Ключи и... гл. 9. Новый чудный мир

Глава 9. Новый чудный мир
      Прошло несколько дней, за это время мы успели облететь всё Средиземноморье, нигде не встретив ничего хотя бы отдалённо напоминающее прекрасные прежние города, украшавшие эти берега. Тысячелетия до того здесь сохранялись и строились новые, античность соседствовала со средневековьем, модерном и постмодерном, и вот случилась всё же катастрофа, которая разрушила их все, если не прямым попаданием бомб, то последующим нашествием природы. Следы человека стираются намного быстрее, чем мы думали. За неполные триста лет здесь не оставалось ничего, кроме голых скал, груд камней, покрытых зеленью. Надо признать, природа буйно расцвела без человека.
        Тот самый пресловутый мусор, который так успешно использовала наша цивилизация, здесь, очевидно выгорел или был унесён в океан, где и вылавливался теперь тысячами ловушек, которые работали, очищая планету от прошлого. А здесь теперь всё было пусто, тихо и кроме шума ветра и шелеста волн не было ничего. Хотя нет, птицы пели. Птиц и зверей было много…
       Госпожа Ли плохо себя чувствовала этим утром. Мы даже остались в небольшой пещере на берегу, где ночевали, решили здесь провести и весь день и остаться на следующую ночь.
       — Ты не думаешь, что это из-за радиации? — спросил уже в сотый раз Одиниган, вполголоса, оглядываясь на пещеру.
        — Да не знаю я! — ответил я тоже в сотый раз. — Радиация тут небольшая. Тут вообще 80 микрорентген, это, считай, норма… — возразил я, хотя эти мысли терзали и меня. — Но она беременная, кто знает, как… это всё у них… ты вообще с ними дело имел?
        — С кем?
       Я посмотрел на него:
        — Не тупи, гризли, «с кем»… с беременными.   
        Он посмотрел изумлённо, моргнул и проговорил растерянно:
        — Нет, конечно.      
        Я вздохнул.
        — Ну вот и я нет. Как придворный лекарь я ни разу родов не видел и вообще беременностей не наблюдал и не изучал. Наложницу Генриха, эту из рабынь другие лекари пользовали, попроще.
        Мы посмотрели друг на друга.
        Пока мы вздыхали, госпожа Ли, покачиваясь, вышла из пещеры.
       — Что ушли-то, не дозовёшься… От жажды помереть можно, товарищи тоже мне… — тихо проговорила она.
     Очень бледная, она ещё похудела за последние недели, что мы болтались по Европе вначале вдоль побережья, потом углубились на север, но там вообще всё оказалось заросшим такими густыми непролазными лесами, что и вообразить, что когда-то это были густонаселённые области планеты, было невозможно. Зато зверья и птиц водилось огромное количество, так, что оставаться там на ночлег было опасно, поэтому мы вернулись на побережье. Зато дичины там добыли, закоптили и теперь могли есть не только рыбу, но и мясо. Даже овощи нашли и фрукты, одичавшие, конечно, мелкие, но вполне съедобные. Так что питались мы, в общем, сносно. Хлеба, правда, не было, чтобы испечь хотя бы лепёшку, одних найденных злаков было мало, мы даже попытались перемолоть колосья в муку, смешали с водой, но получилось не очень.
       Одиниган опередил меня, подал госпоже флягу с родниковой водой. Госпожа поднесла к губам, начала пить, жадно, даже постукивая горлышком о зубы, обливаясь, и даже захлёбываясь. Кажется, напилась, но вдруг поперхнулась, и, оттолкнув Одинигана, выронила флягу, согнулась со стоном, и её вывернуло с шумом этой выпитой водой. Она упала на колени, продолжая со стоном извергать воду обратно. В конце простонала и качнулась, падая на траву в изнеможении. Одиниган испугался и поспешно наклонился, поднимая её за плечи. Госпожа Ли, на которой мальчиковый костюмчик, теперь примятый и даже кое-где прорванный, теперь болтался, как на вешалке, для мытья мы использовали траву и золу, всё же полезно было читать в юности, так что мы были чистые и одежда стираная тоже, но вот зашить было, конечно, нечем, делать костяные иглы… до этого мы пока не дошли.
