плохо соображал.
- Ничего не случилось. Завтрак проспишь. Все давно уже встали, тебя будить не хотели. Чего это ты заспался? То раньше всех встаёшь, а то — не добудишься.
- Это я после охоты, наверное. Находились мы с тобой. Да и впечатлений сколько. Вот и отрубился. А который час?
- Да уже девять скоро. Вставай быстрее, завтрак кончается. И пойдём.
- Куда пойдём? - не понял я.
- За шишкой.
Колино «за шишкой» разбудило меня окончательно.
- Встаю.
Я вскочил, оделся и побежал в столовую.
- Петровна, доброе утро. Что, завтрак ещё не кончился?
- Кончается, но тебя, как гостя, покормлю, - Петровна улыбнулась.
- Дай пятнадцать минут. Только на речку сбегаю — искупнусь и обратно.
- Чего уж с тобой делать? Беги, купайся. Что, только встал?
- Ага. Сморило. Вчерашняя охота ухайдакала.
- А что, правда медведя видели?
- Правда. Колька рассказал?
- Он тут так складно плёл,  все аж рты поразевали. Большой медведь?
- Огромный, - я развёл руки в стороны, стараясь показать, какой он был огромный. - С твою кухню.
- Да ладно, врать-то, - засмеялась Петровна. - С кухню, скажешь тоже. Оба врать горазды. Иди уж лучше купаться, а то остынет всё, охотник.
Я забежал за умывальными принадлежности и помчался к реке. Меня ждал завтрак, Коля и шишки.

- Ну что, позавтракал? - спросил Коля, когда я  уселся около сруба и закурил.
- Позавтракал. Петровна интересовалась, не забыли ли про рябчиков. Она жаркое собирается делать.
- А вот пошишкуем и примемся за жаркое.
- Когда пойдём?
- Докуривай, и айда.
- А что с собой брать?
- Рюкзак, дэту, накомарник на всякий случай и всё.
- И всё?
- Ну да. А что ещё?
- А чем её,  шишку эту, доставать?
- Колотушкой. На месте соорудим. Не тащить же отсюда с собой.
- Что за колотушка?
- Увидишь.
Я докурил папиросу, собрался, намазался дэтой и подошёл к роющемуся в ящике с инструментами Коле.
- Ты чего ищешь?
- Да гвоздей больших. Где-то тут валялись. Сам клал... А, вот, нашёл, - и Коля вытащил из ящика несколько  гвоздей сантиметров по двадцать каждый.
- Это ещё зачем?
- А как колотушку делать собираешься?
- Никак не собираюсь. Я и не знаю, что это такое.
- Так, - Коля задумался. - Гвозди есть. Ещё пила нужна и топор.
Он вытащил из ящика небольшой топорик и ножовку по дереву.
- Ну вот, кажется, ничего не забыл. Ты всё взял?
- Что велел, то и взял.
- Тогда, айда, - Коля отдал мне ножовку, а себе оставил топор. - Пошли.

В это раз мы не старались уйти далеко. Кедр рос повсюду. Надо было только найти место поурожайней. Задрав головы, мы переходили от одного дерева к другому, пока Коля не остановился.
- Шабаш. Тут будем шишковать.
- Почему тут? - поинтересовался я. Процесс сбора шишек мне не был знаком, и потому меня интересовало всё.
- Во- первых, тащить недалеко. Во-вторых, кедрач — невысокий. В-третьих, шишек много.
- А ты уверен, что будет, что тащить? - скептически заметил я.
- Ещё не дотащишь. Придётся  несколько заходов делать. Ты глянь наверх.
Я поднял голову и принялся всматриваться в закрывающую небо плотную завесу из веток.
- Что-то я ничего особо выдающегося не замечаю.
- Просто глаз не намётан. Ты вглядись получше. Видишь точки тёмные.
Я старался как можно пристальней вглядеться в зелёную массу.
- Ну как же ты не видишь? - и Коля показал мне рукой, куда надо смотреть.
И тут я на самом деле увидел россыпи  крупных точек, почти сливающихся с буро-зелёным фоном  раскинувшихся шатром веток.
- Вижу, вижу, - радостно воскликнул я. - Теперь вижу. И сколько. Да там же их куча.
- Во-во, и я о том. Куча. Поэтому давай колотушку делать.
Мы свалили невысокую ель, освободили  метра три от лапника и зачистили нижнюю, более толстую часть. Затем от этой же ёлки отпилили короткий кусок и приколотили к длинной части, соорудив что-то наподобие молотка, вернее - весьма увесистого молота.
- Вот тебе и колотушка. Стучи.
- Как стучать?
- Подойди к дереву, размахнись и стукни  по стволу, что есть силы. Старайся бить повыше.
Я поднял сооружённый нами  молот, подошёл к одному из росших рядом кедров, размахнулся и со всей силой ударил по нему. Дерево ответило глухим эхо, закачалось, задрожало, и следом за ударом на землю обрушился град шишек. Одна из них заехала по моей голове. Я, озадаченный полученным эффектом,  потирал ушибленное место и наблюдал за Колей, который ползал по мху, собирая свалившееся на нас кедровое богатство.
- И так просто?
- Ничего себе просто. Ты постучи несколько часов. Замучаешься.
- А как же дерево? От такого удара наверняка кора сдирается.
- Сдирается. А что делать? Можно, конечно,  просто спилить, - Коля ухмыльнулся. - Но тогда ещё «гуманнее» будет.
- Ну уж пилить-то мы точно не будем. Давай стучать.
Несколько часов, сменяя друг друга, мы колошматили  колотушкой по кедровым стволам, в результате чего мало того, что наполнились наши, прямо скажем, не маленькие рюкзаки, но и под одним из деревьев образовалась весьма солидная «шишечная» гора. Так что нам, как  и предполагал Коля, пришлось несколько раз  ходить туда-сюда. Когда весь «улов» перетаскали,  мы решили, что, пожалуй, на сегодня хватит, а колотушку   спрятали в густых зарослях папоротника, на случай, если нам или кому-то ещё понадобится.
- Вот сейчас отварим шишечки хорошенько, смолу выгоним, тогда и лущить будет легко, - говорил Коля, разжигая в стороне от нашего сруба большой костёр. -  Принеси-ка вон ту кастрюлю, - и Коля показал на стоящую у навеса, под которым хранились приборы, часть металлической бочки.
- Зачем?
- В ней варить будем.
Когда костёр разошёлся, мы установили «кастрюлю», заполненную водой, на огонь и покидали туда шишек.
- И сколько варить? - спросил я.
- Пока вся смола не выварится. Может, час, может,  больше. Посмотрим.
- Так это надолго. Шишек вон сколько.
- Надолго. А куда торопиться? В нашем распоряжении уйма времени. Зато потом орешки будут чистые, мягкие и нежные.
Мы устроились у костра и закурили.
- Коль, я видел гитару. Она чья?
- Общая.
- Тогда возьму?
- Играешь?
- Не то, чтобы играю, но бренчать — бренчу. Попоём малость. Костерок располагает.
Я сходил в дом и принёс старую, очевидно, много повидавшую на своём веку гитару. Она немного не строила, но это было неважно. Я провёл рукой по струнам, и гитара отозвалась глубоким чуть глуховатым стоном.
- Ну как? - спросил Коля.
- Пойдёт.
- А что петь будешь?
- То, что знаю и люблю. Визбора, Окуджаву,  Высоцкого, своих немного... Разное.
Я ещё раз дотронулся до струн и запел. Я пел старые, давно любимые  песни, поглядывал  на костёр, на подсевших к нам мужиков из партии и буровиков, и мне было хорошо. Я чувствовал себя  здесь своим - рядом с задумавшимся и тихонько подпевающим Колей, рядом с сидевшими вокруг костра людьми, среди тайги, около протекавшей недалеко Тунгуски.

Ещё несколько раз мы ходили с Колей на рыбалку и  охоту, но постепенно непредвиденные каникулы подошли к концу. Буровикам удалось поймать и вытащить  колонну бурильных труб, и началась проработка ствола скважины. Надо было готовиться к предстоящей работе: проверять и настраивать аппаратуру, изучать разрез и ждать «добро» на исследования, результаты которых ждали и в Красноярске, и в Москве. Да я и сам ждал и рассчитывал на положительный исход.

Наконец  проработка закончилась, и скважину отдали в моё распоряжение. Рабочие подцепили прибор, и он отправился на забой. Не доходя метров двухсот до забоя прибор встал.
- Что за чёрт. Эй, Петя, - крикнул я по переговорному устройству машинисту подъёмника. - Что случилось, почему стоим?
- Приехали. Прибор дальше не идёт.
- Почему не идёт? До забоя ещё добрых двести метров. Давай «вира» метров пятьдесят и ещё раз «майна». Может, там пробка какая.
- Есть «вира» пятьдесят метров и ещё раз «майна», - раздалось в динамике, и я увидел как замелькали цифры на счётчике глубины.
Через пятьдесят метров счётчик замер, а затем его показания начали меняться, показывая, что прибор опускается. На той же самой глубине, что и в первый раз, он остановился.
- Стоим, - раздалось в динамике.
- Вижу. Попробуй ещё несколько  «вира»-«майна». Может, всё-таки пройдём? Только осторожно.
- Есть осторожно.
Мы гоняли кабель туда-сюда, но всё было безрезультатно. Счётчик глубины упорно показывал, что прибор останавливается, когда до забоя остаётся около двухсот метров.
- Что делать? - спросил Петя.
- Не знаю. Пойду выяснять. Пока давай «вира» на малой скорости, чтобы  не прихватило.
- Понял, - услышал я ответ машиниста и пошёл к буровому мастеру, где должен был находиться и геолог.
- Ну что, мужики, - я пожал руки буровому начальству. - Прибор-то не идёт. Двести метров, примерно, не доходит до забоя. А там предполагаемый горизонт. Что делать будем?
Мужики переглянулись.
- Я же тебе говорил, - обратился геолог к мастеру. - А ты - «сойдёт-сойдёт». Вот тебе и «сойдёт».
- Понимаешь, - мастер виновато посмотрел на меня. - Мы получили команду от начальства  прекратить проработку, поднять инструмент и отдать скважину под «геофизику».
- Ничего не понимаю. Почему?  Ведь именно там предполагаемый нефтеносный горизонт.
- Начальство сказало, что  и так долго стоим, да ещё «геофизика» время отнимет, короче приказано все работы ускорить. А то без премии останемся.
- Ах вон он что. Но это же глупость. Из-за двухсот метров, где, возможно, есть нефть... И скважина бурилась именно на эту глубину, и «геофизика» там проводилась, и меня специально вызвали. Тогда зачем всё?
- Олег, ты не кипятись. Мы понимаем. Но приказ есть приказ, и мы вынуждены его выполнять.
- Так... ну а мне что прикажете делать? Выше по стволу заведомо ничего нет. Там одни траппы.
- Ты пиши, что есть. К тебе претензий не будет.
- Да не во мне дело. Я могу, вообще, от руки вам диаграмму нарисовать. Вы понимаете, что это... как бы помягче сказать... почти вредительство.
Геолог и мастер переглянулись.
- Вот что. Ты тут человек пришлый. Приехал — уехал. А нам жить и работать. Так что выполняй своё дело и уезжай. Разбираться сами будем.
Я понял, что разговор бесполезный.
- Тогда мне нужен акт о том, что проработка завершена на  глубине... - и я назвал цифры, которые показывал счётчик.
- Получишь акт, не переживай. Только давай  - выполняй быстрее свою работу и можешь лететь.
В недоумении я возвращался к станции. Ситуация не укладывалась в моей голове. Из-за каких-то недобуренных двухсот метров после нескольких недель простоя... и всё насмарку.
- Ну что? - спросил меня Сергеич,  когда я уселся за пульт станции.
Я пересказал разговор.
- В конце концов, мы - люди маленькие. Приказали — исполняй.
- Я-то исполню, но знаешь...
- Что знаешь?
- Помнишь, как в фильме?  «За державу обидно».
Сергеич ничего не сказал, только тяжело вздохнул и скомандовал в микрофон:
- Петя, давай «майна». После остановки идём на запись — первая пониженная, малый газ.
- Есть после остановки запись - первая пониженная, малый газ.
Когда пустая и никому ненужная работа была закончена,  помытый от бурового раствора прибор  принесли к навесу и положили в ящик, в котором он был доставлен.
- Ну что, не получилось у нас мирового открытия? - разочарованно произнёс Сергеич.
- Значит, не получилось, - не менее разочарованно ответил я. - Начну сворачиваться, упаковываться и  собираться в обратную дорогу.
- Эх, -  вздохнул Коля. - Жалко, что так вышло. Опять я буду один на рыбалку ходить, в одиночестве охотиться. Жалко... Хорошо с тобой было.
- Мне тоже жалко. Но что делать. Всё  когда-нибудь кончается. И плохое, и хорошее. Заканчивается и моя эвенкийская эпопея. А ты Сергеича с собой бери. Чего он тут всё время сидит?
- Нет уж, - замахал руками Сергеич. - Я находился в своё время и по тайге, и по болотам, и по рекам, так что пусть ищет себе другую компанию.
- Не нужна мне компания. Один, как ходил, так и буду ходить. С тобой хорошо было, - Коля положил мне руку на плечо. - Других не хочу, да и привык один. Нет, не хочу никого.
- Ну и ладно. Один так один. Сергеич,  а как теперь мне отсюда выбираться?
- Очень просто. Соберёмся, свяжемся с базой и вызовем для тебя вертолёт.
- А как же с аппаратурой?
- Насчёт аппаратуры не волнуйся. Упакуем и отправим тихой скоростью, как положено. Ты только адрес точный оставь, и получишь свои ящики в целости и сохранности.

