Ночь пятая. Страсть не знает границ

Едва вечерняя прохлада сменяла дневной зной, султан, заранее разжигая в себе жар предвкушения, повелевал ввести Шахерезаду в свои покои. Ибо знал: эту ночь она вновь подарит ему не только новую историю, но и усладу, от которой каменеют минареты. Когда светильники замирали, отбрасывая пляшущие тени на шёлковые подушки, она припадала к его ложу и начинала рассказ, вплетая в слова движения рук, предназначенные будить нефритовый стержень повелителя.

— О повелитель, — начала Шахерезада, проводя ладонью по его груди, медленно, едва касаясь, словно ветер пустыни гладит барханы, — в прошлую ночь мы оставили Мурада и Малику там, где они, спасаясь от гнева дворцовой стражи, скрылись в темноте старых улочек. Но ночь та была полна тревог, а поцелуи их — горьки от страха. Ныне же я поведаю тебе о ночи, когда страха не стало, а осталась лишь сладость, медовая и тягучая, как сироп из спелых фиников...

Они скакали всю ночь, прижимаясь к спинам лошадей, и ветер свистел в ушах, подобно преследователям. Фарид правил, Ясмин держалась за его пояс, а Мурад с Маликой, чьи лошади шли бок о бок, то и дело ловили взгляды друг друга в лунном свете. И в этих взглядах было столько невысказанного, что, казалось, сама ночь вспыхивала вокруг них.

К рассвету, когда небо на востоке окрасилось в цвет переспелого персика, они достигли цели. Дом Фарида и Ясмин стоял на отшибе небольшой деревушки, затерянной среди песчаных холмов. Глинобитные стены, пальма во дворе, колодец с прохладной водой — рай, достойный пророка, после дворцового ада.

— Здесь вы в безопасности, — сказал Фарид, спешиваясь и помогая слезть жене. — Никто не придёт сюда. Люди здесь молчаливы, а визирям нет дела до таких крох на карте.

Ясмин, чьи глаза, подобные маслинам, сияли радушием, повела гостей в дом.

— Отдыхайте, — сказала она, указывая на циновки и подушки в дальней комнате. — Вода в кувшине, еда под пологом. А мы с Фаридом будем в соседней горнице. Если что-то понадобится — крикните.

Она многозначительно улыбнулась и закрыла за собой дверь, оставляя Мурада и Малику наедине.

Наступила тишина. Та особенная тишина, которая бывает только в пустыне на рассвете, когда даже ветер замирает, прислушиваясь к биению человеческих сердец.

Мурад и Малика стояли друг напротив друга, разделённые лишь аршином глиняного пола, и не смели двинуться. Слишком долго они ждали этого мгновения, слишком много опасностей преодолели, чтобы теперь просто рухнуть в объятия. Мгновение требовало торжественности, ритуала, жертвоприношения.

Малика первой нарушила молчание.

— Ты помнишь, Мурад, — прошептала она, — на базаре, когда я выбирала шёлк, ты сказал, что цвет заката достоин меня?

— Помню, свет очей моих, — ответил он, и голос его дрожал, как струна лютни.

— Так знай: сегодня ночью я хочу, чтобы ты увидел не просто цвет заката на ткани. Я хочу, чтобы закат наступил внутри меня.

Она шагнула к нему, и пламя, горящее в их глазах, слилось в одно. Мурад протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, благоговейно, словно прикасался к священному свитку. Кожа её была горячей, несмотря на утреннюю прохладу, и под пальцами он чувствовал, как бьётся жилка на виске — часто-часто, подобно сердцу загнанной лани.

— Раздень меня, — прошептала она. — Медленно. Как ты представлял это в своих ночных грёзах.

И он повиновался.

Пальцы его, грубые от работы со специями, дрожали, развязывая тонкие шёлковые завязки её дорожного платья. Он спустил ткань с одного плеча — и замер, увидев ключицу, нежную, как лепесток розы, с ямочкой, в которой, казалось, могла уместиться вся его любовь. Поцеловал её — и Малика выдохнула, запрокидывая голову.

Второе плечо. Ткань скользнула ниже, открывая начало груди — верхнюю часть холма, что круто уходил вниз, скрытый пока остатками одежд. Мурад наклонился и провёл языком по границе, где ткань встречалась с кожей, пробуя её на вкус — солоноватый, женский, пьянящий.

— Ещё, — выдохнула она, вплетая пальцы в его волосы.