       А вот почти до отчаяния оттого, что госпожа с каждым днём слабела, похоже, дошли. Одиниган, аккуратно перехватил руки и поднял госпожу Ли, она прислонила к его плечу маленькую стриженую головку.
        — Не надо, не неси в пещеру, не могу больше там… здесь хоть небо, — тихо проговорила она.
       Тогда я поспешил, постелил одеяло на траву у костра, Одиниган, не торопясь опустился на колено, и госпожа соскользнула из его рук на одеяло.
         — Вот так лучше. И солнышко здесь… Замучила я вас… — выдохнула она, прикрывая веки.
       Лицо стало совсем прозрачное, маленькое, черные волосы, немного отросшие, теперь она хотя бы не походила на малолетнего арестанта из старинных фильмов, подчёркивали голубоватую белизну кожи, просвечивающих тонких голубоватых вен.
      — Вот, что я думаю, — сказал я, глядя, как она зябко свернулась в калачик. — Надо нам убираться отсюда. Золота у нас мешок, а вот лекарств нет. Да и… возможно, радиация губит вас. Нельзя дольше оставаться, ваш будущий ребёнок может пострадать.
       Она разлепила веки.
        — Здесь же небольшая радиация… как оказалось… — сказала госпожа Ли. — Странно, да? Весь мир боится сюда нос сунуть…
       — Не такая большая, как все думают, верно, но безопасного уровня не существует в принципе, — сказал я, вздыхая. — То, что влекло меня сюда, оказалось только моими мечтами о давно утраченном. Вы слабеете с каждым днём. Нет смысла оставаться здесь дольше, мы ведь хотели свободы, а не смерти.
      Госпожа ли смотрела на меня пронзительными тёмно-синими глазами.
        — Ну тогда… к Никитину лететь надо, — негромко проговорила она и снова закрыла глаза.
       Мы с Одиниганом посмотрели друг на друга.
       — И незачем переглядываться, — проговорила госпожа Ли, не открывая глаз.
       — Госпожа, вы считаете, это безопасно? — спросил Одиниган.
       — Не опаснее, чем всюду. Если нас ищут, найдут везде, а у Никитина есть вероятность и спрятаться, и получить помощь. Но… вначале дайте мне поспать.
      Она снова свернулась, укрываясь краем одеяла, хотя было очень тепло, но она теперь всё время мёрзла.
      Я поднялся, чтобы доложить хвороста в костёр. Мы с Одиниганом отошли немного, чтобы не будить разговором госпожу.
       Я посмотрел в глаза Одинигану.
       — Что скажешь? — спросил я.
       — А ты?
       — Меня не спрашивай, — сказал я. — Моей главной мечтой было поработать с Никитиным. Это… уникальный гений.
        — Главной мечтой? Одна мечта уж сбылась… — ухмыльнулся Одиниган, оглядывая окрестности. И вдруг… он побледнел и толкнул меня в плечо, чтобы я обернулся.
       За все эти недели, почти два месяца, мы не встретили здесь не только людей, но и признаков их пребывания, а тут… сразу несколько… сколько… семеро похожих друг на друга каких-то немного странных, сероволосых человек смотрели на нас. Одеты они были очень просто, в льняные одежды, таких же сероватых оттенков, так что казались странными сероватыми призраками. Они спокойно выжидательно смотрели на нас. Один из них поднял руку, а, надо отметить, в руках у них ничего не было, никакого оружия или иных предметов, значит, они не случайно наткнулись на нас, они нас выслеживали.
       Тот, что поднял руку, оказался немолодой женщиной, удивился я, странно, что издали я не понял этого, впрочем, у них всех были одинаковые длинные волосы, да и лица были похожи, длинные и бледные. Впрочем, у этой женщины было лицо не длинное, скорее сухое и скуластое, с маленькими глазами, прячущимися там за скулами и бесцветными бровями, но свисающие волосы удлиняли его и делали похожим на остальных. Как я не понял, что они неодинаковы? Глаза слабеют, что ли?