На следующий день тот же вездеход в сопровождении Коли отвёз меня на вертолётную площадку в Ванавару. Мы сидели на том же самом бревне, как в тот день, когда я прилетел, и, ожидая вертолёта,  курили. Предстояло расставание.
- Ты уж нас не забывай, - сказал Коля,  глядя куда-то в сторону.
- Ну да, забудешь тебя. На, - я протянул Николаю лист бумаги с моим московским адресом и телефоном. - Если будешь в Москве, сразу — ко мне. Не заедешь — обидишь.
- Спасибо, - Коля сложил лист и засунул в карман энцефалитки.
- Вот и вертушка.
Где-то далеко над тайгой раздалось характерное таканье  «четвёрки». С каждой минутой звук становился  сильнее, и скоро вертолёт, сделав положенный вираж, завис над площадкой и плавно опустился.
- Ну, что? Прощай, - Коля протянул мне  мешок с очищенными кедровыми  орехами. - Будешь есть и вспоминать, как мы с тобой рыбу ловили, как медведя встретили, как шишковали.
Я обнял Колю, прижал к себе, затем резко оттолкнул, подхватил мешок и рюкзак и, низко пригнувшись, побежал к вертолёту.
Уже когда машина была высоко, и облако пыли, поднятое лопастями, рассеялось, я разглядел машущую,  уменьшающуюся фигурку оператора и подумал о том, что опять оставляю не только сделавшегося мне близким и дорогим человека, но и очередную частичку своей жизни, частичку своего сердца, частичку себя.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ.


Странное у меня было ощущение. Будто я смотрю фильм с конца, и его лента прокручивается в обратном направлении. Тот же вездеход отвозил меня на вертолётную площадку, так же я расположился на крыше и так же, раздевшись, подставил тело горячему солнцу. На те же брёвна мы уселись с Колей и закурили. Та же «вертушка» прилетела за мной, и в ней оказался тот же экипаж. И маршрут был тот же. Всё было точно таким, как неделю назад, но в обратном порядке.
Быстро скрылись из виду постройки посёлка Ванавара. Осталась позади Подкаменная Тунгуска. Снова потянулась кажущаяся бескрайней суровая и неприветливая тайга. Так же неожиданно вертолёт оказался над широкой водной гладью Ангары, несущей свои воды среди разбросанных по ней многочисленных островов. Она уже не спрашивала меня, куда я хочу повернуть. Она знала, что мой путь определён, и что я уже ничего не ищу, а стремлюсь домой, где меня, как я надеялся, ждут. Мне очень хотелось верить, что ждут. Очень важно, когда ты знаешь, что тебя ждут. И я на это надеялся и сам ждал. Ждал своего возвращения, ждал, когда доберусь до телефона и позвоню и в телефонной трубке услышу родной голос. Ждал встречи с Ольгой. Ждал...
Мы пролетели Кодинск и строящуюся ГЭС, затем какое-то время следовали за рекой и около Богучан свернули на юго-запад. Осталась позади Чуна, потом Бирюса, а потом пошла «голубая» тайга. Долго тянулась тайга, пока вдали не показались дороги, дома, не возникло ярко-фиолетовое поле иван-чая, длинное низкое здание общежития, вертолётная площадка... В стороне от площадки стояла знакомая 66-я «газушка», из окна кабины которой мне приветливо махал Витька. Я попрощался с пилотами и гружёный мешком с орехами и рюкзаком направился к машине.
- С прибытием в столицу Тасеевского района.
- Салют, Витя, - ответил я рукопожатием.
- Как слеталось?
- Отлично.
- Где был, что видел, о чём говорят?
- Где был? - я закинул рюкзак и мешок в кабину и взобрался на сиденье. - В тайге, Витя, был. В тайге. Много чего видел, а говорят всё то же.
- Ну и как тамошняя тайга? Покруче нашей?
- Не знаю. В вашей не был. А та — сурова и серьёзна. Настолько серьёзна, что даже с медведем повстречался.
- Медведя и в наших краях встретить можно. Хотя, зверя стало меньше. Заметно. А там как?
- Кроме медведя, по счастью, никого не встретил. Вот рябчиков настрелял.
- Крупные?
- Разные.
- Вкусные?
- А то. Местная повариха нам такое жаркое из них заделала — пальчики оближешь.
- Ты про жаркое не упоминай, - мне показалось, что Витя даже слюну сглотнул. - С раннего утра за баранкой, так что позавтракать не успел.
- Чего?
- Да Михаил загонял. Одно привези, другое, тебя, вот, встреть...
Я мысленно поблагодарил Михаила и ещё раз подивился его внимательности.
- А сам он где?
- В Туру подался.
- Это ещё зачем?
- Откуда я знаю? Я в дела начальства не вникаю. Приказали тебя встретить — встречаю. Приказали в общежитие отвезти — отвезу. Остальное — не моё дело. А что в мешке?
- Орехи.
- Нашишковал?
- Ага.
- Угости, ежели не жалко.
- Жалко, но что делать, коли человек — хороший.
Я развязал мешок, засунул в него руку и вытащил горсть орехов.
- Держи, хороший человек.
- Спасибо, - Витька подставил кепку. - Ну что, погнали наши городских?
- Погнали.

На крыльце общежития расположилась компания молодых людей, о чём-то активно спорящих и ползающих по разложенным прямо на полу географическим картам. Среди них выделялась высокая девушка, в которой я узнал Екатерину. Когда машина остановилась, и я выбрался из кабины, она подбежала ко мне.
- Олег, салют. Ты откуда свалился?
- Салют, Катя. Я не свалился, а спустился. Прямо с небосвода. Как самый дорогой подарок. Слышала песенку: «Прилетит вдруг волшебник...»?
- Ничего себе подарочек. А на небосвод как попал?
Я вспомнил любовь Кати задавать вопросы, а потому, стараясь их опередить, одним духом выпалил.
- На небосвод попал «на голубом вертолёте», на вертолёт — с вертолётной площадки в посёлке Ванавара, на вертолётную площадку — с крыши «гэтэтэшки», а на крышу «гэтэтэшки» с буровой под названием Ванаварская №Н... - и дальше, немного подумав, добавил, - «в доме, который построил Джек».
- Что за Джек за такой? - не унималась Катя.
- Классику, дорогая моя Катя, надо знать. Это Самуил Яковлевич Маршак. Слышала про такого?
- Слышала, - Катя подозрительно посмотрела на меня, ожидая подвоха.
- Слышала? Тогда слушай ещё, - и я процитировал ей окончание известного стихотворения:

«Вот два петуха,
Которые будят того пастуха,
Который бранится с коровницей строгою,
Которая доит корову безрогую,
Лягнувшую старого пса без хвоста,
Который за шиворот треплет кота,
Который пугает и ловит синицу,
Которая часто ворует пшеницу,
Которая в темном чулане хранится
В доме,
Который построил Джек.»

Теперь понятно?
Катя засмеялась.
- Теперь понятно.
- Ну, то-то же, любительница задавать вопросы.
Я вытащил из кабины вещи, захлопнул дверь и махнул Вите. Тот помахал в ответ и, развернув машину, покатил в сторону посёлка.
- Чего это вы тут делаете? - спросил я.
- Теодолитные ходы проверяем.
- Ну да, я же забыл, что вы — геодезисты... А это — твои товарищи.
- Ну.
- А твой ухажёр — кто?
- Вон тот, - Катя показала на худенького паренька в очках, который, как слаломист, лавировал на четвереньках между картами, рисуя что-то и энергично жестикулируя.
- Так это я есть мой знаменитый тёзка?
- Почему знаменитый? - Катя была в своём репертуаре.
- Ну как же, таскает теодолит такой барышни, которая не только симпатична, но к тому же и поёт отменно.
- Запомнил... - лицо Кати расплылось в довольной улыбке.
- Твоё пение трудно забыть. Ещё споёшь?
- Когда?
- А вот сегодня вечерком. Сейчас устроюсь, схожу в столовую, а когда приду посидим на крылечке, песенки попоём, тебя послушаем... Салют геодезистам, - приветствовал я компанию, когда мы с Катей подошли к крыльцу. - Меня зовут Олег, а вас?
Студенты - две девушки и четыре парня - оторвались от карт.
- А Вы кто? - спросила меня одна из девушек.
- Ваше начальство, - я посмотрел на Катю. Та закрыла рот рукой, чтобы не прыснуть со смеха.
- Ааа, - протянула девушка, а за ней остальные. - Отчёт по практике у нас принимать будете?
- Точно, - ну-ка быстренько представляйтесь, а то мне некогда.
Сначала девушки, а потом парни представились и встали почти по стойке смирно.
- Вольно, - скомандовал я. - Можно разойтись и покурить. А ты, - я подошёл к Олегу, - значит, Олег?
- Да, а что?
- Ничего, расслабься. Просто слух дошёл, что ты тут за одной симпатичной девушкой ухаживаешь, так с тебя спрос особый будет. Понял?
- Понял, - молодой человек недоумённо пожал плечами.
- Ничего, паря, не раскисай. Как-никак мы с тобой — тёзки, а это значит...
Что это могло значить, я не стал уточнять, а оставил студентам самим решать, что могло означать моё появление, подмигнул Кате, поднял свои вещи и направился к коменданту общежития.

