Ключи и... гл. 8 Хотелось бы понять...

Глава 8. Хотелось бы понять…
       Да, моего внука не было на экране передо мной, и это изумило и озадачило меня, потому что он был во дворце, и я это знала точно. Но на экране слежения, который выручал меня многие годы, сейчас я впервые не видела его. Я всегда его видела, всю его жизнь с рождения. И вдруг сейчас, когда я точно знала, где он находится, его не видела программа, которая видела всех правителей, которая всегда видела секретные метки в крови моего внука, вдруг перестала видеть его. Ли была на экране, она была в Исландии, чего я, в общем-то, ожидала, но Всеслава не было нигде. Да, ни у Ли, ни у него, не было обычных маяков в крови, как у всех людей на планете, но я в своё время пометила их с помощью других маяков, в чём мне некогда помог Никитин, маяки моих внуков может видеть только моя установка, именно поэтому я спокойно наблюдала за ними издали во время их побега.
        И вот, голубоватое свечение Ли я вижу, а свечение Всеслава нет. Это невозможно, с его рождения я привыкла знать, где он, и вдруг его сигнал растаял, хотя я знаю, что он здесь, в нашем замке, через несколько стен от меня…
       …Бабушка задумалась, отвернувшись от экрана, потом вернулась, перезагрузила и снова стала всматриваться в панель с горящими точками.
          — Так, Всеслав, выходи из тайного хода! — вдруг сказала она.
        Я вздрогнул и замер, а она покачала головой и добавила:
          — Я знаю, что ты у меня за спиной, как всегда знала, где сидит Ли во время наших совещаний. Выходи!
        Что оставалось делать? Конечно, я выбрался из моего убежища и вошёл в кабинет бабушки как положено, через дверь.
          — Тайной дверцы из того коридорчика в кабинет не нашёл, в коридор выходить пришлось? — усмехнулась бабушка, глядя на меня. — Любопытно, Ли тоже не догадалась? Она всегда был внимательнее, чем ты, и потому рассудительнее и даже умнее. Подумай об этом. Править миром станешь, в советники себе возьми такого человека, сама Ли, как видишь, к мужу вернулась.
         Она кивнула на экран, где точка с именем Ли продолжала спокойно помигивать на острове северо-западнее нас.
          — Получается, ты всегда знала?
          — Конечно. И где вы с Ли болтались во время ваших глупых побегов, это Всеволод развлекал себя вашими поисками, вкупе с этим чёрным олухом Белтцем, твоим приятелем. Их всех время от времени надо занимать бестолковой суетой, чтобы под ногами не болтались. Ты помни об этом.
         — И пока я Ли искал… и не сказала мне?! — вспыхнул я.
        Бабушка с довольным лицом откинулась на высокую спинку своего похожего на трон кресла, и, посмеиваясь, сцепила пальцы перед животом, на который спускались многоярусные посверкивающие ожерелья, из индийской коллекции, между прочим, бабушка никогда не ходила без украшений. Думаю, она даже спала в короне…
         — Ну-у… Вообще-то, я просто ждала, что ты успокоишься, забудешь её.
         — Я чуть не умер… — теряя силы, выдохнул я, чего ещё я не знаю в этом мире, да что там, в мире, чёрт с ним, с миром, в собственной семье?!
         Бабушка побледнела, хмурясь, и отвела взгляд.
          — Этого я не знала, Всеслав… И о твоём пребывании у Никитина, тогда твои датчики затерялись. Не знаю, в чём было дело, я очень беспокоилась несколько суток, пока Никитин не сообщил, что ты у него и что с тобой… — она снова посмотрела на меня, расцепив пальцы, положила свои большие белые длиннопалые кисти со сверкающими полированными ногтями и бриллиантами на столешницу. Нежно звякнули браслеты. — Но вот теперь… объясни мне, Всеслав, что происходит теперь? Почему я не вижу тебя на экране с тех пор, как ты улетел в Антарктиду?
         — Так там у тебя белое пятно на месте Антарктиды, — заметил я.
         — Да, там аномалия, там не работает эта программа, чтобы что-то считывать с Южного полюса, нужны спутники… наземные системы не достают. Также как в запретной зоне. Но там просто нет никого, там нечего и отслеживать, а вот Антарктида… ты мне скажи, почему наши вышки не могут её видеть?
