Неизвестная

С детства Зинуля мечтала выйти замуж за художника. В малосемейке, поделённой на пять ячеек, их комнатёнка — на двоих с матерью — была самой крохотной. Но зато рядом с туалетом. В этом тоже есть свои преимущества. Над кроватью на стенке, со времён своего сотворения не видевшей ремонта, висела репродукция. Мама сказала, что картина называется «Неизвестная» кисти художника Крамского.

«Это копия, а оригинал находится в Третьяковской галерее», — пояснила она Зинуле. «Неизвестная» всё Зинулино детство смотрела со стены своим загадочным взглядом. Глаза, подёрнутые дымкой полуопущенных век, прятали тайну, которую неведомому Зинуле Крамскому так и не удалось разгадать. Если бы удалось, лицо дамы в шляпке было совсем другим. Каким? Обычным. Женским, каких много.

Она представляла себе стоящего в тумане художника с мольбертом, замершего от восторга перед случайно остановившейся коляской. Дама, вероятно, покатилась дальше, но успела произвести неизгладимое впечатление и оставить о себе память.

Зинуле очень хотелось именно так же, немного свысока, смотреть с портрета, чтобы в её глазах стояла невысказанная печаль, а посетители Третьяковки, рассматривая её, гадали, о чём же таком Зинуля задумалась.

Себя красавицей Зинуля не считала. Ей хотелось иметь точёный нос и соболиные брови. Выделялись в её лице только глаза — большие, серые, выразительные, с чуть опущенными уголками, от чего взгляд приобретал лёгкий оттенок грусти. Тяжёлые каштановые волосы Зинуля стягивала на затылке в тяжёлый конский хвост, что делало её не по возрасту серьёзной.

Но с художником ничего не получилось. Ни в их захолустном дворе, ни в школе, ни в училище, где Зинуля пыталась освоить промышленные швейные машины, художников не оказалось. Посмотреть Третьяковку тоже не удалось. А замуж пришлось выйти за Генку Стопарёва — слесаря из их ЖЭКа. Мама сказала: «Это неплохой вариант. По крайней мере — не самый худший».

Генка был старше Зинули на пять лет, имел пять метров родительской жилплощади, на которой и был прописан вместе с многочисленным семейством. «Неплохой вариант» оказался «ни рыба ни мясо». Звёзд с неба не хватал и внеурочных премий не получал. Но, оказавшись в новом статусе главы семейства, заслужил законное право на получение собственного жилья. Помыкавшись по баракам, молодожёны дождались очереди на двушку в хрущёвке, чему были несказанно рады. Одна за другой родились дочки — Ирочка и Тоня.

Однако полноценной семьи у них так и не вышло. Зинуля выросла без отца, о котором ничего не знала, поэтому понятие «мужчина в доме» для неё оставалось абстрактным и непознанным. Не сразу, но довольно быстро до Зинули дошло, что с Генкой их объединяют три вещи, как три кита, на которых держится их непрочный семейный плот: дети, квартира и штамп в паспорте. И ничего общего больше у них нет. Генку не интересовал её внутренний мир, взгляды на жизнь и будущее их девочек. Зинуля тоскливо наблюдала, как муж за ужином опустошает очередную поллитровку — неизменную таксу за внеурочную услугу. Собственная работа в переплётной мастерской была такой же рутинной и унылой, как её жизнь.

Дочери подросли, встали на ноги, обзавелись своими семьями. Генка стал прикладываться к бутылке независимо от времени суток и получил ранний инфаркт. У Зинули осталась престарелая мама в той же малосемейной комнатушке, две дочери и трое внуков. Она навещала их с радостью, но не ощущала полноты своего личного счастья, которого ждала всю жизнь.

Говорят, очень сильные желания имеют свойство материализовываться. Да. Именно так и произошло с Зинулей. Яков Давыдович пришёл с обычным поводом. Изучение родословной стало в последние годы делом чести и престижа. Он хотел с помощью мастера оформить в альбом своё генеалогическое древо. Разговорился с Зинулей, принялся за жизнеописание предков. Она слушала вполуха. Сразу уловила главное — Яков Давыдович был художником.