- Олег... - Тётя Настя застыла примерно в той же позе, в которой я увидел её неделю назад: сидящей в глубоком кресле у окна с очками, слегка съехавшими на нос, и с длинными вязальными спицами в руках, прервавшими на мгновение своё «вечное движение». - Я как раз тебя дожидаюсь. А то мне Мишаня строго настрого наказывал дождаться твоего приезда и разместить... Пойдём, милок. В той же комнате поселю, что и прежде. Как съездил-то? Удачно?
- Всё хорошо, тёть Насть, спасибо и здравствуйте. Вот видите, так хорошо съездил, что даже поздороваться позабыл.
- Как же позабыл? Вот и поздоровался. Студентов наших видел? Кончается практика у них, к отъезду готовятся. Приборы свои всё собирают и копошатся, копошатся... Вот и сейчас там, на крыльце возятся.
- Это они к отчёту готовятся. По практике.
- То-то я и смотрю...
- А Катя как, поёт?
- Екатерина-то? Поёт. Что с ней сделается. Девка молодая, крепкая. Чего не петь. Но с норовом. Парень этот, как его?..
- Олег.
- Во-во, Олег, всё ходит за ней. Но не по нему девка. Мелковат, да и хлипок... Только и слышу — Кать да Кать... Не, не по нему...
Я шёл по коридору за тётей Настей, слушал её, и мне почему-то стало немного грустно. Я подумал о Кате, о её ухажёре — моём тёзке. Вспомнил свои студенческие годы и наши практики — как далеко они остались позади, будто в другой жизни и не моей вовсе, а чьей-то чужой, где главный герой просто немного похож на меня...
В комнате со времени моего пребывания тоже ничего не изменилось. Полотенце, которым я пользовался, висело в том положении, в каком оставил. И голубые казённые занавески на окнах были так же раздвинуты.
- Ну вот, милок, - сказала тётя Настя, осмотрев комнату. - Живи. После тебя тут никого и не было. А кому быть-то? К нам, вообще, гости не часто заезжают.
Я бросил рюкзак и мешок в угол.
- Тётя Настя, а столовая ещё работает? Не знаете?
- Как не знать, - тётя Настя посмотрела на маленькие часики, видневшиеся на её узком запястье. - Работает. Успеешь. Потом, когда придёшь, если захочешь, я тебе чайку крепенького заварю.
Она что-то ещё прошептала и, сказав: «Ну, с Богом», зашаркала в свою комнатку.

По дороге в столовую я повстречал Глашу. Она шла, гружёная хозяйственными сумками.
- Привет, Глаша. Из магазина?
- Здравствуй, Олег. Из него. А ты откуда взялся? - Глаша остановилась и опустила сумки на землю.
- Прилетел недавно.
- Ну как там, в Ванаваре?
- Не знаю. Я ведь в самой Ванаваре-то не был. На буровой просидел всё время. А на буровой... Что про неё рассказывать? Да ты, наверное, от Михаила достаточно наслушалась. Жалко, его нет. Хотелось повидать.
- Откуда знаешь, что нет?
- Так Витя, водитель, который меня встречал, сказал, что в Туру улетел. Значит, уеду, не простившись. Ты ему привет передай. Скажи, что помнить буду. Не каждый раз меня так встречают, как вы встретили. И про тебя тоже не забуду. Твоя миска с овощами, доверху залитая сметаной, до сих пор у меня перед глазами стоит.
- Да ладно, - смутилась и улыбнулась Глаша. - Чего там. Ты, ежели в наши края когда соберёшься, навести. Мы тебе будем рады, - Глаша подняла сумки. - Идти надо. Береги себя.
- Спасибо, Глаша. Ты тоже.
Я посмотрел вслед уходящей женщине, и снова мне стало грустно. Почему-то те люди, с которыми мне было хорошо и уютно, оставались далеко от меня, в совсем другой жизни, куда вряд ли ещё когда попаду и увижу их. Я смотрел на удаляющуюся Глашу, а передо мной встало лицо Ольги.
- Милый, - спросила она. - Ты где? Приезжай скорее, я скучаю по тебе и очень жду.
- Скоро, скоро приеду. Не скучай, - громко сказал я и увидел, как обернулись в мою сторону проходящие мимо люди.
Я провёл по лицу рукой, словно смахивая что-то, и зашагал дальше под сопровождающие меня удивлённые взгляды.

Вернувшись, я застал на крыльце одного Олега, который сидел на ступеньках и что-то лихорадочно писал в блокноте.
- Ты чего пишешь, тёзка?
Олег спешно закрыл блокнот и растерянно посмотрел на меня.
- А вы когда у нас будете отчёт принимать?
- Ещё не решил. Может быть, совсем не буду.
- Как это? - удивился парень.
- Очень просто. Я к вашей практике имею такое же отношение, как ты — к отряду космонавтов.
- Почему?
Это наивное «почему» так рассмешило меня, что я не выдержал.
- Да потому, что я здесь, вообще, проездом. Сегодня прилетел, а завтра рано утром уезжаю.
- Куда? - никак не мог понять студент.
- Куда-куда? На Кудыкину гору, вот куда. В Красноярск уезжаю.
- А отчёт?
У Олега явно с понималкой было неважно. Да, такого парня Катя точно отошьёт, подумал я.
- Отчёт, мой дорогой, у тебя будет принимать твой преподаватель. Я же к вашему институту и, тем более к геодезии, не имею никакого отношения.
- А к чему вы имеете отношение?
Этот парень мне уже начинал надоедать своей тупостью. Как его Катя терпела?
- Я имею отношение к поиску нефти. Понятно говорю? И прилетел сюда из Москвы, чтобы в скважине, пробуренной в районе посёлка Ванавара, найти нефть. Я — геофизик. Понял ты наконец? А с вами насчёт сдачи отчёта по-шу-тил. Ясно?
- Ясно, - лицо Олега просветлено. Кажется, он начал что-то соображать. - А Катя говорила...
- Катя тебе наговорит. Слушай её больше... Так чего писал? Или секрет?
- Стихи, - Олег смущённо опустил голову и покраснел.
- Стихи? Ты пишешь стихи?
- Пишу, а чего такого?
- Да ничего. Наоборот, здорово. Молодец. Я сам пишу. Дай почитать.
- Возьмите, - Олег протянул мне блокнот.
Я пролистал несколько страниц:

И верить снам, и верить в то, что будет -
Тому, что не случится никогда.
Что утром кто-то вновь тебя разбудит,
Обнимет, поцелует и тогда...

- Это твоё? - я с удивлением посмотрел на Олега.
- Моё.
- Да это же хорошие стихи. Другие можно?
- Можно.
Я пролистал ещё несколько страниц.

Рассвет... Ещё мгновенье и замрёт
Природа в ожидании прозренья.
Уходит ночь. В томлении небосвод.
И наступает время просветления...
Так музыка вступает, чуть слышна,
Из pianissimo неспешно - в piano...
Затем — звук громче, и уже ясна
Мелодия для дивного сопрано...
Разлился голос, нежно растворив
В себе все краски бережно и мудро.
И мир преобразился, превратив
Рассвет в наипрозрачнейшее утро...

- Да ты, брат, - настоящий поэт, - я с любопытством посмотрел на сидящего рядом щуплого юношу. - Кому стихи? Неужели... - я головой показал в сторону комнаты, где жили девушки.
- Угу, - промычал Олег. - Ей.
- А она знает?
- Не-а.
- Почему?
- Не хочу.
- Почему? - теперь уже я наподобие Кати задавал вопрос за вопросом.
- Да ну её. Ей другое нужно.
- Откуда ты знаешь, что ей нужно?
- Знаю, раз говорю.
Студент был прав. Кате, на самом деле, нужно было другое. И он это чувствовал и, наверное, видел и понимал. Вот только со своими чувствами справиться не мог. Да и как с ними справишься, если возникают, не благодаря, а вопреки. Я продолжил читать и погрузился в чистый, совершенно незащищённый мир искренних переживаний.
- Знаешь что, а ты всё-таки покажи ей стихи. Нужно, не нужно - не решай за другого. Пусть она решает. А ты пиши и не выбрасывай. Храни. Когда-нибудь прочитаешь и удивишься, как хорошо написано. И не бойся. В крайнем случае, не поймёт. Ничего страшного, переживёшь. Не самая большая неприятность в жизни.
- Самая, - возразил Олег.
Я внимательно посмотрел на паренька и подумал, что, может быть, он и прав. Может быть, когда тебя не понимают, когда не понимают твоё искреннее чувство, искреннее стремление, это и есть, если не самая, то одна из самых больших неприятностей жизни.
- Куришь? - я протянул Олегу пачку.
- Курю, спасибо, - он вытащил папиросу, смял и засунул в уголок рта.
Я сделал то же самое, зажёг спичку и поднёс Олегу, а затем прикурил сам. Мы дружно выпустили дым, замолчали и задумались. Олег, наверное, о Кате и своей обречённой любви, а я об Ольге...

Наступил вечер. За окном темнело. В надвигающихся сумерках оранжевыми красками почти скрывшегося за горизонтом солнца светился сосновый бор. Его отражения проникли в комнату и окрасили серые стены тёплыми золотистыми тонами. Я лежал на кровати, смотрел на преобразившиеся стены и курил. В дверь постучали, затем она приоткрылась и в комнату просунулась голова Кати
- К тебе можно?
- Заходи, - я приподнялся на кровати.
- Я — просто. Скучно, - девушка вошла и остановилась.
- Заходи просто. А со мной весело?
- С тобой — странно, - Катя присела на край кровати.
Ответ Кати меня озадачил.
- Чего же такого странного?
- Не знаю. Какой-то ты не такой, как все.
- Влюбилась что ли?
- Ещё чего? - смутилась Катя. - Влюбилась, скажешь тоже.
- Точно, влюбилась, - я старался говорить шутливым тоном, хотя настроение моё было совсем не шутливое. - В меня нельзя влюбляться.
- Это почему? - Катя вскинула голову и посмотрела мне прямо в глаза.
- Во-первых, я завтра уезжаю...
- А, во-вторых, у тебя кто-то есть, - перебила Катя.
- Есть.
- Красивая?
Я представил лицо Ольги, её немного удивлённые и всегда чего-то ожидающие глаза; её замечательную улыбку; губы, со слегка загнутыми вверх уголками, которые чуть подрагивали, живя непонятной собственной жизнью; непослушную прядку тёмных волос, стремящуюся закрыть высокий лоб...
- Очень.
- У тебя не может быть некрасивая.
- Почему?
- Знаю, потому что.
- Если знаешь, чего спрашиваешь?
Катя задумалась.
- Да ладно, это я так... Как бор освещён. Будто горит...
- Тоскуешь? - я загасил папиросу и закурил новую.
- Нет. Не по себе немножко... Жалко, что уезжаешь. Даже поговорить толком не успели.
- Давай поговорим.
- О чём?
- Вот тебе на. Только что сказала, что поговорить не успели, а потом спрашиваешь.
- Ты — дурак?
Я опешил.
- Катя?
- Ясно — дурак, хоть и умный. Поцелуй меня лучше.
Она наклонилась, вытащила из моего рта папиросу и положила в стоящую на стуле рядом с кроватью пепельницу. От папиросы вверх потянулась узенькая полоска дыма. Катя приблизила голову, и её губы коснулись моих. Это были чудные, мягкие, зовущие в неведомое губы, на которые я не имел права.
Катя закинула руки мне за голову и тесно прижалась. Я почувствовал упругость груди, лёгкую дрожь, идущую от прильнувшего тела и понял, что если сейчас не совладаю с собой, то дальше уже не справлюсь. Я осторожно снял обнимавшие меня руки и бережно отодвинул девушку.
- Катя, это нельзя, - тихим и каким-то чужим произнёс я.
- Почему? - снова прозвучало уже столько раз сказанное за день дурацкое слово.
- Потому что.
В нескольких сантиметрах от меня были замечательные глубокие серые глаза, смотрящие доверчиво и непонимающе. Я глядел в эти глаза и вспомнил другие, очень похожие, которые когда-то были единственными и самыми дорогими. Как давно это было. Я прогнал наваждение и поднялся с кровати.
- Пойдём, Катя. Посидим на крыльце.
- Не пойду я с тобой никуда, - выкрикнула Катя, вскочила и выбежала в коридор.
Я посмотрел на закрывшуюся дверь, потом за окно, где угасал закат, на бор, ставший в сумеречной темноте из оранжевого коричневым, и поднял из пепельницы всё ещё дымящийся окурок. Некоторое время я стоял у окна, курил и думал о том, что произошло. Затем взял лежащие на стуле папиросы, спички и вышел из комнаты.