          — Они накрылись там собственным «зонтиком», как я теперь понимаю, — сказал я. — Твой любезный Бугров, по-моему, мнит себя новым Наполеоном.
          — Ну, если только на острове Святой Елены… Но… хорошо, что ты сказал мне. Я приму к сведению. Так и думала, что он интриги крутит втихаря, — пробормотала она себе под нос. А потом всё же посмотрела на меня, — И всё же, тебя нет на этом экране. Что случилось с твоей кровью? Пожалуйста, съезди к Никитину, пусть обследует тебя и проверит датчики. Возможно, этот их зонтик очищает от маяков кровь, если это так, это повод к войне… и я их уничтожу.
         — Так ты проверь остальных, кто был со мной и узнаешь, — сказал я.
        Бабушка посмотрела на меня с оттенком сожаления.
         — Дорогой, рабы и их перемещения меня не интересуют, моя система не работает с их маяками.
         Я ничего не сказал на это, но про себя подумал, что приму это к сведению.
         К Никитину, однако, поехать пришлось…

      …Да, я осмотрел Всеслава по настоянию Агнессы и даже ввёл ему датчики, те самые, которые были видны системе слежения Агнессы, кроме нее об этой системе знал один я, я потому что она и разработана была по моей идее, которую я предложил Агнессе, после того, как она приказала не вводить маяки её внукам. Для безопасности бесценных детей, Агнесса всегда была готова на всё.
       Я взял у Всеслава кровь на анализ, после ввёл ему маяки. Он смотрел на меня, придерживая кончиком пальца место прокола, оно уже затянулось, мы пользовались для анализов лазерными иглами, да, ранки не было, а боль ещё была, загадка боли преследует меня с тех пор, как страдала маленькая Ли, болея после десятков пункций костного мозга. Структура тканей восстанавливалась, а боль продолжала мучить. Есть вещи не подвластные людям во власти Высших сил, такие как боль. Или наслаждение…
         — Ты изменился, — сказал я, разглядывая Всеслава, в ожидании вердикта анализатора. — Что там было с тобой? Как Ли? Почему вы не вместе вернулись?
          — Потому что её увезли к Исландцу, — отвели Всеслав и посмотрел на свою вену, на которой не было следов прокола. — Почему так больно? А, Никитин? Не могу понять…
         — Это одна из загадок моей жизни, господин Всеслав. Мне пока не удаётся её решить.
         — Почему? — он моргнул своими тёмными прекрасными глазами.
        Мне казалось сейчас, что он стал как-то необыкновенно красив за то время, что мы не виделись. Что это? Феномен любви?
          — Я думал, ты знаешь и понимаешь всё, — договорил Всеслав, глядя на меня мерцающими лесными озёрами своих глаз.
        Я засмеялся, кивая.
         — Если бы…
       Анализатор остановился, я посмотрел данные.
         — Странно…
         — Что странно? Я превратился в пингвина в Антарктиде?
         — Нет… но сейчас ты намного более здоров, чем когда отправился туда, — я обернулся и посмотрел на него. Значит, мне не кажется, он действительно удивительно похорошел. — Что там было, господин Всеслав? Расскажите мне всё.
        — Вот ещё! — фыркнул Всеслав, поднимаясь.
        — Господин Всеслав, это важно! 
        — Ты сошёл с ума, если ждёшь от меня откровений! — огрызнулся Всеслав, вот же глупый щенок.
        — Я не прошу подробностей свидания с Ли…
        — Ещё одно слово и я убью тебя! — прошипел Всеслав.
        — Что было кроме этого? — нетерпеливо сказал я, пытаясь объяснить. — Тебя не было почти  месяц, и ты вернулся… изменившимся. Что-то было необычное?
       И тут я заметил в его лице тень сомнения, на миг, но было, оно мелькнуло где-то между бровей. Значит, я прав. Но это упрямого гордеца ничего не добьёшься, поговорю с Серафимом, неожиданным образом вернувшимся в Вернигор.
        Да, Серафим не стал запираться, он рассказал, что на них напали, что Всеслав был ранен, и сам он тоже.
