Ночь четвертая Бегство начало Пути

Едва вечерняя прохлада сменяла дневной зной, султан, заранее разжигая в себе жар предвкушения, повелевал ввести Шахерезаду в свои покои. Ибо знал: эту ночь она вновь подарит ему не только новую историю, но и усладу, от которой каменеют минареты. Когда светильники замирали, отбрасывая пляшущие тени на шёлковые подушки, она припадала к его ложу и начинала рассказ, вплетая в слова движения рук, предназначенные будить нефритовый стержень повелителя.*

— О светоч моего существования, — прошептала Шахерезада, проводя кончиками пальцев, подобными лепесткам жасмина, по внутренней стороне его бедра, — ты помнишь бедного юношу Мурада, что узрел на базаре прекрасную Малику? В прошлую ночь он познал лишь томление и сладкие грёзы, изливая своё детородное зелье в ладонь, шепча имя, которое не смел произносить вслух. Но судьба готовила им встречу иную, ибо когда сердца загораются истинным пламенем, никакие стены дворцов, даже сложенные из тысяч кирпичей, не в силах их удержать...

---

Прошли дни с той памятной встречи на базаре, равные годам разлуки. Мурад не смел и мечтать о новом чуде, но образ принцессы преследовал его повсюду: в ароматах специй его лавки, что щекотали ноздри подобно её дыханию; в мерцании вечерних огней, что напоминали блеск её очей; в тишине ночных грёз, когда рука его сама тянулась к восставшему нефритовому стержню, а на устах замирало её имя, сладкое, как инжир, медовое, как финики из Медины.

И случилось так, что сама судьба, подобная искусной ткачихе, вновь сплела их нити. Малика явилась к его скромной лавке, окружённая лишь одной верной служанкой по имени Ясмин, укутанная в простые одежды, скрывающие её царственное происхождение подобно тому, как облака скрывают лик луны. Она искала редкостную специю — шафран из окрестностей Исфахана, что славится своим золотистым оттенком, подобным цвету её волос в лучах заката.

— Ты помнишь меня, торговец? — спросила она, и голос её прозвучал для Мурада слаще любой мелодии, что играют на базаре заезжие музыканты.

— Можно ли забыть луну, если однажды она осветила твой путь в кромешной тьме? — ответил он, низко склоняясь в поклоне, но очи его горели таким огнём, что Малика почувствовала, как жар, подобный дыханию пустынного ветра, разливается внизу её живота, увлажняя потаённый цветок.

Она задержалась у его лавки дольше, чем требовалось для покупки шафрана. Расспрашивала о специях, о торговле, о его семье, но слова были лишь покрывалом, скрывающим истинный интерес. А он, набравшись смелости, дерзнул спросить, не тяжело ли ей носить золотую клетку вместо того, чтобы парить свободной птицей.

Малика вздохнула, но в глубине её зрачков мелькнул лукавый огонёк, подобный искре, высекаемой кресалом.

— Знаешь, Мурад, — молвила она, понизив голос до шёпота, — иногда мне грезится, что я сбрасываю все эти тяжёлые парчовые одежды, всю эту мишуру, что душит моё тело, и бегу босиком по раскалённому песку, чтобы ветер, подобный рукам любимого, трепал мои волосы, а не эти дурацкие покрывала, вышитые золотом. Но приходится говорить о народе, о долге, о королевстве. Так велит этикет.

Она улыбнулась, и в этой улыбке, подобной распускающемуся бутону, не было ни капли высокомерия — лишь женская мудрость и тепло, согревающее лучше любого огня.

— Скажи мне лучше, — она приблизилась на полшага, и аромат её духов, смесь амбры и розовой воды, ударил ему в голову, лишая рассудка, — тебе никогда не хотелось коснуться того, что запретно? Вкусить плод из сада, куда вход заказан простым смертным?

Мурад почувствовал, как кровь, горячая, как лава, приливает к щекам и... ниже. Его стержень, доселе дремавший в своей пещере из грубой ткани, начал пробуждаться, восставая подобно змее, разбуженной звуками флейты, упираясь в преграду и истекая первой капелькой утренней росы.