На крыльце сидел Олег в окружении двух девушек. Они о чём-то спорили.
- Не возражаете? - обратился я к девушкам, присаживаясь рядом и вытаскивая папиросу из пачки. - А остальные где?
- Курите на здоровье. Остальные — кто?
- Товарищи ваши, Катя.
- Мальчишки в клуб пошли, а Катя спать завалилась.
- Рановато спать заваливаться. Впрочем, хозяин, как говорится, - барин, - я глубоко затянулся и стряхнул на траву пепел. - О чём спор?
- О стихах.
- О стихах? Это интересно. О чём можно спорить, говоря о стихах?
- Да вот Олег доказывает, что его стихи — мура, никому ненужная. А мы убеждаем, что — не так, что - нужная.
- Мура нужная?
- Не мура нужная, а стихи. Вы что, вообще что ли?
- Барышня, ты как со старшими разговариваешь? - я сурово посмотрел на сидящую рядом особу.
- Извините, вырвалось. Только всё равно стихи нужны. Ведь правда? - девушка с надеждой взглянула на меня, ища поддержки.
- Безусловно. Особенно такие, как он пишет. Олег, - обратился я к парню. - Чего тут спорить: нужны, не нужны. Ты почитай, а мы послушаем. И это будет замечательно. Видишь, вечер какой. Как раз к стихам располагает. Давай, не стесняйся.
- А с чего начать?
- С чего хочешь.
Олег задумался, словно собираясь, и начал читать. Это были очень искренние и светлые стихи о встречах и расставаниях, о несбывшихся надеждах и разбитых сердцах, об ожиданиях и разочарованиях — о всём, что сопутствует любви, особенно неразделённой. Я слушал и смотрел на девушек, которые сидели с открытыми ртами и впитывали каждое слово, изредка шевеля губами и про себя повторяя строчки.
- Ну что? - спросил Олег, прочитав несколько стихотворений.
- Отличные стихи. И чего ты стесняешься?
- Я не стесняюсь.
- Тогда что? Только не надо мне говорить про муру и прочее.
- Так что делать?
- Извечный русский вопрос - что делать? Писать, вот что делать. Писать, «и никаких гвоздей»!
- А мы ему что говорим, - заверещали в один голос барышни, а та, что сидела рядом со мной, даже удостоила меня поцелуем в щёку.
- Что это меня сегодня все целуют? День такой, что ли?
- Кто это - все?
- Не скажу.
Девушка глубокомысленно ухмыльнулась.
- Подумаешь. И не надо. А вот Олег сказал, что вы тоже пишете. Почитайте свои.
- Да? - я задумался. Мои стихи были не очень весёлыми и, в основном, посвящались давно минувшим событиям. - Ладно, - согласился я. - Тогда терпите.
В этот момент на крыльце показалась Катя. Она подошла к нам и опустилась на ступеньки с противоположной от меня стороны. Я взглянул на неё и начал читать.

Ещё один день без тебя
напомнил такой же вчерашний,
похожий на позавчерашний.
И все — без тебя, без тебя...
Сгустились осенние дни,
покрылись морозною коркой,
застыли смятенью сродни.
И все - без тебя... и без толку.
Вечерний задумчивый час...
Листаю стихи, как приметы:
те —  профиль, а эти —  анфас,
но все без тебя беспредметны.
Уходит обыденный день.
Приходит ночная усталость.
С лица посторонняя тень
стирается. Самую малость
поспать, чтоб приснились опять
та улица, те же бульвары...
Не вымолить времени вспять
у грустного смысла: не пара.
Закончился день без тебя.
И был он похож на  вчерашний,
а тот — словно позавчерашний,
как все, что прожил без тебя.

- А ещё, - попросила Катя. - Почитай ещё.
- Они у меня грустные и об одном и том же.
- Всё равно.

Тихая печаль поселилась в доме.
Радость не ушла, но как будто — в коме.
Затаилась где-то осторожной мышкой
И сидит тревожно, ожидая вспышки
Новости внезапной от того, кем дышишь,
Кто всего дороже, хоть его не слышишь,
Кто ушёл надолго и живёт делами...
Почему не тех мы часто приручаем?
Почему не правы и к себе, и к близким?
Кажешься — высоким, а выходишь — низким.
Кажется — забота, хоть свежо преданье,
А на самом деле чувство — на закланьи.
В доме бродит тихо тень, чего не знаю,
Что не понимаю и не принимаю
(Так уж говорится, что душа — потёмки) —
Тихая печаль, но... с радостью ребёнка.

- С радостью ребёнка... Надо же, - тихо сказала Катя, немного помолчала и вдруг запела. Я хорошо знал эту песню и любил, но Катя пела по-особенному.

Эх, уж как пал туман на поле чистое,
Да позакрыл туман дороги дальние.
Эх, я куда-куда пойду,
Где дорогу я широкую найду.
Где же я дороженьку широкую найду.
Дороженьку найду...
Эх, за окном шумит да непогодушка,
Всё болит, болит моя головушка.
Эх, я куда-куда пойду,
Где дорогу я широкую найду.
Где же я дороженьку широкую найду.
Эх, поскорей взойди ты, солнце красное,
Пораскинь шатром ты небо чистое.
Эх, я куда-куда пойду,
Где дорогу я широкую найду.
Где же я дороженьку широкую найду.
Дороженьку найду...

Замечательно пела Катя. Спокойно. Задумчиво. Проникновенно. С какой-то потаённой грустью. Словно пела не девушка, а пожившая и познавшая жизнь женщина. Изредка я поглядывал на неё и вспоминал то, что было всего несколько минут назад. Вспоминал ощущение от прикосновения её губ, её груди и думал, какая она чудная — эта Катя. И как повезло Олегу, что он полюбил такую девушку. Пусть, безответно, безнадёжно, но полюбил. Мне казалось, очень важно узнать это чувство. Конечно, оно у всех разное. Но, что-то есть общее. А общим являлось то, что жизнь приобретала совсем другой смысл, наполнялась совсем другими непередаваемыми оттенками, чувствами, желаниями. И даже, несмотря на горечь переживаний, такая жизнь всё равно мне представлялась лучшей, чем без любви.
Катя закончила петь. Все молчали. Трудно было говорить после такой песни. Девушки опустили головы на колени и задумались. Олег достал сигарету и закурил. Закурил и я. Много я сегодня курил. Такой день выдался: прощание с Колей, полёт на вертолёте, встреча с Глашей... А потом — стихи Олега... И вот теперь песня растревожившая, разбередившая душу. И даже не сама песня, а то, как её пела Катя. В моей голове продолжал звучать Катин голос, а мысли уносились далеко, за тысячи километров. Они уносились к Ольге и звали к ней.
Долго ещё мы сидели на крыльце. О чём-то говорили, читали стихи, пели песни... Потом вернулись парни из клуба и присоединились к нам. Возник разговор о практике, об отчёте, о предстоящих каникулах. Я понял, что мне тут больше делать нечего, тихо поднялся, чтобы не прерывать беседу, и направился к двери. Около неё я обернулся и посмотрел на Катю. Она была занята разговором, что-то отчаянно доказывая своим товарищам, и моего ухода даже не заметила. Значит, всё нормально, подумал я и пошёл к себе.

Утром следующего дня автобус, на котором я приехал, увозил меня обратно. Грустно было уезжать и расставаться с полюбившимся мне Тасеево: с общежитием, ставшим за короткое время, несмотря на всю его убогость, близким и почти родным; с тётей Настей, сидящей в своём глубоком кресле и что-то постоянно вяжущей; с ребятами, с Катей, с которыми я так и не попрощался — c ещё одним, пусть маленьким, но кусочком моей жизни.
Я смотрел на раскинувшиеся вдоль дороги поля; на лес, видневшийся вдали и окружавший их; на небо, голубизна которого сильно контрастировала с «золотом» колосящейся пшеницы, и про себя твердил: «Эх, уж как пал туман на поле чистое... это всё не для меня, да эх...». Рядом со мной на пустом сидении лежал рюкзак, а под сидением — мешок с орехами.
В Канске я снова купил билет в общий вагон и к вечеру был в Красноярске.