         — Всеслав был ранен? Я не заметил шрамов на нём.
         — Его ударили в шею, он задыхался… — он вдруг осёкся.
         — Не молчи, Серафим! — рассердился я.
         — Тамошний доктор сказала, что не понимает, как он мог остаться жив.
          — Тамошний доктор?.. Не помнишь, как зовут доктора? — обрадовался я, от коллеги я узнаю больше.
          — Она из Вернигора, Анна Григорьевна, кажется, фамилии не знаю. Она одна там на всю станцию.
          — Там больше не надо… — проговорил я.
          Расследование продолжилось, Анна Григорьевна подтвердила слова Серафима, но и добавила кое-что:
          — Вообще-то они оба были на грани смерти и оба странным образом очень быстро поправились. Какой-то Вернигорский феномен?
          — Феномен?
          — Да, удивительное быстрое и полное выздоровление. У Петра Петровича был перелом гортани, подтвержденный снимком, но уже через несколько часов и следов этого перелома не было. Серафим же потерял около трёх литров крови… мы оскальзывались на его крови, пока уносили в лазарет, весь коридор был залит… И оба восстановились быстро и полностью. Я такого не видела никогда.
         — Ах… да-да, получали стимулирующую терапию в моей клинике. Видимо, дело в этом, — соврал я. Лгать приходилось так часто, что я отвык говорить правду, всегда задумывался, прежде чем ответить на любой вопрос. Вот такая у меня настала жизнь так много лет назад, что я иной жизни и не помню.
        Но теперь мне придётся понять, что, в действительности, это за феномен, который, несомненно, имел место.
        У Серафима  тоже не оказалось положенных маяков в крови.
        — Я не знал об этом, — сказал Серафим удивленно. — Мы летели в Вернигор обычным путём.
       — Всеслав платил наличными, ваши маяки не проверяли. Он так делает всегда, — сказал я и посмотрел на него. — Послушай, Серафим, я не стану снова вливать тебе эти маяки. Ты понимаешь меня?
        Серафим уставился на меня изумленно.
         — Ты первый за всю Послевоенную историю, кто самопроизвольно перестал быть рабом. Не перепрограммировался вследствие получения свободы, а полностью и самостоятельно освободился. Как ты это сделал, я не представляю.
       Серафим моргнул своими удивительно прозрачными, очень светлыми глазами, будто у него прозрачная родниковая вода там.
          — Я тоже, Афанасий Никитич, я тоже не понимаю, — сказал он, как мне показалось, немного испуганно или растерянно, трудно было понять. — Я пойду?
         Он поднялся.
         — Ступай, конечно.
         — Спасибо вам.
         — Пожалуйста. За это моё одолжение ты выполнишь моё поручение.
         — Любое, конечно, — не задумываясь, ответил Серафим.
         — Вот так, без раздумий?
         — О дурном вы меня не попросите.
         — Почему ты уверен в этом? — удивился я.
         — Вы почти святой человек, Афанасий Никитич, вы много жертв принесли.
         — Ради науки, да.
         — Не только… — странным образом преображаясь, добавил Серафим.
       Я таким его еще не видел. Он бывал странным, будто был рождён свободным, никогда не забуду, каким он приехал забирать маленькую выздоравливающую Ли… но таким, как в это мгновение я видел его впервые, светящимся. Мне даже пригрезилось, что у него распахнулся свет за спиной, словно крылья. Усталость даёт знать и напряжение, ангелы мерещатся в странных рабах.
        — Да и наука ваша, она для людей в итоге. Вы о людях печетесь. И отдали всё, что могло быть дорогого у вас ради служения этой идее — помогать людям.