— Каждую ночь, госпожа, — ответил он хрипло, и голос его дрожал, как струна лютни, — каждую ночь я возлагаю руку на своего змея и представляю, что это ваши пальцы ласкают его. Каждую ночь я изливаю своё молоко, шепча имя, которое не смею произнести при свете дня.

Между ними пробежала искра — не просто плотского желания, а глубокого родства душ, узнавших друг в друге родственный огонь, подобный тому, что горит в священных светильниках мечетей. Он понял: его лавка с пряностями — не единственное место, где он хочет быть рядом с ней. Он хочет быть там, где она, всегда. Вдохнуть аромат её кожи, что слаще всех благовоний Аравии, коснуться губами тех самых бутонов, что угадывались под тканью, войти в её врата рая и остаться там навеки, подобно путнику, нашедшему оазис посреди бескрайней пустыни.

Вернувшись в свою лачугу, где даже циновки были дырявыми, а стены помнили лишь запах нищеты, Мурад не находил себе места. Он знал: визирь, тот самый шакал в человеческом обличье, что давно точил зубы на принцессу, добиваясь её руки, а точнее — власти через её лоно, не отступится.
И Мурад понял: он должен быть рядом. Не ради политики — ради неё. Ради того, чтобы видеть её улыбку, подобную восходу солнца, слышать её смех, что журчит горным ручьём, чувствовать тепло её тела, прижимающегося к нему в ночной мгле.

---

Ночь опустилась на дворец, укутав его в синий шёлк темноты, расшитый бриллиантами звёзд. Луна, подобная серебряному динару, что упал с пояса щедрого купца, плыла по небосводу, освещая путь смельчакам. Мурад, чьё сердце стучало так громко, что, казалось, его слышат все стражи города, чьи тени маячили у каждых ворот, пробирался к старым стенам, поросшим мхом и временем. Верёвочная лестница, спрятанная под одеждой, была надёжной, сплетённой из лучшей пеньки. Он прикрепил её к зубцу стены, подобно тому, как альпинист крепит страховку, и начал подъём, молясь всем известным ему духам, чтобы ступени выдержали его вес.

Окно спальни принцессы было приоткрыто — ночной ветер, подобный невидимому любовнику, колыхал лёгкие занавеси из ширазского шёлка. Мурад замер на подоконнике, вцепившись в него пальцами, побелевшими от напряжения. Сердце его готово было выпрыгнуть из груди и упасть к её ногам, когда он увидел Её.

Малика сидела на краю огромного ложа, застеленного шёлком цвета индиго, расшитого золотыми звёздами. На ней была лишь тончайшая сорочка из муслина, столь прозрачная, что она скорее подчёркивала, нежели скрывала очертания её тела. Тёплый свет масляной лампы, стоявшей на резном столике из сандалового дерева, освещал её распущенные волосы, чёрные, как ночь за окном, струящиеся по плечам подобно водопаду. Она смотрела прямо на него — и улыбалась улыбкой, от которой у мужчин каменеют не только минареты, но и сами души.

— Я знала, что ты придёшь, — прошептала она, и шёпот этот прозвучал громче любого крика. — Я ждала тебя, считая мгновения, подобно тому, как узник считает капли воды, падающие с потолка его темницы.

Мурад спрыгнул с подоконника, приземлившись бесшумно, подобно пантере, и в два прыжка оказался рядом с ней. Он рухнул на колени перед ложем, схватил её руку, тонкую и прохладную, подобную мрамору, и прижался к ней губами, горячими, как пустынный ветер.

— Малика... свет очей моих, луна в моём небе, вода в моей пустыне... — бормотал он, покрывая поцелуями каждый её пальчик, каждый суставчик, — я не мог иначе. Я думал о тебе каждую секунду, каждое мгновение, каждое биение своего глупого сердца. Твой образ стоял передо мной, когда я засыпал, и я будил своего нефритового змея, шепча твоё имя, и он извергал своё молоко, орошая мои руки и живот, но это не приносило облегчения, ибо жажда по тебе была сильнее.