       Подойдя ближе, женщина заговорила, наши встроенные переводчики не сразу хорошо справились с незнакомым языком, которого не было и не могло быть в программе, но, очевидно, произошёл он от когда-то здесь обитавших языков, поэтому программа сориентировалась и не сразу, но стала выдавать перевод. Однако наших слов эти люди не понимали. Когда я сообразил, что мы понимаем, о чём они говорят, а они нет, я посмотрел на Одинигана и произнёс едва слышно:
        — Не показывай вида, что понимаешь их речи…
         Он удивленно поднял брови, спрашивая: почему?
         — По-моему, они опасны, — сказал я.
       Уж слишком благостно один выглядели, слишком добренькими голосами и улыбками обращались к нам, так говорят с неполноценными и агрессивными детьми, так не говорят с равными. А сказали они, сначала эта женщина, а потом подхватил какой-то молодой мужчина, подошедший за ней:
        — Мы живём здесь с начала времён, здесь никогда не бывало чужаков, вы пришли сюда и мы наблюдали за вами. Кажется, вы не злы, у вас нет оружия, вы не ссоритесь, не пьёте и не распутничаете, вы жалеете больного подростка, что идёт с вами. Мы сможем помочь, уврачевать этого ребёнка.
        — Она не ребёнок, она молодая женщина и она беременна, — сказал я.
       Никто ничего не понял. Тогда я изобразил руками беременный живот. Черты лица женщины смягчились, она улыбнулась, сухие морщины собрались там, где когда-то были щёки. Она обернулась к своим и сказала:
        — Тут беременная. Недомогание поэтому. Заразы нет.
       Вот так вот, а ведь могли прикончить, если бы подумали, что зараза. Хорошенькое местечко…
       После этого снова посмотрела на нас.
        — Меня зовут Ингаверда. Это мой сын Аведор, остальные его друзья, все мы граждане нашей свободной страны Пакс Импидус. Идёмте с нами, мы покормим вас, и поможем вашей спутнице. Не бойтесь. Беременные у нас в особенном почёте.
       Она сделала знак, и сказала остальным:
       — Возьмите девочку. Двое шагнули к госпоже Ли, спящей у нашего костерка, и я будто увидел нас со стороны, настоящие ободранные дикари, обросшие щетиной, и госпожа Ли, в странном для её пола одеянии. Одиниган не позволил им коснуться её, сам поднял на руки, от слабости она только пробормотала что-то вроде:
       — Один, куда ты меня?.. — она называла Одинигана так иногда, наделяя титулом древнего божества, что, по-моему, свидетельствовало об особенной симпатии, хотя индеец и смущался, когда я говорил это, а госпожа только смеялась.
        — Вы пока спите, госпожа, нам обещают помочь…
       Мы двинулись за серыми, дорога не могла быть дальней, все они пришли сюда пешком. Спрашивается, как мы могли не видеть их, если они были недалеко, «наблюдали», как выразилась Ингаверда.
       Через сотню-другую шагов всё выяснилось, отодвинулось что-то похожее на гигантский полог, словно край покрывала, как маскировочная сеть и мы оказались под ней в целом гигантском городе, затенённом из-за покрова. Границ города не было видно, они терялись справа и слева, и тут было множество высоких домов удивительных форм, ровные улицы, множество огней, ровные ряды деревьев, идеально подстриженные кусты, одинаковые розовые цветы и одинаковые люди. То есть, при приближении, становились заметны различия, но издали все казались одинаковыми серыми молеобразными созданиями. Все абсолютно были очень похожи и одинаково одеты.
       Транспорт весь на воздушных подушках, мелкие и крупные транспортные средства, какие-то похожие на самокаты, и такие как наши мобили, словом, многое было похоже, здания только каких-то странных форм, не такие как в прошлом, и не такие как наши, какие-то… как на футуристических картинках прошлого, мрачный небосвод, который на самом деле был не небом, а всего лишь пологом, усиливал сходство с теми мрачноватыми картинками. Чем дальше, тем меньше мне нравилось происходящее. Вот в такой, похожий на автобус вагончик нас и посадили и поехали, точнее, полетели мы и довольно быстро. Всего несколько минут довольно быстрого движения, и мы оказались возле какого-то здания, вокруг него, как и вокруг прочих была концентрическая площадка, на которую мы и вышли. Обернувшись, я понял, что и здания тут все были одинаковые, все похожие на многоярусные волчки или юлу. Любопытно, что у них за технология…
       — Сейчас вас разместят, вы помоетесь, отдохнёте, девочке вашей поможем, — сказала Ингаверда.
