После Утраты

— Не оттого ли так тоскливо, Савелий, что погода сегодня какая-то растрёпанная: то дождь, то солнце… Колени гудят.
— Как же колени могут гудеть, деда? Это же не ветер и не машина.
Рыжеволосый Савелий прыгал на одной ноге, слушая, как он говорил старые разговоры дедушки, у которого болели ноги, как только погода менялась.
Маленький деревянный дом каждый раз промокал до самых мелких частиц в сезон дождливых дней. Запах сырости стал единым целым с этим одиноким домом.
Дедушка Савелия, Анатолий Петрович, отказывался покидать дом, кашляя каждое утро скверным, лающим кашлем.
— Идите прочь, я из этого дома никуда, - проговаривал сопевшим голосом старик.
Он то и дело сидел в старом кресле из орехового дерева, иногда курил сигару, читая газеты, и ненавидел зелёный чай.
Анатолий Петрович работал преподавателем до пожилого возраста, после с женой, Любовью Николаевной, переехал в деревню заниматься дачей и разводить гусей.
Петрович был угрюм, злопамятен и дотошен по характеру.
Каждое утро он терзал свою бабку, что ему нужно в чёрный чай, глубоко чёрный чай, добавлять не три ложки сахара, а три с половиной , поднимая опавшую челюсть высоко, проявляя надменность, и выбрасывал приготовленный бабкой чай в окно, пугая прилетевших птиц, клевавших остатки выброшенной еды.
— Пень ты старый! -скрипуче кричала бабка ему.
— Чего вздумала поить меня негодным чаем, конопатая ты!
Бабка Петровича была добрая и глупая: окончив четыре класса школы, она многого не понимала, но Петрович, хоть и был резок с ней, души в ней не чаял.
Каждое утро шёл он за рябиной и боярышником вместе с соседом Мехаем - Николаем Юрьевичем, худощавым и плосковатым мужчиной с длинными усами и смешной бородкой, словно дурачок какой-то. Привязался он к Петровичу да и ходил за ним, как пёс ручной.
— Не трожь, старый, этот куст рябины, иначе поколочу, не трожь, собака дряхлая! - кричал Анатолий Петрович.
— Анатолий Петрович, вот говорят, я дурак-дураком, вы-то профессор образованный, «интектиал», не стыдно вам браниться такими словами?
Говоря это, он всегда тянул свои прямые усы, подчёркивая свою правоту.
— Ах ты псина бездомная, нет такого слова, правильно - интеллектуал. Чего так медленно ползёшь, как червяк в огороде?
Мехай, старик, громко хохотал, поднимая тощую грудную клетку, медленно идя за другом, говоря, что без его таких словечек мир бы казался ему грустнее.
В кармане всегда у него был пузырёк одеколона и шапка на меху, очень он любил всякие меха, вот и прозвали его Мехаем.
Бабка увядала, просила Петровича уехать куда-нибудь к югу, но он напрочь отказывался, говоря, что города заполнены химикатами.
— Да климат тут суровый, -ворчала старуха, - не подходит мне, лёгкие сужаются и дрожат, сыро тут, старый, очень…
— Не придумывай, -покашливая, гладил по голове Петрович её, — тут вон птички, леса и речка, химикаты и выхлопные газы, ртуть и свинец нам не нужны.
В одну из суровых ночей Любовь Николаевна не проснулась — сердце остановилось, во сне покинула старика своего.
Долго горевал Анатолий Петрович, закрылся от людей, сидел на кресле своём, качался из стороны в сторону, даже Мехая тапками прогонял.
 Сожалел он сильно… Бабка-то моя хотела в город к дочери, а я, идиот, погубил её, - говорил он в последний раз, идя в дом от могилы её.
— Что же я, старый пень, буду делать без Любы своей? Ой, дурак… погубил, погубил, — кричал старый профессор так громко, что соседи собрались жалеть его, миловать.