       Мне стало не по себе от пронизывающего взгляда его нереально голубых глаз. Поспать надо…

       …У меня нет больше маяков в крови! Я больше не раб, я свободный, я самый свободный человек на планете, немного монет и могу нестись, куда угодно. Я словно опьянел, воздух казался мне сладким вином, а надо сказать, допьяна я напивался всего пару раз в жизни, и вот сейчас я чувствовал себя таким же лёгким, мне казалось, мне стоит только оттолкнуться от земли и я взлечу и таким же весёлым, шальным, хотелось набезобразничать и убежать, например, украсть яблоко с лотка у торговки, или пощекотать высокую сухопарую даму в большой шляпе, изображающую аристократку, на деле жену разбогатевшего торговца зеленью. Это только наивные верят, что сейчас никто не богатеет, потому что это не нужно, все свободные равны, рабы тем более, и даже когда видят огромные богатые дворцы, свято верят в то, что они заслужены каким-то необыкновенным трудом своим или предков, а не ловкостью, обманом и воровством, как было во все прежние времена… Даже не будь я ангелом, помнившим все свои предыдущие воплощения в течение сотен веков, то я получил бы эти знания сам, Ли позволяла мне читать свои книги и в Вернигоре и, тем более, во время наших странствий. Большинство же не испытывало тяги к образованию, а потому жило в счастливом неведении.
        Я же сейчас был так счастлив, как не мог быть счастлив никто, даже из самых богатых людей на земле, потому что как выяснилось, даже избранный, будущий правитель мира Всеслав и тот снабжен маяками, что делало его таким же рабом, как и все… как все, только не я!
       Я же единственный, кто был совершенно свободен. По-настоящему, полностью, абсолютно. Именно так, оторваться от земли и лететь. Только одно, только бы узнать, где Ли…
        Мир расцвёл перед моими глазами чудесными красками, с детства знакомые улицы Вернигора, все встречные люди мне казались необычайно красивыми, совершенными, добрыми, даже светящимися, всё отражало моё счастье. И только одно, я не знаю, где Ли. Почему я теперь не чувствую её, какое же тяжкое наказание Ты избрал для меня, Создатель…
       В этих мыслях, счастливых и отчаянных одновременно, я добрался до дворца уже в сумерках, я застал его в огнях как всегда, светящимся изнутри и снаружи посреди тёмного сада, свет, на дорожках которого сопровождал идущих, но не горел постоянно. Дворец Вернигоров, конечно, одно из самых красивых зданий в мире, а может быть и самое красивое, по крайней мере, из тех, что остались после Великой войны. Я свернул на тропинку и двинулся к домику, где я всегда жил, вместе с другими рабами-садовниками, как услышал за спиной быстрые шаги, шуршащие по камешкам дорожки, и обернулся.
         — Атли? Ты чего?
         — Серафим!.. — проговорил он очень тихо и сдавленно, задохнувшись от бега.
         — Случилось что-то? — изумился я.
         — Там… — похоже, он растерялся и не знал, как объяснить, но явно было что-то, что очень беспокоило или даже пугало его. А испугать Атли не так просто. Не то, что не просто, а я впервые видел его таким. Растерянным… — Словом, без тебя никак.
        — Что без меня? Ты толком скажи.
       Атли воззрился на меня страшным взглядом:
        — Господин Всеслав…
      Мне стало не по себе. Я понял всё. Оттолкнув Атли, я бросился к дворцу. Да, я предполагал, что рано или поздно припадок Всеслава с жаждой крови повторится, но не знал, когда этого повторения ждать. И как именно он повторится, я не знал. И не очень представлял, что делать с этим, поить его каждый раз своей кровью… вариант так себе. И всё же для начала надо увидеть его. Я вошёл в потайную дверь, которой пользовались рабы, исполняющие тайные поручения. И быстро поднялся по лестницам в покои Всеслава.
         Кики вздрогнула при моём появлении.
          — Что ты… как демон вползаешь! — она толкнула меня в плечо. — Ффух! Дурень, как напугал… сердце выскочит…
         Она и впрямь побледнела и приложила большую белую ладонь к груди.
          — Как ты вошёл? — она огляделась.
          — Как… как все.
          — Я же запирала… Выгнала всех, когда поняла, что неладно с господином Всеславом.
          — Что с ним?
          — Сейчас увидишь… — она двинулась к спальне. — Обуяла жажда, а пить не может… вырвало несколько раз, едва питья коснулся. Метаться начал, лихорадка. За Никитиным пошлют, если госпожа Агнесса узнает, а она узнает… Что ты сделал с ним? Что вы сделали с Ли? Почему она вернулась в Исландию?