       — Я буду с ней, — сказал Одиниган, прижимая госпожу Ли к груди, будто её уже пытались отнять. Надо сказать, он у меня с языка сорвал эти слова, я рот открыл, сказать то же, чёртов индеец опередил меня.
       — Я тоже, — только и смог сказать я.
       Ингаверда улыбнулась и, сделала знак рукой, они не поняли слов, они поняли порыв. Она показала знаками, что волноваться не надо, помогая себе словами:
       — Вам не надо беспокоиться, всё будет хорошо, вы отдохнёте, и встретитесь снова.
       Но вот это и было хуже всего, нас разделяют, я показал Одинигану, чтобы не упирался, надо усыпить бдительность этих серых, понять, чего они вообще хотят от нас, в их добрые намерения я уже окончательно не верил, несмотря на их улыбочки и голоски.
       — Одиниган, только не показывай виду, что ты понимаешь их речь, — повторил я очень тихо, пока госпожу Ли забирали у него из рук.
       Меня отвели в отдельное помещение, комната без углов, окно тоже овальное, как все строения без углов, даже ванная и та без единого уголка. Я вымылся, жидкое мыло в прозрачной бутылке ничем не пахло, зато грязь смыло отлично, всё же лучше, чем щёлок, который мы делали из золы. Сероватый халат, как стены, как их одежды, как всё здесь, я надел его, вышел и лёг в постель, вытянулся под очень лёгким покрывалом. Хорошо, пусть помогут госпоже Ли, но дальше… Надо только понять, как сбежать отсюда…
       Сколько я спал и во сколько проснулся, я не знаю, потому что часов ту не было, но ночь, видимо, уже миновала, потому что за окном был всё тот же тускловатый свет их искусственного неба. Я снова закрыл глаза и лежал, размышляя. Где мы, в общем-то, ясно и без объяснений, это люди из тех, кто остался в этих землях, никуда не ушёл и спрятался от мира, который вырос вне нашего. Понять их можно, что ж, они опасались соседей по планете и… тщательно сохраняют свою тайну. Та-а-ак…
       Второе, пока мы летели, что-то было особенное на этих улицах, что-то, что отличало их от улиц любого города кроме архитектуры и транспорта. Что-то казалось мне странным, что-то чего я не осознал в тот момент, но запомнил, чтобы подумать после… так думай, Кулибин!
      Чёрт подери, я понял, я не видел детей! Много людей, все одинаковые издали, но ни одного маленького человечка, ни колясок, ни игрушек, или магазинов для детей. Впрочем, магазинов я вообще не видел…
        Так, думаем дальше. Тайное сообщество, целый тайный мир, как она назвала Пакс Импидус, «чистый мир», который живёт в полной изоляции от всего остального мира. Чистый мир, да уж, чище некуда, наверное, за почти триста лет столько раз друг на друге переженились, надо думать, их тут изначально немного было, никакого генетического разнообразия, кто они этнически? Судя по лицам и звучанию их сборного языка, скандинавы или немцы, скорее скандинавы, у немцев хоть какое-то генетическое разнообразие было, за триста лет вымирать бы не начали, а эти изначально были с ограниченным набором генов.
       И что это значит для нас?.. Ясно, что. Плохо это для нас. Потому что мы новая кровь в этом их чистом, а правильнее сказать, стерильном мире, хорошо, если просто жен предложат, а не выкачают насильно пару литров спермы из каждого, что на самом деле вполне реально… Так с едой и питьём надо бы поаккуратнее быть.
