Семь знаков Седир аль-Вахира

I

Багряное небо едва занялось, когда Седир аль-Вахир покинул дом ремесленников. Седир любил мгновения перед рассветом, будто само время замирало, позволяя слушать, как на границе дня и ночи решаются чужие судьбы.
Семь знаков носил он в памяти — семь вопросов, на которые, по преданию, отвечают только те, кто сумел однажды пройти до конца дорогу из драконьих огней и вернуться невидимым. Ни один из знакомцев Седира не верил, что такая тропа существует, но странник обожал парадоксы, и потому ушёл: захотелось проверить, сумеет ли человек выиграть спор у мифа, если будет достаточно упрям.
Слухи гласили, что первый знак спрятан в городе Мурд, бывшей столице мастеров тростниковых свирелей. Когда-то песни мурдян умели смягчать ураганы: говорят, в самый разгар лета музыканты выводили напев, и буря оседала, словно ставила колено на камень. Но ураганы успели позабыть мелодию, а люди — ноты. Теперь Мурд просыпался от шума рынков, где торговали перламутром и советами.
Седир вошёл через восточные ворота, где караульный старик дремал, прикрыв глаза рукой, словно боялся, что сон растворится в свете. Городу было всё равно: он ползал, как ящерица, по собственным стенам, скидывал кожу домов, наращивал новые. Память Мурда хранилась в песнях, но песен не пели. В их отсутствие улицы отзывались эхом незаконченных разговоров.
На пересечении трёх переулков Седир увидел юношу в крашеной маске колибри. Тот катал по ладоням хрустальный шар и напевал невнятную считалку: «Один — к крылам, два — к крыльям, три — к перьям, четыре — в полёт». Когда юноша заметил странника, он сделал приглашающий жест и заговорил, словно продолжал чужой монолог:
— Говорят, ты ищешь то, что нельзя назвать. Но имена всё равно прилипают к вещам, даже если их соскабливать.
— Я ищу вопрос, — ответил Седир. — А ответ пусть сам меня догоняет.
Юноша рассмеялся и протянул шар. Внутри медленно плавала ворсинка. Седир не успел рассмотреть, как та исчезла, словно растворилась в теплых ладонях.
— Первый знак не прячется. Он смотрит на тебя со всех сторон, — сказал маска-колибри, отступая в подворотню. — Помни: судьба любит переодеваться в мелочи. Кто проспал случай, тот проснётся историей.
Утром на площади Мурда объявили суд из-за пропажи скарабея, вырезанного из небесного лазурита. Хозяин твердил, будто святыня ушла сама, умея ходить по лунному лучу. Подозрения пали на торговца сивым табуном верблюдов: ночью он, якобы, пробирался к лавке тайным ходом. Торговец клялся, что спал под открытым небом. Никто не слушал.
Толпа требовала решения эмиров. Те совещались до изнеможения, пока один не заметил Седира — чужака. «Пусть он рассудит, — шепнул кто-то. — Странники не зависят от местных кланов». И Седир оказался перед выбором, которого не искал.
Он расспросил хозяина: тот описал каменного жука до последней прожилки. Спросил погонщика: тот повторял, что всю ночь считал звёзды; назвал даже те, что упали ближе к рассвету. Седир поднялся на крышу базарной мечети, оглядел город, где ещё дрожали фонари от песчаного ветра. Внезапно он вспомнил шар и ворсинку, растворившуюся без следа. Сущность вещи может уйти, оставив форму; а может остаться, потеряв очертания.
Вернувшись, он сказал:
— Небесный жук никому не принадлежал, пока его не поймали. Если он умеет ходить по лучу, то снова ушёл, потому что запертый луч ломается и выпускает то, что несёт.