Сойдя с поезда, я направился в кассовый зал. Около окошек с надписью «поезда дальнего следования» выстроились длинные очереди. Я подошёл к одной из них.
- Вы последняя? - спросил я у женщины, стоявшей в конце.
- Что значит последняя? Я — крайняя, - сердито ответила женщина и пододвинула находящиеся рядом чемоданы, вокруг которых крутилась маленькая девочка.
- Ну крайняя.
- Крайняя и без ну. То же мне нукатель нашёлся, - женщина была сильно раздражена, и её можно было понять — жара, вечная очередь, духота в зале, девочка, которая всё время дёргает за платье и хныкающим голосом повторяет: «Пойдём уже, ну пойдём...»
- Пардон, мадам, - пытался отшутиться я. - Зачем так сердиться?
Женщина смерила меня презрительным взглядом и продолжила:
- Последняя... Можно продумать, что я последняя б... - женщина хотела произнести нецензурное слово, но, взглянув на девочку, сцепила зубы и неожиданно продолжила. - Вот будешь себя плохо вести, отдам этому нехорошему дяде, чтобы он забрал тебя и... - она задумалась и, видно не найдя лучшего слова, продолжила, - съел.
- Что вы, мадам, - ответил я, стараясь быть дружелюбным. - Я не ем маленьких, особенно, таких хорошеньких девочек. Ну, разве только их симпатичных мам. И то, если те позволят... Это Ваша дочь? Как на маму похожа. Такая же красивая.
Мама, не ожидавшая такого поворота разговора, немного растерялась и посмотрела на меня более миролюбиво.
- Дочка... - женщина вытерла потный лоб носовым платком. - Измаялась я с ней совсем. Вы уж извините. Вот едем с севера домой, в отпуск, а с билетами сами знаете что.
- Куда едете? - спросил я, догадываясь по выговору, что женщина откуда-то с Украины.
- Та, в Киев.
- А откуда, если не секрет?
- Всё равно не знаете. С Ванавары. Посёлок есть такой.
- Почему вы решили, что не знаю? Я как раз вчера оттуда прилетел.
- Как прилетели?
- Очень просто — вертолётом.
- Так оттуда же вертолёты не летают, - женщина подозрительно взглянула на меня, одновременно дав шлепок дочери.
- До Красноярска и пассажирские — точно. А я на служебном. За мной специально прислали из Тасеева.
Очевидно, мой миролюбивый тон и то, что за мной специально прислали вертолёт, возымели действие, и женщина улыбнулась.
- Вы там работаете?
- Нет, прилетал в командировку на буровую. Знаете, там недалеко от Тэтэрэ скважина бурится?
- Да, слышала. Кажется, нефть ищут. Нашли?
Теперь уже улыбнулся я, вспомнив разговор с буровым начальством.
- Нашёл, - я показал на мешок.
- Нефть?
- Орехи.
- Ну, этого добра у нас хватает. Им и живём.
- Не только этого. Природа замечательная, люди... - перед глазами возникла бородатая физиономия Коли.
- Люди разные попадаются. И сволочей, - женщина приблизила ко мне голову и понизила голос, - хватает.
- Не сомневаюсь. Этого всегда хватает. Хотя, раньше было по-другому.
- А вы бывали тут раньше?
- Тут нет, а по северу поездил.
- И как там?
- Сейчас — так же. А раньше другие люди были. На север ведь не только за «длинным рублём» рвались, но и от жизни на «земле», от нравов, порядков, власти... убегали. Ну а деньги... Кто ж против денег? Они дают ощущение независимости... Хотя бы ощущение...
- Вот и мы за «ощущением» приехали.
- А что, в Киеве не хватает?
- С деньгами в Киеве всего хватает. Без денег — туго. Девчонка опять же требует, и родители пожилые — помогать надо.
Я слушал собеседницу и думал, как всё просто. Только что рядом со мной стояла разъярённая хищница, а сейчас нормальная, симпатичная женщина. Что произошло? Ничего особенно. Я ей улыбнулся и сказал пару приятных слов. И всего-то. Значит, не хватает ласкового слова, тепла — обычного, простого, человеческого. Сказал, и перед тобой сразу — не монстр, а милый человек...
Долго мы стояли, разговаривая в очереди, которая хоть и медленно, но двигалась и в конце концов дошла до нас. Женщина оказалась у окошка и купила плацкарту до Киева. Следом в окошко заглянул я.
- Билетов на Москву нет, - услышал я убийственный ответ и вспомнил про «общие» места.
- А «общие»?
- «Общие» до Москвы не ходят.
- А какие ходят?
- Плацкарт, купе и СВ.
Я совсем забыл о существовании спальных вагонов. Билеты в них были дорогие, и поэтому я никогда ими не пользовался. Но сейчас...
- А СВ есть?
- Минуту, - кассир принялась переговариваться в микрофон с диспетчером и через некоторое время сказала. - Есть один. Берёте?
- Беру, - не раздумывая, ответил я и, когда розовая продолговатая бумажка оказалась у меня в руке, счастливый отошёл от кассы. Билет был на следующий вечер, значит, опять, как и по приезде сюда, в моём распоряжении будут целые сутки. Я посмотрел вслед удалявшейся «киевлянке», тащившей свои чемоданы, вокруг которых не переставала вертеться дочка, надел рюкзак, закинул на плечо мешок и пошёл в камеру хранения. Там сдал вещи и уже налегке отправился в общежитие.
В общежитии меня определили в тот же номер, предупредив, что буфет скоро закрывается. Напоминание о буфете было кстати. За день я почти ничего не ел, если не считать небольшой горсти орехов, и потому, не заходя в комнату, сразу поспешил туда. Перехватив, что осталось от ужина, более-менее сытый и довольный я добрался до своей комнаты, принял душ и лёг спать.


Было около восьми, когда я проснулся. Комнату заливал яркий солнечный свет. С улицы доносился обычный городской шум. Вставать не хотелось. Я лежал, рассматривая отражения на стенах, и старался ни о чём не думать. Но в голове постоянно прокручивались одни и те же мысли, мелькали одни и те же кадры: низко наклонившееся надо мной лицо Ольги; выпрыгивающая из воды рыба; фигура Коли, машущего с вертолётной площадки; Катя... и снова Ольга. Это был какой-то бесконечный, затягивающий водоворот, из которого невозможно было выбраться. Кадры постоянно менялись, подобно калейдоскопу, но среди них всё время выделялся крупным планом один — Ольга и её волосы, закрывающие нас. Я отвернулся к стене и закрыл глаза. Мне хотелось избавиться от этого потока воспоминаний. Уж больно они были реальные. Я лежал с закрытыми глазами и постепенно растворялся в мелькающих кадрах, пока они не слились в один большой и неразличимый. Снова я заснул и проснулся, когда часы уже показывали полдень.
- Ничего себе — поспал, называется, - подумал я. День был в разгаре. Я встал, подошёл к окну и, облокотившись на подоконник, принялся разглядывать улицу. Всё было, наверное, как обычно. Люди и машины торопились по своим делам. Трамвай позвякивал на перекрёстке. Перекатываясь на ухабах и рытвинах проезжей части, катил переполненный автобус. Двери магазина, расположенного напротив, постоянно открывались, впуская и выпуская посетителей. Город жил своей жизнью и звал меня в эту жизнь. Я принял душ и сходил в буфет, где уже кормили недавно привезённым обедом. Затем спустился к коменданту и предупредил о том, что уезжаю. Потом вернулся к себе, сел около окна и закурил. Мне некуда было торопиться. Я курил, поглядывая на улицу, и размышлял о том, куда направиться. Первым делом я хотел посетить Художественную галерею, затем погулять по набережной Енисея, а дальше... Дальше видно будет, решил я и покинул общежитие.
Выйдя на улицу, я направился к Каче, которая протекала неподалёку. Серые воды городской реки катились по направлению к Енисею, и мне было с ними по пути. Я пересекал улицы с громкими именами — Коммунистическая, имени Парижской Коммуны, Конституции СССР и удивлялся небогатой фантазии людей, придумывавших названия. Во всех городах, где мне приходилось бывать, имена улиц не отличались разнообразием. Везде были Советские, Коммунистические, имени Ленина и даже имени Парижской Коммуны... Это однообразие удручало, но зато не давало заблудиться, так как практически любой житель знал, где они находятся. Не торопясь, я дошёл до места впадения Качи в Енисей, постоял немного, глядя на воды могучего гиганта, и повернул по направлению к зданию галереи, которая находилась через несколько кварталов на одной из центральных улиц в старинном купеческом особняке постройки начала двадцатого века...
В галерее на меня обрушилось своим великолепием такое собрание, какого я никак не ожидал увидеть. Я переходил из зала в зал, всматриваясь в чудесные полотна, и пытался представить приёмы, проходившие здесь когда-то; гостей, среди которых, как я знал, однажды оказался даже норвежский путешественник Фритьоф Нансен; жизнь того времени. Я понимал, что мои фантазии — пустое, но, тем не менее, не переставал фантазировать.
То отходя, то приближаясь почти вплотную, я разглядывал картины великих мастеров. Тут был и Айвазовский, и Васильев, и Неврев, и Маковский, и Крыжицкий, и, конечно, Суриков, и ещё многие-многие другие большие художники. Первый раз я сталкивался с подобным собранием и был начисто сражён его мощью. Несколько часов бродил я среди совершенно роскошных и потрясших моё воображение холстов, пока глаза не перестали видеть, а душа отзываться. Находясь в некой прострации, я вышел на улицу и, ослеплённый солнцем, которое хоть и клонилось к закату, было всё ещё ярким, двинулся к реке. На набережной нашёл пустующую скамейку и с облегчением опустился на неё. Картины меня измотали. Я всегда уставал после просмотра живописи, особенно сильной, мастерски сделанной. Она словно вытягивала из меня энергию, пополняя постоянно расходуемую свою, и мне тоже требовалось откуда-то её пополнить. Сейчас я «заряжался» от солнца; от розовых гор, нависших над городом на противоположном берегу; от реки, распространяющей смешанный запах свежести и прели; от неба, по которому с северо-запада надвигалась грозная туча, предвещая грозу. Было начало шестого. До поезда оставалось почти пять часов. Я понял, что больше не пойду никуда, что вполне на сегодня хватит полученных впечатлений, а потому, посидев немного, направился к вокзалу. По дороге мне попался канцелярский магазин. Возникла странная мысль — а что, если... Из магазина я вышел, держа в руке общую тетрадь и шариковую ручку.