       Я поднялся, решил выпить воды из-под крана, принял душ, с удовольствием плескаясь горячей водой, жаль, мыло у них ничем не пахнет. После оделся, а одежду мне принесли такую же, как у них всех, и нажал на кнопочку вызова, которую мне показали, когда оставляли здесь.
        Очень быстро появился слуга, хотя нет, эта двухметровая плечистая фигура оказалась женщиной. Мне кажется, она была не только выше меня, но и выше Одинигана, и даже, думаю, шире его в плечах, жуткое дело… прибавьте лицо, белое, будто плохо слепленный сырник, до того, как его положили на сковороду, белёсые волосы волнами надо лбом, наверное, будь они длиннее, они были бы даже хороши, а так, коротко остриженные скобкой, казались шлемом. Глаза тоже были едва-едва подкрашены жёлто-зелёным, большущий губастый рот открылся и сказал на удивление приятным голосом:
        — Меня зовут Агапис, я буду вашим переводчиком, — на чистом русском языке, который я слышал только от госпожи Ли за последние двадцать с лишним лет, правда, слышался легчайший акцент, я не мог понять, какой, просто потому что благодаря встроенным переводчикам, я никогда вообще акцента не слышал, я только читал о том, что такое бывало прежде, когда люди долго жили в чужой стране, или наоборот, говорили на чужом языке, фонетически примешивался родной.
        Я захлопал глазами на неё.
        — Не удивляйтесь, наши правители делают всё, чтобы людям было комфортно. Идёмте, я провожу вас к вашим друзьям, после я покажу вам город. Переводчика для вашего друга не нашлось, слишком редкий какой-то язык, мы не распознали, поэтому вы будете переводить ему сами.
       — А вы, Агапис, откуда знаете мой родной язык?
       Он растянула в усмешке громадный блёклый губастый рот, показывая крупные немного желтоватые зубы.
        — Я полиглот, такая особенность. Я знаю все языки, которые были когда-то в ходу в Европе. Меня так задумали, так учили, не рассчитали только с физическим телом, что-то не так пошло, вот и получился у них не переводчик, а какая-то гром-баба с головой-энциклопедией, — и засмеялась, щуря белые ресницы. — Аномалия.
       Удивительно, как можно быть такой страшнющей бабой и до того обаятельной, что прям хоть влюбись. Даже звук смеха у неё какой-то тёплый, приятный.
        — Аномалия… — повторил я, изумлённо разглядывая эту удивительную женщину. — Меня зовут Кулибин.
        Она кивнула, открыла дверь, тихо уехавшую в сторону, и мы вышли в коридор, Агапис пропустила меня вперёд.
        — Кулибин, — вдруг шёпотом произнесла она у меня за спиной. — Я вижу, вы почувствовали опасность, не подавайте виду, если они поймут, что вы их подозреваете, запрут и не выпустят, ни вас, ни остальных. На молекулы разберут и наделают новых людей, клонов и киборгов. А девочку вашу превратят просто в батарею. Весь Пакс Импидус живёт на энергии развивающихся плодов и детей. Так что хорошо, что она пока нездорова, есть время.
         Честно говоря, внутри я похолодел, слушая её быстрый шёпот, даже ноги стали ватными.
        — У детей исключительный энергетический потенциал, как вы понимаете, это мощнейшие энергетические станции, когда потенциал роста заканчивается, тела используют как топливо. Как и все прочие тела умерших. Поэтому здесь нет недостатка в электричестве. Несгоревшие останки используются для строительства, преобразуя в легчайший пластик. Здесь поддерживается одинаковая численность, населения уже около ста лет, или больше, новых получают легко, как вы понимаете, из заранее сконструированных в генетическом смысле плодов, строго в соответствии с задачами. Кто нужен, того и пускают в рост. Вы понимаете, Кулибин?
      Если честно, я отказывался понимать, мне казалось, наш мир ужасен, уродлив и несправедлив, но это… такого просто не может быть. Может она сумасшедшая?..
        — Изображайте идиота, не показывайте вида, что знаете или подозреваете неладное. Я помогу вам, только…
         Она не договорила, мы подошли к выходу на площадку, у них тут даже лифтов нет, они просто выходят на такие площадки и, садясь на свои воздушные телеги, перемещаются по городу. Здесь нас уже ждал Одиниган в сопровождении какого-то похожего на всех прочих людей. И одет был, как и я, как и остальные в сероватые одежды.