— Ах вы, льстецы, а ну прочь! Хотите смотреть на меня - ну и смотрите: моя конопатая старуха ушла, оставив меня, я довёл её!
Соседи смотрели с жалостью, дочери Марии Анатольевне доносили сплетники, как называл их Петрович, что спился он, вместе с Мехаем пьют, света не видя, да коль пьют так, что начинают петь о берёзах любимых и зайцах-скакунах. Плохо ему, говорила соседка Тамара, браниться начал негожими словами, кота её Барсика так пнёт, что сердце скручивает от боли, а Барсик - дурак - идёт к нему, а тот давай ещё пинать, да после поглаживает, извиняется, на колени встанет перед Барсиком и как запоёт.
Барсик-то не глупый, уж любит он селёдки, а у Петровича стол полон рыбой, Мехай всё тащит, лишь бы переночевать мог.
Мария, боясь за отца, отправила сына своего Савелия - как две капли воды похож на бабку свою, вот и умолял Савелий каждый день его уехать с ними, как велела мать ему, чтоб не позорил он имя бабушки нашей.
Петрович из-за внука пить перестал и бранью кидаться, но уезжать отказывался.
Савелий прожил у деда почти месяц, и за этот месяц дом будто снова стал жилым: в сенях стояли мокрые сапоги, на подоконнике сушились варежки, а по утрам слышалось не только дедово кашлянье, но и тонкий, сонный голос внука о том, что ему хочется на завтрак гусиного омлета. Мехай каждый день ворочал у Тамары самогона и, расстроенный, пел уже не о берёзах, а о черёмухе, иногда захаживал к другу и угощал Савелия фундуком.
В субботнее утро Савелий не просил омлета и не вставал с кровати, как обычно. Лежал тихо, щёки горели, губы пересохли.
— Деда… - позвал он сипло. -Моей коже холодно, и муравьи ползают.
Анатолий Петрович потрогал ему лоб -горячий.
— Чёрт бы тебя… - выдохнул он и тут же осёкся. -Не тебя… болезнь эту чёртову… лучше бы Мехай заболел.
Петрович бегал от печи к кровати, путался в своих же ногах, грел воду, клал мокрые тряпки на лоб мальчику и всё приговаривал:
— Потерпи… потерпи… дед тут… дед не даст…
Обедом он пошёл к Тамаре за помощью, потом к Мехаю — чтоб доктора нашёл. Но Мехай только руками развёл:
— Доктора в деревне нет, Петрович… в город надо.
Слова эти ударили сильнее, чем смерть жены.
В город… туда, куда Люба просилась.
Туда, куда он не пустил её.
Савелий закашлялся тонко, по-старушечьи, и вдруг стал похож не на ребёнка, а на Любовь Николаевну в последние дни.
И тогда Петрович сел рядом, уткнулся лбом в холодную стену и прошептал:
— Не губить же мне и тебя… Господи, не губить же…
Собирался он молча. Долго. Словно прощался с каждым углом: с креслом ореховым, с окном, в которое летел когда-то чай, с крыльцом, где Люба сидела вечерами и смотрела на лес.
Мехай помог донести сумку, всё приговаривал:
— Ничего, Петрович, вернёмся ещё…
И уселся на переднее сиденье старой машины Тамары.
Но Петрович знал - не вернётся.
Когда вывели Савелия, укутанного в старое одеяло, дождь перестал. Стояла странная тишина — ни птиц, ни ветра.
— Прощай, дом… -сказал он негромко. - Не уберёг я тут счастье своё.
В городе врачи сказали: ещё бы день - и поздно.
Савелий выжил.
Анатолий Петрович сидел в больничном коридоре, сутулый, чужой, с пустыми руками и впервые не ругался.
— Люба… - прошептал он, глядя в мутное окно. - Ты меня прости… я хоть внука не погубил.
И в тот вечер, когда Савелий уснул спокойно, без жара, Петрович понял:
иногда нужно уехать,
чтобы хоть кого-то
спасти.