Выглядел он старше Зинули лет на десять. Но это обстоятельство не решало ровным счётом ничего. Она смотрела на него восторженными глазами, как школьница на любимого учителя. Видела перед собой творческого, образованного человека, которого ждала, кажется, целую вечность.

 Художник дал понять, что не обременён брачными узами, и с удовольствием принял весь тихий Зинулин восторг. Яков Давыдовыч умел изысканно ухаживать. Делай он это вполсилы — Зинуле хватило бы с лихвой. Но он пустил в ход все свои чары. Руку и сердце предложил как романтический герой — припав на одно колено. В её душе вспыхнул образ прекрасной «Неизвестной». Далеко не юная барышня со всей пылкостью подалась навстречу долгожданному чувству. Завершив брачные формальности, Зинуля переехала к возлюбленному.

Новый супруг оказался обладателем обветшалой двушки и отцом двоих детей, проживавших с матерью за пределами квартиры, но имеющих на неё вполне реальные права. Новое семейное «гнёздышко» явно требовало капитальных преобразований. Яков Давыдович предложил рациональное, с его точки зрения, решение — продать Зинулино жильё и превратить «убитую» жилплощадь в райский уголок. Так и поступили. Во избежание юридических закорючек с пропиской Зинули решили узаконить её на маминой жилплощади. Временно. «Потом решим».

Как это бывает, хлопоты с ремонтом оказались долгими и трудоёмкими. Вырученных с продажи квартиры денег едва хватило на полноценный ремонт. Бытовая суета отнимала всё время. Зинуля не торопилась. Она ждала «своей» «Неизвестной». Теперь её мечта готова к свершению. Оставалось немного подождать. Яков Давыдович ей обещал «лучший шедевр в своей жизни».

Впрочем, выяснилось, он, как многие творческие личности, не был обделён любовью к зелёному змию. Возраст и подорванное здоровье привели его жизнь к печальному итогу, так же как и Генку Стопарёва.

Зинуля опять осталась одна. Без «Неизвестной», без жилья и с новыми проблемами. И уже без иллюзий и бередящей её мятущуюся душу романтики.

Зинуля горевала тихо. Было просто тошно. Но не хотелось устраивать никаких картинных истерик или рыданий безутешной вдовы. Тем более вызывать сочувствие окружающих: фальшивых или настоящих. Никогда не любила выворачивать душу наизнанку. Горевала «про себя» по мгновенно потерянной любви, по истощившейся романтике, которую она трепетно лелеяла всю жизнь. Итог оказался банальным и плоским. Она ошиблась. Но где, не могла понять.

К матери заходила редко. А тут нахлынуло. Не пожаловаться. Нет. Просто попроведовать. Мать теперь много болела. Всё лежала, думая о чём-то о своём. В комнатке со времён Зинулиного детства, казалось, совсем ничего не поменялось. Те же обшарпанные стены, старая мебель и блёклый, совсем выцветший портрет «Неизвестной».

«Мама, зачем ты повесила ЭТОТ портрет?» — спросила Зинуля. Мать приподняла голову, взглянула на Зинулю светло-серыми, выбеленными жизнью, как все вещи в этой комнате, глазами и чуть слышно прошелестела сухими губами: «Ты спрашиваешь, значит тебе надо. Твой отец когда-то придумал, что женщина с картины — моя копия. Списана с меня. Я знала, что это не так. Но всё равно было приятно».

Зинуля удивилась запоздалому откровению. Оказывается, мама,  простая прачка,  тоже была романтиком в душе. Машинально глянула в мутное зеркало на комоде. В случайном отражении увидела… себя. Не ту Зинулю, что мечтала о взгляде «Неизвестной», а другую — с морщинами у глаз, с тихим огнём внутри.

«Ты и есть „Неизвестная“», — пронеслось в голове. — «Знакомая незнакомка». «Спасибо, мама», — тихо ответила Зинуля. Подошла к кровати, прикоснулась губами к морщинистой щеке. Но мать уже успела заснуть.