Она наклонилась к нему, и её груди, два спелых граната, что лишь угадывались за тканью при их первой встрече, сейчас, едва прикрытые прозрачным муслином, оказались в опасной близости от его лица. Сквозь тончайшую материю он видел тёмные бутоны, что уже набухли от желания, затвердев подобно необточенным рубинам.

— Покажи мне, — прошептала она, проводя кончиком пальца, пахнущего сандалом, по его пересохшим губам. — Покажи мне, как ты думал обо мне. Я хочу знать, что творилось в твоих ночных грёзах. Я хочу видеть того змея, что ты будил, шепча моё имя.

Он поднялся с колен, и горячая искра, отлетевшая от пылающих углей их желания, коснулась её коралловых лепестков чувственной розы. Их губы встретились. Поцелуй был жадным, глубоким, в нём смешались все ночи томления и все дни ожидания, вся горечь разлуки и вся сладость предвкушения. Его язык, подобно искусному садовнику, исследовал каждый уголок её рта, собирая нектар, что был слаще любого шербета.

Руки его скользнули по её спине, чувствуя каждый позвонок, каждую впадинку, спускаясь всё ниже, к округлостям ягодиц — тем самым двум персикам, что манили его с первой встречи, подобно миражам в пустыне. Они были упругими, горячими, и ткань сорочки, влажная от пота, лишь подчёркивала их совершенство. Он сжал их, и плоть податливо отозвалась под его пальцами, раздвигаясь и вновь собираясь.

Малика застонала ему в губы, и стон этот, подобный воркованию горлицы, только разжёг пламя. Она сама, нетерпеливая, как молодая кобылица, потянула с него грубую рубаху, разрывая завязки, не заботясь о сохранности одежды. Когда их обнажённые груди соприкоснулись, оба вздрогнули, словно от удара молнии, расколовшей небо. Её бутоны, твёрдые, как спелые вишни, впились в его кожу, оставляя невидимые следы, и он почувствовал, как его нефритовый стержень, окончательно пробудившийся от долгого сна, упёрся в её бедро, пульсируя и истекая капелькой утренней росы, что выступила на куполе его вожделения.

— Я хочу тебя, — выдохнула она ему прямо в губы, и дыхание её было горячим, как самум. — Сейчас. Здесь. На этом ложе. Не откладывая ни на мгновение. Возьми меня, Мурад, сделай своей, выпей меня всю, до дна, до последней капли.

Их прервал стук в дверь.

Резкий, властный, не терпящий возражений, подобный ударам молота по наковальне.

— Госпожа! — раздался голос из-за двери, скрипучий, как тележное колесо. — Главный визирь желает видеть вас. Говорит, дело неотложное, касающееся жизни и смерти.

Малика замерла. В глубине её зрачков, ещё затуманенных страстью, мелькнула ярость, подобная вспышке молнии, но тут же сменилась холодной решимостью, свойственной лишь тем, кто рождён править.

— Проклятие Аллаха на его голову! — прошептала она сквозь зубы. — Этот шакал, этот трупоед, этот гной в нарыве! Спрячься, Мурад. Вон за ту ширму. И не выходи, что бы ни случилось. Даже если он начнёт пытать меня раскалённым железом — не выходи, слышишь?

Мурад скользнул за тяжёлую ширму, расписанную сценами охоты на львов, и в следующую секунду дверь с грохотом распахнулась.

Главный визирь, грузный мужчина с масляными глазками, заплывшими жиром, и холёной бородой, в которой запутались крошки халвы, вошёл в покои, даже не потрудившись снять грязные сапоги. Одежды его были богаты, парча и бархат, но носил он их с той неуклюжей важностью, что выдает человека, дорвавшегося до власти, но не рождённого для неё, подобно тому, как осёл не становится скакуном, даже если надеть на него золотую сбрую.