В здании вокзала я нашёл ресторан и, выбрав место у окна, устроился за одним из столов. Ко мне подошёл официант.
- Пожалуйста, - сказал он и протянул мне меню.
Я полистал коричневую книжицу и спросил:
- Всё, что тут написано, есть?
Официант немного замялся.
- Ммм... нет, не всё.
- А тогда зачем она мне? Скажете, что есть и что рекомендуете. Этого будет достаточно.
Официант назвал несколько блюд, из которых я выбрал харчо, бифштекс и салат.
- А из алкоголя?
- В смысле? - переспросил официант.
- Ну - водка, коньяк?
Официант опять замялся.
- К сожалению, нет.
- Ничего?
- «Абрикотин».
- Это что такое? - я впервые слышал о существовании подобного напитка.
- Это такое вино. Креплёное. Что-то наподобие ликёра.
- Сладкий, наверное?
- Сладкий, - официант мечтательно улыбнулся.
- Всё равно. Чёрт с ним. Пусть будет сладкий. Давайте ваш «Абрикотин»...
В ожидании официанта я положил перед собой тетрадь, решительно открыл, чирканул пару раз шариком ручки по обложке, пока не появился тонкий чёрный след, и написал первую фразу: «Вертолёт летел над тайгой...» Мне захотелось рассказать о том, что произошло за эти десять дней, которые, если не потрясли мир, то со мной точно что-то сотворили. Столько событий случилось за короткое время. И появление в моей жизни Ольги, и поездка по далёким незнакомым местам, и встречи с людьми, походы с Колей, Катя и её песни... Воспоминания и чувства переполняли меня, и мне было необходимо с кем-то поделиться. И этим «кем-то» должна была стать бумага.
Я писал лихорадочно, перескакивая с одного на другое, не заботясь о последовательности: что вспоминалось, какие моменты возникали в голове, тем и делился с тетрадным листом.
Моё занятие прервал мужской голос.
- Вы позволите?
Я оторвался от тетради и поднял голову. У стола стоял невысокий мужчина примерно моих лет в строгом чёрном костюме, застёгнутом, несмотря на жару, на все пуговицы; в белой рубашке, туго затянутой у воротника чёрным же галстуком, и с грустным выражением лица.
- Что? - не понял я.
- Вы позволите присесть? Там, - мужчина показал на пустой ресторанный зал, - долго ждать. А у вас, как я понимаю, заказ уже приняли, значит, и меня быстрее обслужат. Да и вдвоём как-то веселее... - мужчина запнулся и вопросительно посмотрел.
- Пожалуйста, присаживайтесь.
Углубившись в своё занятие, я и не заметил, что прошло уже минут пятнадцать, как подходил официант, а на столе до сих пор было пусто.
- Да, вы правы, - сказал я. - Обслуживают долго. Сейчас ускорим.
Я встал из-за стола и прошёл к широкой перегородке в противоположном конце зала, за которой скрылся официант. За перегородкой была стойка раздачи. Около неё стояли две официантки. Одна из них говорила другой:
- Нет, ты понимаешь, эта сука со мной разговаривать не желает. Я вокруг него юлой — и так, мол, и эдак... Всё — ему. А он, падла...
- Простите, - прервал я разговор.
Официантки посмотрели на меня, как на врага народа.
- Вам чего, мужчина?
- Где тот молодой человек, который меня обслуживает?
- Зачем он вам?
- Поцеловать хочу... в щёчку, - пошутил я.
- Чего? Голубой что ль?
Я понял, что шутить не стоит, и потому несколько сменил тон.
- Так, барышни, или вы зовёте официанта, или...
- Что или? Что или? Ишь пугает. Вы чего нас тут пугаете? - отреагировала официантка, которая «вокруг него юлой».
- Да ладно, подумаешь, - сказала другая и скрылась за стойкой, откуда послышалось, - Федь, а Федь, тебя требуют.
Появился Федя, принявший у меня заказ.
- Вот что, Федя, - я протянул ему трояк. - Давай-ка по-быстрому. Я хоть и не тороплюсь, но ждать тоже не охота. И моего соседа обслужи, пожалуйста...
- Понял, - кивнул Федя, спрятав трояк в кармане рубашки. - Так бы сразу и объяснили. Я — мигом.
- Молодец, - я похлопал Федю по плечу и вернулся обратно к своему столу. - Сейчас всё будет, - сказал я мужчине в костюме.
- Вы писатель? - мужчина уважительно посмотрел на меня.
- В некотором роде, - мне не хотелось его разочаровывать.
- О чём пишите, если не секрет?
Только я собрался рассказать, о чём пишу, как к нам подошёл Федя, держа на подносе тёмно-зелёную бутылку, на которой красовалась яркая розовая этикетка с напечатанным крупными буквами названием - «Абрикотин». Официант поставил бутылку на стол и рядом две высоких рюмки.
- Налить? - спросил он.
- Сами. Ты лучше заказ прими у человека.
- Будет сделано, - отчеканил Федя, принял заказ и торопливо удалился.
Я поднял бутылку.
- Вы как, немного? Для настроения.
- Ну если немного... - мужчина заёрзал на стуле.
- Не смущайтесь. Угощаю.
Я наполнил рюмки содержимым бутылки такого же розового цвета, как этикетка.
- За всё хорошее, - я подозрительно посмотрел на рюмку и, не дожидаясь соседа, выпил.
Это был ещё тот напиток — приторный, липкий, со вкусом чего-то непонятного, но достаточно крепкий.
- Какое вкусное вино, - сказал сосед. - Никогда не пил.
- Я тоже.
- Так о чём пишите?
- О разном. О людях, о событиях, о жизни... А вы чем занимаетесь? У вас какое-то торжественное событие сегодня?
- Чем занимаюсь? Да как вам сказать... Марки коллекционирую.
- Марки, это — замечательно. А помимо марок?
- Помимо марок... я бухгалтер — бухгалтером работаю, - тихо, как бы стесняясь произнесённого слова, ответил мужчина и пригладил свои и без того приглаженные, с аккуратным косым пробором волосы.
- Бухгалтер — хорошая профессия. Везде нужна. А по случаю чего, извините, такой торжественный вид?
Мужчина опять провёл рукой по волосам и с дрожью в голосе произнёс:
- Горе у меня.
- Горе?
- Ну да. Вот, всё ходил по городу, не зная куда деться, проголодался, решил сюда заглянуть...
- А какое горе? Вы уж извините, что интересуюсь... - спросил я, повторно наполняя рюмки. - Кто-то умер?
- Ну что вы, - мужчина махнул в мою сторону ладонью. - Что вы. Все живы, слава тебе, Господи.
- Тогда что?
Мужчина задумался в нерешительности, не зная говорить или нет, но, решив, видимо, сказать, произнёс упавшим голосом:
- От меня жена ушла.
- Ах это...
Мужчина поднял на меня полные грусти глаза, и я понял, что ляпнул лишнее.
- Давайте-ка выпьем.
- Давайте, - согласился мужчина.
Около стола возник Федя. Он ловко расставил тарелки, пожелал нам приятного аппетита и удалился. От харчо шёл ароматный дух. Я закрыл тетрадь и отложил в сторону.
- Под такую закуску грех не выпить. Махнём?
- Махнём, - мне показалось, что бухгалтер немного повеселел. Во всяком случае, лицо его разгладилось, и он уже не выглядел таким печальным.
Мы «махнули» и принялись за еду.
За окном заметно потемнело, и по подоконнику забарабанили капли дождя.
- Дождь, - поднося ко рту ложку со щами, многозначительно заметил мужчина.
- Стихия, - я поднял бутылку. - За стихию?
- Эх... за стихию, так за стихию...
Мы выпили за стихию.
- Нет, ты понимаешь, - мужчина снял галстук и расстегнул ворот рубашки. - Обидно не то, что ушла, а к кому...
История принимала забавный оборот.
- Наверное, к приятелю.
- Точно. Как догадался?
Бедный бухгалтер... Он, очевидно, и не подозревал, что такое часто случается. От нудных «ботаников-филателистов» жёны частенько уходят к их приятелям.
- Да так, опыт.
- От тебя тоже ушла к другу?
- Нет, от меня не ушла к другу. К моим друзьям не уходят.
- Почему? - бухгалтер заметно захмелел.
- Потому что они — друзья. Невозможно. It`s impossible.
- Им... чего?
- Да ничего. Давай выпьем.
- Наливай.
Я вспомнил свою бывшую жену. Как мы познакомились, как я "отбил" её у человека, с которым она была знакома с детства. Вспомнил её глубокие серые глаза, очень похожие на глаза Кати... Вспомнил её красивую стройную фигуру, и что-то защемило в груди. Уже больше пяти лет прошло, как мы расстались, но воспоминания нет-нет да и уносили меня в те далёкие дни, словно волнами накатывали, и тогда подступала такая тоска, что впору было запить... По счастью, время-лекарь неумолимо делало своё дело, и тоска уже не ощущалась так остро и не была такой всепоглощающей.
- Слушай, - сосед закончил со щами и принялся за котлеты. - А ты откуда?
- В каком смысле?
- Где живёшь?
- В Москве.
Бухгалтер присвистнул и с почтением произнёс.
- В Ма-аскве?.. В ста-алице?.. А к нам зачем? Роман писать?
- Точно, - идея с романом мне понравилась.
- О... роман... - сосед поставил локоть на стол и уронил подбородок на раскрытую ладонь. - У меня тоже был роман. Хочешь, расскажу?
- Не хочу.
- Обижаешь. Не уважаешь, да?
- Уважаю. Просто не хочу. Давай лучше выпьем.
- Этто всегда пжалста.
Я разлил остатки содержимого бутылки, и мы выпили.
- Жалко, что не хочешь, - сосед посмотрел в опустевшую рюмку. - А то бы рассказал. Со мной такое было, - и он взмахнул руками, словно птица, стремящаяся ввысь.
От его взмаха стоящие перед ним тарелки взлетели, как та самая птица, и рухнули на пол.
- Пардон, - промычал бухгалтер, опустился на четвереньки и принялся собирать остатки котлет и гарнира.
Из-за перегородки выглянули официантки, и подбежал Федя.
- Что случилось? - обратился он ко мне.
- Ничего страшного. Насколько он наел?
Федя назвал сумму. Я достал бумажник и протянул Феде деньги.
- Федя, будь друг, у человека - большое горе. Ты проводи его на улицу и посади где-нибудь - пусть аклимается. Только аккуратненько...
- Будь сделано, - ответил Федя, приподнял пьяного бухгалтера и вывел на улицу. Затем вернулся, прибрал стол и всё, что валялось на полу.
- Вас рассчитать?
До поезда оставалось три часа.
- Посижу. Принеси мне этого вашего напитка, ну и закусить что-нибудь.
Федя кивнул, и через минуту передо мной обозначилась новая бутылка «Абрикотина». Я наполнил рюмку, выпил и продолжил писать.
Около часа ещё я просидел в ресторане, попивая «Абрикотин» и заполняя листы тетради своими переложенными в предложения, фразы и абзацы воспоминаниями. За это время ко мне подсели какие-то девицы, которые, видимо, не прочь были заработать. Когда девицы, разочарованные отсутствием с моей стороны внимания, удалились, их места заняла молодая пара, нежно воркующая и периодически соединяющаяся в долгом, как в кино, поцелуе. Наблюдать за поцелуями не хотелось, и я, расплатившись с Федей, покинул ресторан.

До отхода поезда оставалось много времени. Я забрал вещи из камеры хранения и отправился путешествовать по вокзалу в надежде найти место, где бы можно было приткнуться. Обойдя все переполненные народом помещения и поняв, что места для меня нет, я выбрался на улицу. Там продолжал лить дождь. Я прошёл вдоль здания и в конце обнаружил грузовую платформу, защищённую от дождя покатой крышей. В центре платформы стояла одинокая лавка, над которой висела раскачивающаяся из стороны в сторону лампа в ржавом металлическом абажуре. Я поднялся на платформу и пристроился на лавке, положив рядом рюкзак и мешок с орехами. Казавшийся безобидным «Абрикотин» сыграл со мной злую шутку. Только сейчас я начал хмелеть, и окружающий мир стал медленно раскачиваться вместе с лампой. Я смотрел на этот качающийся мир, на лампу, на дождь, вслушивался в его шум, смешивающийся с шумом города и вокзала, и старался сосредоточиться. Это плохо удавалось — мир вместе с лампой не переставал качаться. Какое-то время я наблюдал за качающимся миром и курил, а потом достал тетрадь и начал читать то, что написал. К удивлению, кое-что из прочитанного мне даже понравилось и с новой силой напомнило о прошедших днях. Я достал ручку и сначала мелким, а затем всё увеличивающимся в размере и уходящим куда-то вверх страницы почерком, продолжил писать и прекратил только тогда, когда до отхода поезда оставалось пятнадцать минут. Схватив рюкзак и мешок, я поспешил к составу. Найдя свой вагон и купе, я отдал билет проводнику, закинул вещи в расположенный под диваном ящик, не раздеваясь, лёг и тут же провалился в небытие...