         — В Исландию?! — воскликнул я, останавливаясь, не дойдя несколько шагов до дверей в спальню Всеслава. — Кто это сказал?
        Кики удивленно обернулась.
         — Так он и сказал, господин Всеслав. Словно в бреду. Но то не бред, он точно откуда-то знает. Бормотал, «я видел, я видел»… и звать её взялся сердешный… — у неё задрожал подбородок и брызнули быстрые слёзы.
        Мы вошли в спальню. Издали, а до постели шагов двадцать, я видел, что всё, как и в первый раз, только теперь я явился позднее, Всеслав успел впасть в забытьё. Он метался по постели, всплёскивая белоснежные шёлковые простыни, со стонами впивался в них зубами, кусал свои руки, отчего сквозь рукава рубашки уже выступили кровавые пятна…
          — Кики, ты вот что… — забормотал я, соображая с неимоверной скоростью. — Беги, распорядись, чтобы с заднего двора немедля принесли курицу или цыплёнка. Или кролика на худой конец…
         — Чиво? — Кики даже перестала всхлипывать, сокрушенно глядя на господина Всеслава.
         — Что слышала, сейчас же! Если не хочешь, чтобы он в тебя вцепился.
         — Что ты сделал с ним?! Что! Ты… Да ты!.. Нашего светлого господина превратил в упыря… — Кики накинулась на меня со своими пухлыми слабыми кулачками.
        Я перехватил ласково её мягкие руки.
        — Ты потом меня побьёшь, потом скажешь всё, а сейчас поспеши, надо помочь ему…
        Сам же я поспешил к постели, надо не дать ему вредить себе. Я наклонился и не сразу, но перехватил его руки и прижал к постели, за запястья. Бледный и мокрый от пота, Всеслав извивался, с мольбой в покрасневших от слёз глазах, смотрел на меня с тихими стонами, губы, зубы его были в его собственной крови, которой он пытался унять безумную жажду.
         — Что… это… что со мной?.. — просипел он.
         — Я не знаю. Не знаю, Всеслав… — честно признался я.
         — Я схожу с ума… внутри всё горит… — слова вырвались вместе со стоном и он изогнулся. — Меня… отравили…
        Да, в известном смысле так и было…
        Я сам весь взмок от напряжения, удерживая его, боровшегося не столько со мной, но, как я понял позднее, и с собой тоже, пока мы дождались возвращения Кики с белой курицей в руках.
        Кики опять начала плакать, приближаясь, и, глядя на Всеслава, едва не выпустила из рук прыткую квочку, сообразившую, что тут ей неминуемая гибель. Я взял курицу из рук Кики.
         — Сама иди, Кики, погоди за дверью.
        Она посмотрела на меня мокрыми от слёз, босыми глазами, но послушалась, отпрянув от дёрнувшегося на ложе Всеслава.
         — Что это?.. — спросил он, трясясь, пытаясь сесть.
       На нём промокла вся одежда, рубашка, штаны, всё прилипло к коже, как и волосы на лбу и на шее. Он дрожал от слабости, лихорадки и… нетерпения.
         — Это кровь, — сказал я. — Возьми.
         Он посмотрел на меня, глаза между опухшими веками были сине-красными. И тут он поднялся на коленях, протянул руки, и, почувствовав ими курицу, которая притихла в ужасе, ещё раз с сомнением посмотрел на меня, и впился зубами в куриное горло. Кровь брызнула фонтанчиками в разные стороны, орошая его лицо, рубаку, пальцы и бельё, курица отчаянно била лапами с желтой чешуйчатой кожей и когтями, а я думал, глядя на эти ноги, что этого маленького динозавра съел человек… Точнее, выпил.
        Всеслав простонал уже с другим оттенком, каким-то горьким сладострастьем, закрывая глаза, на тёмных ресницах тоже блестели мелкие капельки крови, как красивые бусинки…
       Несколько мгновений и в курице не осталось ни жизни, ни крови. Всеслав выронил её, содрогаясь, сгибаясь, как от нового приступа боли, и прохрипел:
         — Только не уходи… побудь… здесь…
         И упал ничком в изножье. Он забылся сном, продолжая дрожать, но, похоже, уже от холода.