       Подкатила тележка, и мы погрузились внутрь.
       — Сейчас мы полетим к Председателю на завтрак, вам оказана особая честь, как гостям, вам всё расскажут и покажут, — сказала Агапис, погружаясь с нами. Я, как она велела, перевёл Одинигану, хотя он и так всё понял. И вопросительно смотрел на меня. Я показал глазами: так надо.
        — А где наша спутница? — спросил он.
        И я перевёл этот вопрос Агапис, она обернулась на нас.
        — Она пока у врачей, очень ослабела, возможно, малокровие, подробнее пока не знаю. Кстати, у неё мальчик в животе, — добавила она.
         Мы с Одиниганом посмотрели друг на друга, честное слово, я испытал необыкновенное чувство радостного подъёма, будто это у меня сын скоро будет, и убейте меня, но я уверен, что и Одиниган почувствовал то же. За эти недели, сколько их прошло, ну шесть или семь, наверное, странно, что я не обратил внимания на календарь, когда эти серые появились, мы почти  сроднились за это время, когда носились по небу Европы, добывали пищу, вдвоём переживали за госпожу Ли, которая храбрилась и бодрилась для нас, но становилась всё слабее день ото дня. И как мы не успели улететь к Никитину, вот невезение...
       Между тем, мы подлетели к одному из зданий, с широкой верхней «юлой». Вышли здесь, и двинулись вслед за Агапис.
        — Ты уверен, что она женщина? — неслышно проговорил Одиниган, кивнув в спину Агапис.
        — Я не проверял, — сказал я.
        — Что, решился бы проверить? — Одиниган толкнул меня локтем, даваясь смехом, но сейчас мне, самому смешливому человеку на планете, не было смешно.
       — Слушай, Острый Язык, погоди веселиться, тут позже поговорим…
       Он изумлённо посмотрел на меня, его легко понять, в таком состоянии он меня ещё не видел. Да я никогда в жизни и не был ещё в таком состоянии, так напуган и напряжён. И так не ожидал, что же будет дальше.
        Мы вошли внутрь этой «юлы», здесь внутри не было коридоров и дверей, как в том здании, где мы ночевали, а просторный зал во весь диаметр здания, светлый, насколько было возможно под их занавешенным небом, овальный стол обширных размеров, и стулья вокруг. Когда мы вошли, к нам вышла давешняя Ингаверда со своей сладчайшей улыбочкой, ее сынок, такой же бесцветный Аведор, только ещё и амимичный с пустыми бесцветными глазами, и ещё несколько человек, мужчин женщин совершенно неотличимых друг от друга.
       — Доброе утро, дорогие гости, надеюсь, вы хорошо отдохнули и выспались. Я прошу вас разделить нашу трапезу, — перевела Агапис, пока быстрые и незаметные слуги накрыли стол.
      Мы пошли к столу, рассаживаясь так, что мы оказались как раз напротив Ингаверды и её сынка.
       — Надеюсь, вам понравится наша пища, — всё с той же улыбочкой проговорила Ингаверда. — Здесь только овощи, фрукты, злаки, мяса мы не едим, животные имеют право на жизнь, да и под нашим небом слишком мало кислорода, чтобы разводить скот, а наружу мы выбираемся редко, охотиться слишком опасно, мы опасаемся заразы. Белок мы получаем из напитков. Угощайтесь…
       Напитки эти стояли на столе в белых графинах. Всё тут было белое. Или прозрачное. Как эти их прозрачные напитки, думать, из чего они сделаны я был не в силах, боясь залить рвотой всё вокруг. Я даже не подозревал, что я такой впечатлительный человек.