- Эй, друг, просыпайся, - услышал я сквозь сон и приоткрыл глаза.
- Который час?
- Полдень уже. Ну и здоров же ты спать.
- Полдень?
- Просыпайся, просыпайся. Смотри, день какой.
За окном, и правда, было чудесно. Снизу, со своего дивана я видел прозрачное голубое небо и солнце, освещавшее купе. Я перевёл взгляд на разбудившего меня пассажира. Это был средних лет мужчина спортивного сложения в шортах и майке. Выглядывающие из-под одежды развитые мышцы говорили о том, что он, если и не спортсмен, то спортом не брезгует.
- А где мы? - потягиваясь, спросил я.
- Новосибирск проехали.
- Новосибирск? Ничего себе даванул. От самого Красноярска не просыпался. Это всё дурацкий «Абрикотин».
- Что ещё за «Абрикотин»? - доброжелательное лицо попутчика, осветила почти голливудская улыбка.
- Напиток такой, - и я вкратце рассказал про вчерашний вечер и про жидкость подозрительного розового цвета.
- Так тебе просто необходимо поправиться.
Я с удивлением уставился на «спортсмена», как мысленно обозвал мужчину.
- Поправиться? Это как?
- Коньячком-с... За знакомство.
При упоминании слова «коньяк», я вспомнил вкус вчерашнего «Абрикотина». И как я его пил, да ещё в таких количествах?
- Коньячком? - я посмотрел за окно. - А не рановато для коньячка?
- В самый раз. У меня и закусон есть. Жена упаковала будьте-нате, - и мужчина показал большой, раздутый как шар полиэтиленовый пакет. - Ну что? Вздрогнем? По слегка, по чуть-чуть. Время есть.
- Почему?
- Потому что я — до Омска. А он — вечером. Так что...
- Сейчас, - я поднялся с дивана и вгляделся в своё отражение, которое смотрело на меня с закреплённого на двери большого зеркала несколько укоризненно, - помоюсь только. Жаль, душа нет. Холодненький в самый раз был бы.
- А ты - по пояс. Туалет-то — рядом. Далеко ходить не надо.
Я совсем забыл, что еду в двухместном купе спального вагона, и туалет на самом деле находится рядом.
- Пять минут, - сказал я, снял рубашку и, захватив висевшее на вешалке полотенце, открыл дверь в туалетную комнату.
Холодная вода привела меня в чувство, и я вернулся в купе посвежевшим и в прекрасном расположении духа. Теперь можно было осмотреться. Купе представляло собой довольно просторное помещение с расположенными друг против друга двумя диванами, над спинками коих, как и на входной двери, висели зеркала. Диваны были обиты нелепым бордовым плюшем. Из такого же плюша были сделаны и занавески, приютившиеся с двух сторон окна. Между диванами пристроился уютный столик, уже заполненный мясными яствами, о существовании которых я, честно говоря, давно забыл. На аккуратно расстеленной белоснежной скатёрке красовалась свежая буженина, сыро-копчёная колбаска, необыкновенно аппетитного цвета ветчина, баночка чёрной икры. Сбоку лежали пупырчатые огурчики, помидоры с редиской и аккуратно нарезанные тонкие ломтики лимона. В центре стола красовалась бутылка армянского коньяка и два маленьких походных металлических стаканчика. Очевидно, попутчик заметил недоумение на моём лице и поторопился объяснить:
- Да... знаю, знаю... деликатесы. Днём, как говорится, - с огнём. Но, - он многозначительно посмотрел на меня и подмигнул. - Жена. Не жена, а — золото. Она у меня в горкоме работает. А там — заказики бывают разные... - и «спортсмен» подмигнул мне ещё раз. - Ну как? Приступим?
Мне как-то неловко было есть то, что «днём - с огнём», но и отказываться не хотелось. Уж больно всё выглядело заманчивым.
- Приступим, - сказал я и протянул над столом руку. - Олег.
- Сергей, - ответил мужчина, крепко сжимая мою ладонь своей здоровой пятернёй. - Откуда едешь?
- О... это длинная история.
- А мы разве куда-то торопимся? - и Сергей разлил по стаканчикам коньяк. - Давай, за знакомство.
- Давай.
Мы подняли стаканчики, чокнулись и выпили.
- Лимончик, лимончик бери, - заботливо засуетился Сергей. - Так откуда следуешь?
Я взял лимонную дольку, подержал во рту и разжевал. После коньяка это было действительно хорошо. Потом отрезал от буханки белого хлеба толстый кусок, намазал сверху икрой и принялся уплетать, наслаждаясь забытым вкусом.
- Откуда еду, спрашиваешь? С места падения тунгусского метеорита. Слышал про такой?
- Слышал. А ты что же, остатки искал?
- Нефть.
- Нашёл?
- Нет?
- Почему?
Я рассказал Сергею, как оказался на «загулявшей» буровой, как рыбачил, охотился, шишковал и как потом неудачно сработал. Сергей слушал с интересом, периодически наливая в стаканчики коньяк и вставляя: «Ну, надо же» и «вздрогнули». Я «вздрагивал» вместе с ним и продолжал рассказывать.
- Вот такая забавная история.
- Да, бардачина творится в королевстве...
- А ты чем занимаешься? Не спортсмен?
- Бывший. Сейчас на тренерской.
- Кого тренируешь?
- Велосипедистов. Сам — бывший велосипедист. На этой почве и с женой познакомился.
- Это как?
- А вот так. Случилось это несколько лет назад, - Сергей наполнил свой стаканчик и выпил. - Я тогда холостой ходил, вернее, разведённый. Разводился тяжело — с судами, «распиливанием» имущества и т. д. А «пилить» было чего. После развода погрузился в работу. Только она и спасала. Ну и сам тренировался понемногу. Гонял по пригородной трассе. Однажды ранним воскресным утром ехал, как обычно. Машин мало, спокойно. Крути себе педали и ни о чём не думай. Отъехал от города уже прилично, и тут меня подрезает машина. И, ты понимаешь, ни впереди, ни позади машин не было. Она откуда-то выскочила, специально пристроилась сначала сбоку и едет параллельным курсом. Окна затемнённые, кто там, что на уме — чёрт его знает. И тут она делает резкий вираж, и я лечу в кювет. Представляешь? Там ещё отбойник вдоль дороги установили. Хотел его перепрыгнуть и задел... Короче развернуло меня вверх колёсами, и только вижу небо подо мной и удаляющиеся затемнённые окна «жигуля». И ещё руку. Высунулась из окна и машет. Представляешь? Вот ведь сволочи какие, - Сергей разлил коньяк, опять выпил, не дожидаясь меня, и продолжил. - Очнулся в машине «скорой помощи». Люди в халатах, ничего не понимаю... Спасибо, кто-то подобрал и «скорую» вызвал. Несколько дней пролежал в реанимации, потом в палату перевели. Двигаться не могу - боли жуткие. Оказался перелом позвоночника. Лежу - скучаю, размышляю о будущем. Тоска такая... Во попал, думаю. Живёшь так себе, живёшь, жизни радуешься, и вдруг опа... и привет. Друзья, конечно, навещали, близкие, но сам понимаешь... Короче — мрак, да ещё и больница... Ты наши больницы знаешь. И вот однажды приходит комиссия из горкома. Проверяет, что да как, и заявляется к нам в палату. Среди них женщина — махонькая такая, худенькая, симпатичная. Ну походили, посмотрели и ушли. А через пару дней женщина приходит, приносит продукты, то да сё и начинает ухаживать. Нет, ты представляешь? И пошло... Что ей, казалось, до меня. Потом выписали, домой отвезли. Ходить не могу — только лежу в кровати. Она стала ко мне домой приходить. Еду сготовит, уберёт, а за лежачим же уход нужен. В общем, обосновалась у меня. По врачам таскала, нашла какого-то целителя — к нему возила. Я ей говорю, зачем я тебе такой нужен? А она — молчи, мол, ничего не понимаешь, и руку так положит на плечо. Горячая рука... Заставила меня гимнастикой заниматься и, веришь, подняла. Сначала потихоньку, по стеночке, а затем научился ходить и… С тех пор мы вместе. Не жена — золото. Что бы я без неё делал? Не знаю. Пропал бы. Давай, выпьем за золотую мою.
- Давай.
Мы выпили за жену Сергея, за него самого, за нас, за хороших людей, иногда встречающихся по жизни, и за любовь...
Так мы и проговорили до самого вечера, рассказывая друг другу разные истории, пока поезд не прибыл в Омск. Сергей собрал со стола оставшиеся деликатесы, уложил в пакет и протянул мне свою здоровенную лапищу.
- Ну, бывай, друже. Не поминай лихом.
- Да и ты меня.
Я посмотрел вслед удаляющемуся попутчику, шедшему по коридору вагона твёрдой энергичной походкой, и подумал, а ведь и не скажешь, что человек совсем недавно ходить научился. Когда «спортсмен» скрылся в конце коридора, я через окно ещё долго провожал взглядом крепкую фигуру, пока она не исчезла в людском потоке.

Ночь я провёл в одиночестве, часто просыпался, закуривал и, глядя в потолок, погружался в воспоминания и размышления о перипетиях, которые случались на моём жизненном пути и о том, что произошло с Сергеем. И ещё я думал об Ольге. Вернее, я и не переставал о ней думать. Она была словно частицей меня, и даже, если что-то отвлекало и занимало мысли, она всё равно была рядом, была со мной.
Я вспоминал, как мы познакомились; как провели день в пансионате; как растирал кремом её обгоревшее тело и чувствовал, как оно отзывается на мои прикосновения; как, укрывшись одеялами, лежали на берегу водохранилища и встречали рассвет; как потом, когда были у меня, она склонялась надо мной, закрывая волосами, и её губы касались моих. И мы отдавались друг другу жадно, неистово, и я ощущал её всю — страстную и очень нежную одновременно, и сам был переполнен страстью и нежностью...