— Малика, жемчужина дворца, луна среди звёзд... — начал он, но принцесса оборвала его голосом, холодным, как лёд на вершинах гор:

— Как ты смеешь входить без стука, визирь? И по какому праву вторгаешься в покои царственной особы в столь поздний час, подобно вору и татю?

Он приблизился, и в глазах его, заплывших жиром, горела похоть, которую он даже не пытался скрыть, подобно тому, как шакал не скрывает голода при виде падали.

— Оставим церемонии, принцесса. Ночь длинна, и нам есть чем заняться. Ты знаешь, что я давно добиваюсь твоей руки. Твой отец стар и немощен, ему недолго осталось править. Тебе нужен защитник, сильный мужчина, что согреет твоё ложе холодными ночами и вольёт своё семя в твоё лоно, дабы продолжить род. Я тот, кто может дать тебе это.

— Моё ложе, — процедила Малика, и в голосе её зазвенела сталь дамасского клинка, — не нуждается в твоём дряблом теле, визирь. Убирайся, пока я не позвала стражу.

Визирь усмехнулся, обнажив жёлтые, испорченные сладостями зубы, и шагнул к ней, схватив за тонкое запястье своими мясистыми пальцами.

— Думаешь, я не знаю про этого мальчишку-торговца, что крутится вокруг твоей юбки? Думаешь, твои ночные прогулки на базар ускользнули от моих соглядатаев? Ты будешь моей. Сегодня же. А этого щенка я скормлю собакам.

Он попытался обнять её, припасть своими мокрыми, противными губами к её устам. Малика оттолкнула его, вцепившись ногтями в его физиономию, но силы были слишком неравны — груда жира навалилась на неё, прижимая к ложу.

И тогда ширма с грохотом отлетела в сторону.

Мурад выскочил из засады, подобно разъярённому барсу, схватил тяжёлую вазу из хрусталя , что стояла у входа, и со всей силы, вложив в удар всю свою ненависть, всю свою ревность, весь свой страх за неё, обрушил её на голову визиря. Ваза встретилась с черепом с глухим, сочным звуком, подобным удару камня о спелый арбуз.

Визирь охнул, глаза его закатились, и он рухнул на пол, как куль с прогорклым зерном, даже не успев понять, что его убило. Ваза разлетелась на осколки, звон осколков разнёсся по мраморным коридорам, эхом отражаясь от стен.

На мгновение воцарилась звенящая тишина. А затем со всех сторон послышались крики, топот ног, лязг оружия.

— Тревога! В покои принцессы! Тревога! Визирь убит!

Малика, не теряя ни секунды, схватила Мурада за руку. Глаза её горели, но не страхом — азартом.

— Бежим! — крикнула она. — Ясмин ждёт нас с Фаридом у потайного хода! Быстро!

Она прыжком изящной пантеры достигла выступа в стене, нажала на скрытый завиток резьбы — и часть панели, искусно замаскированная под дерево, бесшумно отъехала в сторону, открывая тёмный проём, пахнущий плесенью и свободой.

— Откуда ты знала о ходе? — выдохнул он на бегу.

— Я принцесса, глупый, — ответила она, увлекая его за собой в темноту. — И я давно готовила побег. На тот случай, если придётся выбирать между золотой клеткой и свободой. И, как видишь, этот час настал.

Они побежали по узкому коридору, стены которого были влажными от подземных вод. Позади слышались голоса стражи, ворвавшейся в покои и обнаружившей распростёртое тело визиря. Впереди была темнота, сырость и неизвестность, но они бежали, не останавливаясь, ибо знали: там, впереди, их ждёт новая жизнь.

Проход вывел их к маленькой двери, замаскированной в стене за конюшнями, там, где никто не ходил по ночам. Когда они вывалились наружу, хватая ртами прохладный ночной воздух, сладкий, как вино, перед ними возникли две тени. Мурад заслонил собой Малику, но это были свои.