Эмиры смутились: ответ не казался ответом. Но толпа вдруг успокоилась, словно услышала забытый напев свирели. Хозяин подумал — а не правда ли? Торговец облегчённо выдохнул. Суд закончился, не начинаясь.
Юноша-колибри вновь возник рядом:
— Видишь? Первый знак. Не держи свет в кулаке, если не хочешь, чтобы кулак остался пуст.
Седир двинулся дальше. Ему было любопытно, куда исчезает город за пределами городских стен. Легенды утверждали, что за Мурдом начинается равнина Огненных Крыл. Когда-то там жил прорицатель Айнабар, способный разглядывать будущее так, словно оно лежало у него под ногами, как узор ковра. Говорят, всякое предсказание Айнабара сбывалось с лукавой неточностью: события приходили в назначенный день, но носили иные одежды. Если он обещал встречу с другом, приходил враг; если предрекал войну — рождался ребёнок, чья улыбка примиряла целые царства.
Седир нашёл хижину Айнабара под обгоревшим фиговым деревом. Перед домом стоял лишь глиняный кувшин с водой, на поверхности которой плавало перо пеонийской птицы. Внутри — никого. Но стены хижины были исписаны знаками, похожими на следы дождя на пыли: они не читались, их надо было слушать. Седир провёл пальцами и услышал собственные шаги будущего, медленные, как дыхание гиганта.
— Ты пришёл за вторым знаком, — прошептал ветер, ударяясь в лазурные черепки крыши. — Но кто сказал, что все знаки ждут на дороге? Иногда они бегут впереди.
Седир вышел и увидел женщину в одежде путницы. С пояса у неё свисал медный ключ столь тяжёлый, что казался выкованным для настоящей горы.
— Я — дочь Айнабара, — сказала она. — Отец оставил мне ключ и обещал, что однажды чужак попросит открыть то, чего нет. Ты и есть этот чужак?
— Я не знаю, чего прошу, — признался Седир.
— Тем лучше. Тогда ключ подойдёт в точности.
Они шли до сумерек, пока не добрались до холма, увенчанного драконом из чёрного базальта. Из пасти статуи тянулась цепь из той же породы, уходящая в землю. Женщина вложила ключ в последнюю звенящую серьгу цепи; камни разошлись. Перед ними открылся спуск в зал, озарённый россыпью светлячков.
В глубине зала — колода карт, нарисованная прямо на плите пола. Каждая масть светилась своим свечением: рубины сияли в темно-алых квадратах, сапфиры — в трапециях, золото — в изломанных треугольниках, а четвёртая масть — тёмно-зеленое свечение, похожее на подводную ночь.
— Айнабар говорил: «Игра — это способ, которым мир объясняет себя детям». Мы сыграем одну партию. Если выиграешь — получишь второй знак, — сказала дочь прорицателя.
Седир никогда не держал карт, но принял вызов. Каждая раздача казалась эхом событий, уже когда-то свернувших ему дорогу. Он вскрывал опыт, как чесночную луковицу, слой за слоем, и фигуры складывались в узор, где прошлое уступало место грядущему. Он не знал правил, но партии подчинялись внутренней мелодии момента. В итоге на доске остались лишь две карты: его и её. Обе принадлежали масти подводной ночи. Рисунок каждой карты — безмолвный силуэт лодки.
— Ничья, — сказала женщина спокойно. — Ничья — лучший исход: никто не победил, никто не проиграл, значит, вопрос улетучивается, а ответ ещё не спустился. Это и есть второй знак: принимай ход событий, пока они не потребуют твоего имени в титрах.
Она подарила ему карту-лодку. Седир не стал спрашивать, что значит подарок; он положил карту к сердцу, словно там ей было теплее.