        Я поднял курицу и вынес её Кики.
        Она сидела прямо у двери, как сторож, и тут же подскочила, увидев меня.
          — Что там?
          — Уснул. Отдай на кухню, пусть ему сварят из неё бульон, проснется, напоим.
          — Думаешь?
          — Да. И возвращайся, дежурить возле него будем.
         Кики посмотрела на меня, будто завороженная, несколько мгновений, потом кивнула и, взяв выпитую курицу, направилась к дверям.
       — Рабов можешь вернуть, — сказал я ей в спину. И пробормотал, когда она уже вышла: — А то шептаться начнут…
       Всеслав лежал всё также и дрожал, от чего его большие плечи, натягивая шёлковую рубашку, казались заснеженными холмами, под которым спрятался беспокойный медведь. Переодеть его, конечно, надо, весь мокрый, даже волосы прилипли к лицу и шее, ничего, рабы всё сделают… Я поднял с пола отброшенное одеяло из бурой лисы и укрыл Всеслава, теперь мелко подрагивала большая мохнатая гора.
       Тихо открылись двери и неслышно вошли приближённые рабы и рабыни Всеслава.
        — Обтереть и переодеть господина Всеслава надо, — сказал я рабам. — Кризис миновал, он пропотел, будет спать.
        Возвратилась и Кики и стала распоряжаться рабами и рабынями, переодевавшими Всеслава, приводившими в порядок его постель. Он спал очень глубоко, полностью в забытьи.
        Наконец, Всеслава уложили, как положено, укрыли, он задышал тише, главное, перестал дрожать. Мы с Кики отпустили рабов, и сели рядом на диванчике у дальней стены от постели и от окон, огромных в четыре моих роста в высоту, за ним небо и сад. Надо бы закрыть портьеры, чтобы рассвет не разбудил Всеслава. Я поднялся, тронул ручку управления, тихо задвинулась портьера в тон шпалер на стенах, сине-зелёная, как синие плащи рыцарей и тёмно-зелёные листья деревьев.
        Я вернулся к Кики.
         — Может, объяснишь теперь, что происходит? — сказала Кики так тихо, что даже если бы Всеслав не спал, не услышал бы её, тут вполне можно было говорить в полный голос, не услышишь, громадные размеры, ковры на полу и шпалеры на стенах скрадывали все шумы. 
       Я посмотрел в глаза Кики, сейчас в полумраке ночников её бесцветные глаза казались тёмными. Я не собирался врать ей, она нужна мне как союзник.
        — Я не знаю, Кики.
        — Ты поишь его кровью…
       Я пожал плечами.
        — Потому что это снимает его лихорадку, ты же видишь сама.
        — Откуда она вообще взялась лихорадка эта?! — страшным шепотом проговорила Кики, тараща глаза.
        — Если бы я это понимал, Кики…
        — Он что… теперь на людей бросаться будет? И…
        — Перекусает весь Вернигор, и станем мы тут царством вампиров… Старых фильмов пересмотрела? Не существует вампиров.
        — А это тогда что?
        — Не знаю пока. Увидим.
        — Вы у Никитина были сегодня из-за этого? — спросила Кики.
       Странное дело, я даже не подумал об этом, не пришло в голову спросить Афанасия Никитича о том, что происходит с Всеславом. Но я не вспомнил даже о произошедшем тогда, да и вспомнил бы, не смог бы объяснить, что именно произошло, настолько это казалось безумным. А вот, что теперь думать и, главное, что дальше делать, не знал.
        — Чего молчишь-то?
        — Нечего сказать, вот и молчу. Чего ты от меня хочешь?
        — Что там было с вами в Антарктиде? 
        — Я же рассказывал тысячу раз, что ты нового хочешь услышать?
       Кики, наконец, отвела от меня свой горящий взгляд.
        — Не знаю… не знаю я, Серафим, а только странно всё это. Как будто вы там, на полюсе вас заколдовали.
        — Ранили нас. Едва не убили обоих. Вот и всё колдовство.
       Кики сложила руки на груди.
        — Темнишь ты что-то, Серафим. Понять бы, что…
       Я бы сам хотел понимать, милая Кики, что именно произошло и что происходит…