Ясмин, стройная девушка с глазами, подобными маслинам, и её муж Фарид — широкоплечий мужчина с добрым лицом и руками, способными и меч держать, и женщину ласкать.

— Ваше высочество, — склонилась Ясмин.

— Нет! — отрезала Малика. — Никаких высочеств. Отныне я просто Малика. Если мы выживем, конечно.

Фарид кивнул в сторону городских огней, мерцавших вдали подобно светлячкам:

— Лошади ждут за восточными воротами, у старого караван-сарая, где останавливаются купцы из Бухары. Нам нужно спешить, пока тревога не подняла весь гарнизон.

Они двинулись в ночь, растворяясь в тенях, прижимаясь к стенам, замирая при каждом шорохе. Мурад держал Малику за руку, и её пальцы отвечали ему нежным, но крепким пожатием, полным доверия и обещания.

Когда опасность миновала и они углубились в старый город, где узкие улочки, подобные змеиным тропам, скрывали их от чужих глаз, принцесса остановилась и повернулась к Мураду. Лунный свет, пробиваясь сквозь навесы, падал на её лицо, делая его ещё прекраснее, подобным лику самой Лейлы, воспетой поэтами.

— Ты рисковал жизнью ради меня, — прошептала она, и в голосе её дрожала нежность. — Ты убил человека ради меня. Теперь мы связаны кровью навеки.

— Я бы отдал тысячу жизней за один твой взгляд, — ответил он, и голос его был твёрд, как скала.

Горячая искра, отлетевшая от пылающих углей их сердец, коснулась коралловых лепестков её чувственной розы. Она привстала на цыпочки, и их губы слились в поцелуе — долгом, глубоком, впитавшем в себя весь страх минувших мгновений и всю надежду грядущих ночей. А потом, отстранившись на мгновение, она взяла его ладонь и прижала к своей груди. Под тонкой тканью дорожного платья он ощутил бешеное биение её сердца, подобное стуку копыт скачущей антилопы, и твёрдость бутона, что встал под его пальцами, набухший от желания, не утолённого, а лишь распалённого опасностью.

— Когда мы будем в безопасности, — прошептала она ему в самые губы, и шёпот этот обжёг его, подобно пламени, — ты не покинешь моё ложе до самого рассвета. Я хочу узнать всё, что ты делал со своим нефритовым стержнем, думая обо мне. Я хочу, чтобы он вошёл в мои врата рая и оставался там, пока не изольёт всё своё молоко до последней капли. Я хочу, чтобы ты научил меня всем тайнам, что ведомы мужчинам.

Мурад улыбнулся, и в глазах его зажглись огни, ярче любых звёзд на небосводе.

— Обещаю тебе, свет моей души. И не одну ночь. А тысячу и одну. И каждую ночь я буду открывать тебе новые тайны, и каждую ночь мы будем умирать от наслаждения и воскресать вновь, чтобы умереть снова.

Фарид деликатно кашлянул, отворачиваясь и делая вид, что рассматривает узоры на старой стене:

— Простите, что прерываю эту прекрасную беседу, но лошади, если они ещё там, действительно ждут. А стража, если она уже здесь, тоже не дремлет.

Они тихо рассмеялись — тем особенным смехом людей, только что избежавших смерти, и пошли дальше, держась за руки. Впереди была новая жизнь — далеко от дворца, от визирей и интриг. Там, в маленьком доме на окраине пустыни, где их уже ждали Ясмин и Фарид, они смогут быть просто мужчиной и женщиной, отдаваясь друг другу без оглядки на титулы и запреты, под шелест пальм и далёкий вой шакалов.
=======
*
...Наступил рассвет, и Шахерезада закончила дозволенные речи, чувствуя, как рука султана, подобная горячему ветру пустыни, скользит по её бедру всё выше, к самым вратам рая, и дыхание его становится всё более частым, подобно дыханию бегуна, приближающегося к финишу. Она знала: она заранее знала, что эту ночь проведёт не только за рассказами, но и за делом, которое сделает их обоих счастливыми до самого утра.*