Он развязал пояс, и платье упало к её ногам, открывая взору то, что он видел лишь во сне. Она стояла перед ним в одном лишь тончайшем белье, сквозь которое просвечивала темнота бутонов и курчавая поросль внизу живота.

Мурад опустился на колени.

Он целовал её ступни — маленькие, изящные, с пальчиками, выкрашенными хной. Поднимался выше, к лодыжкам, к икрам, к коленям, оставляя влажные дорожки на коже. Внутренняя сторона бедра — самая нежная, самая чувствительная — заставила её застонать, когда его губы коснулись её там, где кожа тоньше всего.

— Ты пытаешь меня, — прошептала она.

— Я молюсь тебе, — ответил он, не поднимая головы.

Наконец он поднялся и снял с неё последнее покрывало. Она предстала перед ним нагая — совершенная, как сама природа. Груди её, два тяжёлых граната, мерно вздымались, увенчанные тёмными бутонами, что затвердели до состояния спелых вишен. Талия, которую можно было обхватить двумя ладонями, плавно переходила в бёдра, округлые и широкие, обещающие райское блаженство. А там, внизу, в тени курчавых волос, уже блестела утренняя роса — лоно её истомилось по ласке.

— Теперь ты, — сказала она и потянула с него грубую рубаху.

Она рвала завязки, торопливо, нетерпеливо, и когда его торс открылся её взору, провела ладонями по груди, по животу, царапая ногтями дорожки, спускаясь всё ниже. Штаны упали, и нефритовый стержень его вырвался на свободу — твёрдый, пульсирующий, с куполом вожделения, уже влажным от нетерпения.

— Вот он, — прошептала Малика, беря его в ладонь. — Мой ночной кошмар и моё дневное наваждение. Сколько ночей я представляла, как сжимаю его в руке...

Она водила пальцами по стволу, изучая, пробуя на ощупь, и Мурад закусывал губу, чтобы не закричать от наслаждения.

— Не здесь, — выдохнул он, останавливая её руку. — Не так быстро. Мы всю ночь впереди. Я хочу, чтобы эта ночь длилась вечность.

Он подхватил её на руки — она ахнула, обвивая его шею руками, — и опустил на ворох подушек, что лежали в углу. Тела их сплелись, горячие, влажные, жаждущие.

— Я принёс тебе подарок, — прошептал он, доставая откуда-то из складок одежды небольшой глиняный горшочек.

— Что это? — Малика приоткрыла глаза, затуманенные страстью.

— Мёд. Самый лучший, горный, из ульев, что стоят на склонах, где цветут горные травы. И лепестки роз, что Ясмин засушила прошлым летом.

Она улыбнулась, понимая.

— Ты хочешь съесть меня, Мурад?

— Я хочу вкусить каждый уголок твоего рая, — ответил он. — И хочу, чтобы ты вкусила меня.

Он открыл горшочек, и аромат мёда — густой, цветочный, пьянящий — смешался с запахом их тел. Он обмакнул палец и провёл им по её губам. Она слизнула мёд, глядя ему в глаза, и это было обещание.

Потом он макнул палец снова и провёл по её шее, по ложбинке между грудями, по животу. Мёд блестел на её коже, как жидкое золото. Он наклонился и слизал его — медленно, смакуя каждый миллиметр.

— Сладкая, — прошептал он. — Ты слаще любого мёда.

Она взяла горшочек из его рук и, макнув пальцы, провела по его груди, по животу, ниже — по самому стержню, обмазывая его липкой сладостью с ног до головы. Он застонал, когда её пальцы сомкнулись на нём, скользкие от мёда.

— А теперь, — прошептала она, — я хочу посмотреть, каков ты на вкус.

И прежде чем он успел ответить, она наклонилась и взяла его купол в рот.

Мёд таял на её языке, смешиваясь с каплями утренней росы, что уже выступили на нём. Она водила языком, описывая круги, и Мурад выгибался дугой, впиваясь пальцами в подушки.

— Не... не так быстро... — простонал он. — Я хочу... я хочу войти в тебя...

Она отпустила его, улыбаясь, и развела бёдра, приглашая.

Но он не спешил. Он взял горсть лепестков роз, что лежали рядом, и осыпал ими её живот, её груди, её лоно. Алые лепестки контрастировали с её смуглой кожей, и Мурад залюбовался этой картиной.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Как сад в цвету.