       Лучше просто есть их траву и слушать, что они говорят. Главное, добиться доступа к Ли, а для этого надо усыпить их бдительность, уж слишком внимательно они вглядываются в нас, слава Богу, что Одиниган ведёт себя как надо, то есть, как полный дурак…
        — Мы наблюдали за вами,  поняли, что вы спрятались от вашего мира и что не намерены возвращаться, поэтому решили помочь вам. Мы принимаем вас в наш мир, вы тут получите дом, пищу, возможность работать и воплотить ваши мечты и найти приложение талантам. Любые возможности к вашим услугам, у вас будет всё. От вас потребуется только одно: не стремиться отсюда выбраться. Мы очень тщательно охраняем тайну нашего существования от дикого агрессивного мира, из которого вы совершили побег, так что думаю, у вас нет причин туда возвращаться, — не переставая улыбаться, проговорила Ингаверда.
        — А что с нашей спутницей? Где она?
        — Она в полном порядке, не волнуйтесь, — сказала Ингаверда, и продолжила трапезу.
        — Я не могу не волноваться.
        — Она ваша жена?
        — Нет, конечно, но…
        — Я должна вам заметить, у нас тут нет никаких браков, обязательств и обязанностей перед другими людьми, каждый свободен и абсолютно волен в своих желаниях. Нет никаких ограничений, не как в вашем диком мире, где даже упоминать нельзя о некоторых наклонностях. Да… вот ещё что, вина мы здесь не пьём, но есть специальные комнаты в каждом здании, где можно расслабиться, при помощи специальных электрических импульсов, человек может получить весь спектр удовольствий. Один раз в месяц, если захотите.
       — А… женщин в доступе… ну… для…
       — Я поняла вас, женщины, мужчины, юноши, мальчики, девочки, всё, что желаемо. Ограничений нет.
       Одиниган лучезарно улыбнулся:
        — Ущипните меня, похоже, мы попали в рай.
      Все, сидевшие за столом, одобрительно и даже облегчённо улыбнулись, и я постарался, я, правда, очень старался, просто изо всех сил старался изображать счастье, но если они проницательные люди, всё поймут в моём притворстве.
        — Пакс Импидус — это царство равенства и демократии. У нас нет преступников, потому что любые наклонности можно правильно использовать, если человек склонен к убийству, он получает эту возможность, если к воровству и лукавству, лазутчиками едут в ваш мир, там, среди множества лгунов и воров, они незаметны. Всё и все служат на благо нашего общества. Поэтому у нас нет обиженных и недовольных. 
       Мы закончили трапезу, послед чего Ингаверда пригласила нас на прогулку по городу.
       — Считайте это ознакомительной экскурсией, — улыбнулась Ингаверда.   
       Мы в сопровождении нашей переводчицы сели в их летающий мобиль. Да, интересны, очень интересны их технологии, но чем дальше я узнавал этот их город счастья, тем больше гадливости он вызывал во мне до такой степени, что это пересиливало любознательность, а это со мной впервые.
      И полетели мы над городом.
      — Энергию мы получаем от солнца, на поверхности нашего полога сотни миллионов батарей, обеспечивают нас всем необходимым, и ветряки, конечно, энергия приливов. Мы здесь живём на самой чистой энергии, какую только можно придумать… — продолжала вещать со своей благостной улыбкой Ингаверда.
      «Ну да, которую придумали и отвергли ещё триста лет назад из-за неэффективности. Лгунья…» — пронеслось в моей голове.
      Одиниган восторженно кивал, как последний идиот, я тоже кивал и улыбался и, несомненно, тоже выглядел дебильно. 
        — А я думал у нас в Верхнем мире самые чистые источники энергии.
       На что Ингаверда вдруг ожестчела лицом и сразу стало видно, что вся её улыбчивость фальшивая маска, настоящая личина вот она, злобный прищур бесцветных буравчиков, вперился в нас, тонкие блеклые губы побелели, вытягиваясь вовсе в нитку:
        — Ваш мир не может называться верхним! Он полон жестокости, лжи, сословных предрассудков и грязи!
       Одиниган моргнул немного ошарашенно.
        — Э-та-а, да… это верно… — проговорил он.
        — Именно поэтому вы и сбежали оттуда к нам, — умиротворяюще растеклась своим широким балтийским лицом Ингаверда.