II

На рассвете они расстались. Женщина вернулась к базальтовому дракону, словно отвечала за его сон, а Седир вышел на дорогу, где к полудню дул ветер с гурьевских болот. Здесь, говорили сплетники, любил прятаться князь-бунтарь Сагуар, последний из рода, который умел подчинять себе диких кошачьих. Легенды рисовали его то разбойником, то философом: всё зависело от того, кто вспоминал. Одно совпадало — плечо Сагуара украшал шрам в форме спирали. На спирали якобы читалось заклятие: каждая его буква открывала дверь, которую не мог закрыть прежний властелин.
Седир нашёл Сагуара вечером, за погасшим костром. Тот чистил кинжал, хотя лезвие давно сияло, и мягко разговаривал с невидимым собеседником. Заметив гостя, поднял глаза странного цвета.
— Я знаю, зачем ты идёшь, — сказал Сагуар, — но путь поворачивает реже, чем люди думают. Попробуй ответить: если с мира снять кожу, что останется?
Седир подумал о первой ворсинке, о карте-лодке и ответил:
— Голос, который слышно даже тем, кто не знает языка.
Сагуар кивнул:
— Третий знак уже в твоём горле. Не давись им.
Они разошлись без дальнейших слов.

III

Ночь вылилась в звёздное вино. Голова Седира гудела от мыслей, как рассохшийся барабан, и вдруг вспомнил, как когда-то читал хроники о человеке по имени Амаргин, который сочинял песни для ветров. Амаргин утверждал: «История людей — это письмо богам, оставленное на песке. Вода то дописывает, то стирает строки». Он однажды направил мелодию на северный прилив, и волна выросла до небес, но упала лёгкой пеной, потому что в песне не было гнева. Седир поймал себя на мысли: он тоже пишет небу, только вместо слов пользуется поступками.
…Так тянулись дни, каждый превращаясь в ступень. Путешественник перешагивал, не оглядываясь, и однажды добрался до подножия Полых Гор. Говорили, внутри гор живёт ремесленник, выковывающий из молний цепи для непокорных богов. Только никто не вспоминал, как его зовут, — имя рушилось при каждом повторении. Чтобы встретиться, необходимо было забыть собственное имя.
Седир сел у входа в расщелину и стал ждать, медленно выкладывая в ряд бусы из разноцветных янтарных зёрен, купленных ещё в Мурде. Зачем — не знал, но пальцы тянулись к этим каплям древней смолы, словно внутри плясали искры далёких костров. К вечеру дверь в гору открылась сама. На пороге стояла высокая фигура в кожухе из пепельных перьев. Лицо скрывала маска с узором вихря.
— Твои бусы поют, — произнесла она низким голосом. — У смолы длинная память, она зовёт тех, кто слушает. Проходи. Четвёртый знак звенит внутри металла, пока молния ещё горячая.
Седир шагнул в темно-алое зарево кузницы…

IV

Внутри горы дыхание раскалённого металла рождало собственное небо: багровые облака искрились над десятками горнов, а по стенам струился оранжевый дождь искр. Огонь звучал, будто играли тысячи струн сразу, и каждая определяла ход комет на зимнем небосводе.
Кузнец — если позволительно звать его так — шёл впереди, почти касаясь подошвами рек расплавленного металла. Он остановился у наковальни, поверхность которой хранила вмятины в виде астеризмов: по удару на звезду.
— Каждая молния желает стать формой, — произнёс он, доставая из каменной корзины пульсирующий слиток. — Но форма редко довольна собственной завершённостью. Потому цепи трескаются, мечи выпадают из рук полководцев, а кандалы рвутся в тот момент, когда кандалы особенно нужны. Ты пришёл за тем, что нельзя удержать.
Седир молчал: слова не умели опережать звуки молота. Кузнец поднял слиток щипцами, положил на наковальню и ударил — раз, другой. Лезвие молнии выгибалось, повторяя траекторию грома в августе. Потом он опустил молот и вложил в ладонь Седиру тонкий ободок, похожий на кольцо для танца пламени.
— Четвёртый знак: дуга, что завершает круг, не соединяя концов. Надень, когда дорога прикажет свернуть туда, где нет тропы.
Кольцо обжигало. Седир спрятал его.
— Если спросишь, как я узнал твой путь, — добавил кузнец, — вспомни песню смолы. Камни рассказывают больше, чем книги, стоит им растаять.
Дверь в гору закрылась, будто и не открывалась. Странник вышел под ночное небо, опустился на колени, вдыхая холод, чтобы остудить жар кузницы.

V

Утром дорога раздвинулась: впереди простирались белёсо-жёлтые дюны, а в их чаше клубился базар кочевых иллюзионистов. Эти люди ставили шатры лишь раз в год, называли город Сном Полдня и к закату исчезали без следа. Говорили, каждую ночь они выбирают нового правителя, но утром от его власти остаётся только пригоршня цветной пыли.
Седир вошёл в самый высокий шатёр. Там, окружённая пёстрым множеством масок, сидела девочка лет десяти. Перед ней на ковре уместились десятки крохотных сцен, словно кто-то уронил шкатулку с театрами: мраморные дворцы, гавани, где вздувались паруса, крохотные равнины, по которым бежали фигурки воинов размером с муравья. Девочка ультрамариновым пером указывала на миниатюры, и каждая оживала, доносила шум колёс, крики чаек или рокот конницы.
— Ты третий, кто ступил сюда сегодня, — сказала она, не отрывая взгляда. — Первым был поэт, он попросил изменить себе память. Вторым — убийца, он хотел спрятать клинок в чужом сне. А ты чего желаешь?
— Я собираю знаки, — ответил Седир. — Их семь. Четыре уже рядом со мной.
— Тогда ищешь не вещи, а паузы, — сказала девочка и щёлкнула пальцами. В центре шатра поднялась круглая платформа, на ней — песочные часы, где поток золотого песка тек… вверх. С песчинкой за песчинкой он поднимался, пока верхняя колба не начала тяжело распухать.
— Пятый знак — это время, идущее вспять ровно настолько, чтобы прошлое могло наблюдать за нами. Стоит разбить стекло — минуты рванут к началу, забрав тех, кто не приготовил себе нового имени. Возьмёшь? Руки порежешь.
— Возьму, — сказал Седир и аккуратно прижал ладони к холодному стеклу. Песок внутри тонко зазвенел. Часы стали лёгкими, словно их наполнял не песок, а воздух.
— Не забудь: если обернёшься слишком рано, увидишь тыл собственных мыслей, — предупредила девочка, исчезая в отсвете зыбких декораций. Шатёр погас. На месте тканей лежала полоска лунного света, колеблясь, как спина рыбы под водой.