В Перми у меня появился новый сосед. Сначала, пятясь, в купе задвинулся крупный зад, обтянутый серыми вельветовыми брюками, затем его обладатель, волочащий за собой большой свёрток, и, наконец, сам свёрток. По внешнему виду свёртка я предположил, что это — картины, и не ошибся.
Грузный человек, плюхнулся на диван, кинул рядом с собой сумку, достал носовой платок и вытер мокрое от пота лицо. Затем скинул рубашку, снял с вешалки полотенце и протёр вспотевшее тучное тело.
- Уфф, - произнёс он. - Ну и жара. Как же я намаялся. Слава Богу, успел. Думал — всё, опоздал.
- Картины? - я кивнул в сторону свёртка.
- Как узнал?
- Сам такой.
- Какой? Художник, что ли.
- Ага.
- Нет, правда?
- Честное пионерское.
- Ну тогда ты меня поймёшь. Такая суета. Вот уж чего не люблю, так не люблю... Пригласили в столицу на выставку, ядрёна кочерыжка. Сказали — приезжай. Хорошенькое дело - приезжай. А картины тащить, а хранить, а вешать, да и с жильём непонятно... Вот, ёкалэмэнэ.
- Где выставка?
- На Кузнецком. Знаешь?
- Конечно, знаю. В верхнем зале, нижнем?
- В Нижнем - большом. Всесоюзная.
- Когда открытие?
- Через три дня.
- Успеете. Завтра — в Москве. Два дня в запасе.
- Оно верно, но ещё — развеска. Тут, понимаешь, есть хитрость. Каждый норовит поближе к центру. Никто не хочет быть сбоку или сзади. Все хотят впереди. Ну и драчка возникает. Академики, член-корры — те на первых ролях. А мы следом. И тут важно не промахнуться и хорошо повеситься.
«Хорошо повеситься» мне понравилось. Я представил себе выставочный зал, по стенам которого висят художники. В разных позах, разных одеждах. Те, которые на центральных стенах, - в бархатных курточках, с большими бархатными беретами на головах, с аккуратно подстриженными бородками — академики; дальше — в чёрных костюмах и белых рубашках — член-корры; ещё дальше — в пиджаках — приближённые; затем, в свитерах — никакие; затем — спорщики, «нонконформисты», «авангардисты», «концептуалисты» разные; ну и в самом конце - «настоящие», те, которые жизни кладут за «святое искусство», эти — чёрт знает в чём... Хорошая картинка получилась, весёлая.
- Интересно, где вы висеть будете? - я не скрывал иронии, но мой собеседник, кажется, её не уловил.
- Постараюсь поближе ко входу. За первыми мне, конечно, не угнаться, но и отставать не намерен. Так что — поборемся, локотками поупираемся, поработаем.
- Зачем - локотками?
- Э, брат, да ты, я смотрю, ничего не понимаешь в жизни. А как же? А слава, а почёт, а звания - «заслуженный», «народный»... Ты что думаешь, пустой звук? Шалишь. Это — заказы, деньги, пенсия, опять же... Вот послушай, я тебе историю расскажу.
- Давайте после обеда. Есть хочется. Не желаете компанию в ресторан составить?
- Вот ещё. По ресторанам шастать. У меня тут курица отварная есть, яйца, - мужчина похлопал по сумке. - У меня, брат, всё — как надо, как положено. Я — не какой-нибудь там писака. Я — серьёзный художник и человек серьёзный.
Я взглянул на «серьёзного человека», пожелал ему приятного аппетита и, захватив со стола папиросы, отправился в вагон-ресторан.
Когда я вернулся, мой сосед спал. На мятой газете «Правда», расстеленной по столу, валялись остатки недоеденной курицы и скорлупа от яиц. Очевидно, яиц было много, так как скорлупа, собранная в кучку, возвышалась над столом высоким холмиком. Куски скорлупы валялись и под столом. С дивана раздавался мелодичный храп. Я посмотрел на мусор, оставленный после трапезы, представил соседа, одной рукой лихорадочно запихивающего в рот яйца, а другой - курицу, наклонился, собрал скорлупу с пола и высыпал в лежащую на газете кучку.
- Художник, мать твою, - проворчал я и вышел в коридор.
В памяти всплыла сцена, которую однажды наблюдал перед открытием выставки МОСХа, проходившей в том самом выставочном зале, куда направлялся храпящий сосед. На одной из центральных стен висело большое полотно с изображением Ленина. «Вождь» стоял в пол-оборота и, традиционно вытянув вперёд правую руку, а левой держась за жилетку, о чём-то говорил собравшимся и внимающим ему людям. Картина была написана в обычных, соответствующими изображаемому стилю и манере, грязными, серого оттенка красками и вполне посредственно. Автор этого «шедевра» находился рядом в бархатной малинового цвета курточке и с таким же беретом на голове. В руках он держал огромную овальную палитру и кисти и по виду походил или на академика, или, по меньшей мере, на член-корра.
- Как? - обращался он к стоящей в нескольких метрах от полотна группе, очевидно, критиков.
- Ну что же, - говорил один из собравшихся. - Достойно, очень достойно. Вот только нос у Ильича какой-то не такой. Ты, брат, сотвори ему нос по-человечней, что ли.
Творец произведения тут же подбегал к полотну, обмакивал кисть в краску и что-то подправлял на холсте. Потом поворачивался и спрашивал.
- А теперь?
- Вот теперь совсем другое дело. Совсем как у Ильича (можно было подумать, что говорящий сидел с Лениным рядом).
Следом вступал другой критик.
- И вот здесь поправить не мешало бы, - он показывал на волосы. - Очень уж легкомысленно завиваются. Пригладить надо.
Автор снова бросался к полотну и переделывал.
- Похоже?
- Очень похоже.
Дальше советы следовали один за другим, и бедолага-создатель этого высокохудожественного произведения носился от советчиков к картине и обратно, исправляя по указаниям и переписывая.
Забавная была сцена... Ехавшего со мной художника я, почему-то, представил таким же бегающим и исправляющим, сообразно чьим-то вкусам и интересам.
Поезд между тем резво катил среди высоких холмов, в распадках между которыми синели поля люпина. Я смотрел на эти поля и вспоминал картину, которую видел совсем недавно на одной из выставок. На ней тоже было изображено поле этих чудных цветов, но не так, как я наблюдал сейчас из окна вагона, не раскинувшимся ковром, окрасившим землю ярким ультрамарином, а снизу, со взглядом от земли. Небо на картине пробивалось через люпиновые «свечки», контрастируя своей голубизной с яркими сине-фиолетовыми мазками, и служило фоном. На нём застыли подёрнутые розовым облака. А на переднем плане из травы к небу тянулись люпиновые заросли...

Приблизился вечер, и как-то плавно и незаметно поезд въехал в ночь. Спать не хотелось. Я стоял в коридоре у открытого окна и курил, изредка перебрасываясь словами с проводницей вагона и проходящими пассажирами. Сосед мой продолжал храпеть, но, пока я не ложился, меня это не беспокоило. Пусть себе урчит на здоровье, которого ему, как и энергии, видимо, было не занимать. Скоро должны были проехать Киров, за ним — под утро — Нижний, затем — Владимир, а там и до Москвы рукой подать. Сколько раз я возвращался этой дорогой, и каждый раз, чем ближе подъезжал, тем сильнее стучало сердце. Казалось бы, ну что такого? Давно всё знаешь, вплоть до отдельных домишек, стоящих вдоль железнодорожного полотна, ан нет. Странное волнение охватывало каждый раз и не становилось слабее. Сейчас же я не просто возвращался домой, я возвращался к Ольге. Возвращался к неожиданно возникшему в моей жизни человеку, который ворвался в неё стремительно, стал дорогим, необходимым, любимым и, мне очень хотелось в это верить, навсегда.

На следующий день, когда все вещи уже были сложены, и до прибытия оставалось всего несколько часов, я снова вышел в коридор и остановился у открытого окна. Мелькали с детства знакомые названия станций и почти не изменившиеся, хоть прошло столько времени, сельские пейзажи. Я ждал, когда мы подъедем к Лавре. Мне нравился её вид, который открывался с железнодорожной насыпи. Отсюда она представала во всей своей мощной красоте, и мне всегда хотелось показать это появляющееся из-за деревьев и домов чудо ещё кому-то.
- Идёмте скорее, сейчас Лавра будет, - позвал я художника, который засовывал в рот очередное яйцо.
- Эоу, - промычал он полным ртом.
- Чего? - не понял я.
Он закивал, показывая пальцами на рот, и когда прожевал, выдавил.
- Не хочу. Чего я там не видел?
- Ничего, - хотел сказать я, но промолчал.
Я давно понял, что кроме своих яиц и места рядом с академиками и иже с ними на выставочных стендах, он ничего не видел. Не знаю, что было изображено на его картинах, но, глядя на жующую физиономию, у меня ни разу не возникло желания их посмотреть.
Я вернулся к окну и с нетерпением ждал. Вот, вот, сейчас... И она появилась. Внезапно, сразу вся. И, пока поезд ехал по мосту, сверкала и лучилась своими соборами, храмами и куполами. Я хорошо знал и любил этот вид. Год назад я написал его. Долго готовился, не решался, а потом, взявшись, почти каждый день приезжал на насыпь и писал этюды, тексты, фотографировал, привыкая и изучая так нравившуюся мне панораму. Картина стояла в углу моей комнаты среди других картин, и я считал её несомненной удачей.
За Лаврой станции побежали совсем быстро. Абрамцево, Калистово, Заветы Ильича, Пушкино, Клязьма, Мытищи, Лосинка, Москва-3. Перед остановкой поезд резко сбавил скорость и к перрону подкатил уже совсем медленно.
- Москва, - объявила на весь вагон проводница.
Да, это была Москва. С детства знакомый Шехтелевский теремок Ярославского вокзала. Привокзальная площадь. Гостиница «Ленинградская». Каланчёвка...
Подождав, пока мой сосед вытащит свой свёрток, я вышел из вагона, попрощался с проводницей и гружёный рюкзаком и мешком с орехами потопал давно знакомым маршрутом.

Обычно, когда я возвращался из поездок, во мне поселялось забавное чувство. Хотелось рассказать каждому о том, в каких краях я побывал, с какими людьми встречался, что видел, чем жил. Я вспомнил, как примерно то же испытывал, будучи маленьким мальчиком, когда наш класс принимали в пионеры. Тогда я шёл по московским весенним улицам, широко распахнув пальто, чтобы все видели мой красный галстук и знали, что пионер идёт. И тогда, и сейчас, мне необходимо было поделиться своими впечатлениями, ощущениями, переживаниями. Но в отличие от тех дней, теперь я сознавал, что моя жизнь никого не интересует, и поэтому молча шагал, немного высокомерно поглядывая на немногочисленных встречных и думая про себя:
- Вот вы тут суетитесь по мелочам и не знаете, в каких замечательных местах я был и что видел,- и ещё хотелось добавить, - дураки вы все.
Хотя понимал, что никакие они не дураки, а обычные люди, изо дня в день делающие примерно одно и то же и монотонно тянущие свою лямку…
Идя по улице, я всё больше и больше удивлялся почти отсутствию прохожих.
Около продовольственного магазина, я вспомнил, что дома меня ожидает пустой холодильник, и зашёл. Тут я удивился ещё больше. На прилавках лежали товары, которых я никогда доселе не видывал. Разные импортные упаковки, баночки, бутылочки...
- Откуда такие продукты? Отродясь ничего подобного не было, - обратился я к одной из продавщиц.
- Э, мил человек, да ты, видать, с Луны свалился. Так Олимпийские же игры. Вчера только закончились. Или не слыхал?
- Слыхал, - ответил я и первый раз за своё отсутствие вспомнил об Олимпиаде, открытие которой мечтал посмотреть две недели назад.
- Эти товары к Олимпиаде завезли. Бери, пока есть. Скоро кончатся.
Я набрал продуктов, которых завезли к Олимпиаде, расплатился и снова спросил.
- А почему людей на улице так мало? В это время дня тут — куча народа.
Продавщица посмотрела на меня, как инопланетянина.
- Я же сказала — Олимпийские игры. Не понял?
- Понял, и что?
- Так Москву-то знаете как «почистили». Во-первых, въезд ограничили, а многих просто выслали: за сто первый или ещё дальше...
- Ах вот в чём дело, теперь ясно, теперь понял. То-то я смотрю...
- Вот вам и то-то... - продавщица сделала значительное лицо и занялась следующим покупателем.
Надо же, - думал я, идя по пустынной улице. - Про Олимпиаду-то я совсем забыл. Такое событие пропустил... Ну ничего, по телевизору, наверняка, репортажи будут показывать, что-нибудь увижу. У Ольги спрошу. Она ведь тут была...
Сознание того, что, через какие-нибудь полчаса я буду разговаривать с Ольгой и, возможно, даже увижу сегодня, взволновало меня до крайности, и дальше я уже не мог ни о чём другом думать, как о ней. Мгновенно я забыл об Олимпиаде, о безлюдных улицах, о непривычных прилавках магазина. Я думал об Ольге. Все мысли были только о ней и подгоняли, торопили меня.
Я пересёк несколько переулков, миновал сквер и оказался около дома, в котором жил. Открыв дверь парадного, я прошёл к лифтам, дождался, пока один из них подъедет и поднялся на свой этаж: знакомый коридор, знакомые коврики у соседских дверей... Я открыл свою, положил на пол прихожей мешок с орехами и снял рюкзак.
- Ну, вот ты и дома, - сказал я, заглянул в комнату и... опешил. На кровати кто-то лежал. В недоумении я остановился, и вдруг до меня дошло. Это была Ольга. Свернувшись калачиком, она спала. Она не могла знать, что я приеду именно сегодня. Значит, просто ждала. Приходила и ждала. Я так ясно осознал это, что аж заныло где-то внутри. Давно меня никто не ждал. Я приблизился к кровати, присел и осторожно провёл рукой по её волосам. Она тут же проснулась, стремительно села, посмотрела на меня немного сонным, удивлённым взглядом и, словно не доверяя тому, что видит, спросила:
- Олег, это ты? - Ольга положила руки мне на плечи и тесно прижалась. - Это — ты... Милый, какое счастье, это — ты. Как я по тебе соскучилась. Как соскучилась...- потом немного отстранилась, всматриваясь в лицо, снова приблизилась, крепко обняла, опустила голову на моё плечо и замерла.
Я держал в объятиях чудного, самого лучшего, единственного, очень желанного и такого дорогого мне человека.
- Я тебя люблю. Как же я тебя люблю, - только и мог вымолвить я и тоже замер.



2012. Москва.


© Copyright: Аркадий Паранский