Он наклонился и стал губами собирать лепестки с её тела. С груди, с живота, с бёдер. Один лепесток упал прямо на её сердцевинку цветка, прилипнув к влажным створкам жемчужницы. Мурад замер, любуясь этим зрелищем — алый лепесток на розовом, обрамлённом тёмными кудрями.

— Съешь его, — прошептала она. — Съешь меня.

Он наклонился и языком снял лепесток с её самого сокровенного места. Вкус её смешался с вкусом розы — горьковато-сладкий, пьянящий.

И тогда он вошёл в неё.

Медленно, дюйм за дюймом, давая ей почувствовать каждое движение, каждое расширение, каждое заполнение. Врата рая раскрылись для него, влажные от желания, скользкие от мёда и её собственного нектара. Она вскрикнула — не от боли, от полноты ощущения, от того, что наконец-то, наконец-то это случилось.

Он заполнил её всю, до самого дна, и замер, давая им обоим привыкнуть к этому чувству. Её лоно пульсировало вокруг него, сжимаясь и разжимаясь, словно дышало.

— Мурад... — прошептала она. — Ты внутри меня... ты действительно внутри меня...

— Я всегда буду внутри тебя, — ответил он. — Всегда.

И началось движение.

Медленное, как танец змеи, покачивающейся под звуки дудочки заклинателя. Глубокое, как колодец в пустыне, из которого пьют путники после долгой дороги. Ритмичное, как бой сердца, как дыхание ветра, как шорох пальм за окном.

Она обвила его ногами, прижимая к себе, не давая выйти ни на мгновение дольше необходимого. Он входил в неё снова и снова, и каждый раз врата рая встречали его всё более влажно, всё более горячо, всё более жадно.

— Ещё, — шептала она. — Глубже. Не останавливайся.

Лепестки роз, прилипшие к их вспотевшим телам, осыпались на подушки. Мёд, ещё остававшийся на коже, делал скользкими их объятия. Запах смешивался — цветы, мёд, пот, любовь — и пьянил сильнее любого вина.

Мурад чувствовал, как приближается волна. Его стержень набух до предела, пульсируя в такт их движениям.

— Малика... — простонал он. — Я сейчас...

— Не смей, — прошептала она, впиваясь ногтями в его ягодицы. — Не смей без меня. Я хочу умереть с тобой вместе.

Она ускорила движения, сама насаживаясь на него, и вдруг закричала — громко, откинув голову, выгнувшись дугой. Её лоно сжалось вокруг него конвульсивно, раз, другой, третий, и этого сжатия было достаточно, чтобы волна накрыла и его.

Горячее молоко хлынуло из него, заливая её нутро, и казалось, этому потоку не будет конца. Он изливался в неё снова и снова, а она принимала, сжимая его внутри себя, выжимая до последней капли.

Они рухнули вместе, тяжело дыша, облепленные мёдом и лепестками, мокрые от пота и любви.

Долго лежали молча, только сердца их бились в унисон, замедляясь постепенно.

— Это... — начала Малика и не закончила, потому что слов не было.

— Да, — ответил Мурад. — Это.

А потом, помолчав, добавил:

— А ведь у нас ещё целая ночь впереди.

Она повернула к нему голову и улыбнулась улыбкой сытой, но уже предвкушающей новую охоту.

— И ещё тысяча ночей, — прошептала она. — Как ты обещал.

За тонкой стеной послышался сдавленный вздох, шёпот и тихий смех. Ясмин и Фарид, разбуженные их криками, тоже не спали. И, судя по звукам, тоже не теряли времени даром.

Малика прыснула, прикрывая рот ладонью.

— Кажется, мы не одни сегодня не спим.

Мурад прислушался. Из-за стены доносились ритмичные звуки, сдавленные стоны и нежные слова.

— Похоже, наш пример заразителен, — улыбнулся он.

— Что ж, — Малика придвинулась к нему, проводя рукой по его груди, по животу, ниже, где нефритовый стержень, уже отдохнувший, начинал подавать признаки жизни. — Значит, нам придётся постараться, чтобы они не чувствовали себя обязанными нас переплюнуть.

И ночь, длинная летняя ночь, только начиналась.

...Наступил рассвет, и Шахерезада закончила дозволенные речи, чувствуя, как рука султана, горячая и нетерпеливая, сжимает её бедро. Она знала: сегодня повелитель не удовлетворится одним лишь рассказом.