VI

Дальше путь лежал к реке, у которой работал перевозчик — не старик из басни, а молодая женщина. Лодка её сделана была из плетёных слов: кажется, каждый тростник расплющивали, писали стих, затем снова скручивали. Оттого борта тихо роптали, шурша слогами.
— Чтобы переправиться, — сказала женщина, — нужно отдать то, что легче воды и тяжелее камня.
Седир достал карту-лодку. Бумага шевельнулась, будто давно ждала момента. Перевозчица кивнула, коснулась пальцем чернильного силуэта — и карта растаяла, словно напиталась рекой. Борта лодки отозвались новой строкой: «Пока гребок короче вздоха, берег остаётся гипотезой».
В середине пути вода сделалась вязкой, луна дрогнула, и в глубине возникли узоры — так рисуют спиральные раковины на полях трактатов о зарождении материков. Седир увидел лицо Сагуара, отражённое кувшином вверх дном; кузнеца, улыбающегося, словно сквозь стекло дождя; девочку-театр в маске повзрослевших глаз. Все смотрели молча, ждали вопроса. Он не задал.
На противоположном берегу его встретила пустынная равнина Фаравик, знаменитая тем, что по ней ходили легенды прежде, чем появились люди. Посреди равнины возвышалась башня из голубого базальта, тонкая, как игла для прошивания шёлка. Вершину обвивал ветровой змеей ярко-алый штандарт, и каждый порыв ветра складывал на нём буквы неизвестного алфавита.
У входа дремал сторож — смуглый великан с короткими костями. Он держал флейту-пуму: инструмент вырезан был из горного льда, но не таял. Услышав шаги, сторож поднялся.
— Здесь держат Пескописца, — сказал он, протягивая флейту. — Мелодия откроет замок, но каждая нота снимает слой кожи с того, кто играет. Заберёшь шестой знак — возможно, не останешься прежним.
Седир принял ледяной инструмент. Губы сжались; холод впился в зубы, дал щемящее послевкусие детства, когда впервые жуёшь сугроб. Он дунул, и звук вышел тёплым — невероятное превращение. Замок щёлкнул.
Внутри башни сидел человек с полностью серебряными зрачками. Перед ним — квадрат песка, по которому бродили невидимые пальцы, чертя борозды. Узоры складывались в карту мира, где ни один контур не совпадал с привычным. Пескописец поднял взгляд.
— Ты не задаёшь вопросов, но наклон твоих плеч давно кричит. Шестой знак — это руна маршрута, который сочинил сам странник, не заметив. Возьми горсть песка: каждая песчинка хранит перекрёсток, на котором ты ещё не стоял.
Седир зачерпнул ладонью сухое сияние. Оно шептало. Кожа пожелтела от солёного ветра, но осталась цела; видимо, слои кожи сняла флейта, оставив лишь те, что ещё помнили грядущее.

VII

Оставался последний знак. Он прятался ближе, чем дышится, но оставался невидимым — как запах дождя до первых капель. Седир снова надел кольцо-дугу, закрепил текущие вверх часы у сердца и зашагал, пока башня не растворилась в пылевом мареве.
Сумерки охватили горизонт. Перед ним вырос круглый амфитеатр из чёрного травертина. На сцене — кресло из виноградных лоз, а в кресле полулёжа сидел мальчик с волосами цвета раннего снега.
— Добрался, — сказал мальчик, толкая ножкой камешек. — Я живу здесь от начала времён и всегда моложе тех, кто приходит. Седьмой знак — имя, которым ты окликнешь меня. Имя должно состоять из звука, который пока не рождали твои губы.
Седир вспомнил ворсинку в шаре, карту-лодку, песок, взмывающий вверх, дугу грозы, струны смолы, ледяную флейту, руны маршрутов. Все звуки сплелись, но один вибрировал под кожей горла, рождаясь между вдохом и словом. Он открыл рот и выпустил этот вибрирующий лепесток. Звук был короток, как хлопок крыльев колибри, но в нём блеснуло утреннее зарево и глухой стук молота.
Мальчик улыбнулся:
— Седьмой знак — не то, что ты назвал, а то, как ты дерзнул произнести снова. Имя остаётся здесь, а ты забери голос, который сотворил его. С ним твой путь станет хороводом дорог, и каждая дорога запоёт своим горлом.
Он хлопнул в ладоши, и амфитеатр погрузился в ночь без звёзд. Седир стоял один, и семь знаков дрожали вокруг, словно спутники неведомой планеты.