        — Да, — кивнул Одиниган. — Д-да-да, конечно…
        Ингаверда довольно кивнула тоже и снова посмотрела в окно или, правильнее, иллюминатор.
         — Вот, взгляните, тут у нас детские дома.
         Мы подсели ближе и стали кружить вокруг «юл». На площадках резвились дети разных возрастов, женщины с ними, некоторые беременные. Всё выглядело очень благостно.
        — Мы не заставляем женщин заниматься этим тяжёлым трудом, выращиванием детей, это поручено тем, кто проявил эту склонность в своей природе, остальные могут отдать сюда своё чадо, и оно будет расти в любви и заботе, развиваясь на благо своей личности. Дети не могут принадлежать матерям, чтобы они уродовали их своим воспитанием, нет, они растут по самым лучшим правилам… посмотрите, как они счастливы!
       Бегающие ребятишки, визжащие от восторга, другие на карусельках, третьи за какими-то спокойными играми, рисованием, лепкой, чтением на всех ярусах, и правду выглядели счастливыми. Впрочем, вполне верю, что они счастливы, почему, нет, делать то, что любишь больше всего.
       — А школы? — спросил я, для меня образование было самым ценным, что я получил, ценнее жизни
       — Так это и есть школы. Воспитание и обучение игрой с индивидуальным подходом к каждому, именно поэтому мы достигли таких высот.
       — А женщины не протестуют, что у них забирают детей? — простодушно спросил Одиниган.
        — Протестовать? — рассмеялась Ингаверда, я заметил, что даже Аведор со своим каменным лицом улыбнулся. — Зачем же протестовать? Они тут с ними, далеко не каждая женщина создана быть матерью, а те, что имеют такую склонность, счастливы, что занимаются этим.
        — А мужчины? — не унимался Одиниган.
        — У мужчин не бывает материнского инстинкта, — за Ингаверду ответил Аведор, голос у него оказался глухой, холодный.
        Одиниган посмотрел на него, кивнул, но, мне кажется, не согласился внутри себя, странно, у него самого дети есть, что ли? Надо спросить при случае, любопытно…
       Между тем, наш летающий мобиль, обогнув это здание, полетел дальше.
        — Скажите, есть у вас библиотеки? — спросил я, это правда было очень интересно.   
        Ингаверда посмотрела на меня удивленно.
        — Разумеется, и не так как у вас, доступные только избранным. Все могут прочесть всё, что хотят.
        — А кто работает там?
        — А зачем там работать, автоматически вам выдадут любую книгу.
        — А… инженеры где работают у вас? Архитекторы? — с надеждой спросил я.
        — Этим занимаются специальные программы, ими управляют роботы. Зачем тратить время на неважные вещи.
         — А на что тратят время ваши люди?
        Ингаверда улыбнулась.
        — У нас люди не занимаются чёрной работой, не как в вашем мире, где за счёт рабов кучка зазнаек живёт в своё удовольствие. У нас люди занимается творчеством, создают художественные произведения, пишут законы.
        — Законы? — спросил Одиниган, изумляясь.
        — Конечно. Жизнь меняется каждый день, люди должны быть защищены.
       Одиниган глянул на меня, похоже, и он начал ощущать неловкость и тревогу.
        — И вам найдётся дело по душе. Вы, например, — она посмотрела на Одинигана. — Наверное, атлетикой занимаетесь?
         Одиниган не сразу, но кивнул.
        — Отлично, будете вести занятия гимнастикой. А вы? — она посмотрела на меня. — Думаю, у вас отлично получится овощеводство.
       Я улыбнулся как можно лучезарнее, архитектура у них чёрная работа, а картоху копать, это как раз для избранных. Но, оказалось, я не так её понял.
        — Селекция, то, на чём стоит наш Пакс Импидус, благодаря этому у нас рекордные урожаи.
        — О, селекция это почти искусство.
        — Не почти, это искусство.
        Я не стал спорить. Мы летели дальше, нам показывали образцовые плантации, идеально ровные, с идеально взошедшими зелёными ростками, гимнастические залы, где, кажется, несметные тысячи людей синхронно выполняли упражнения. Читальные залы библиотек, почти пустые, какие-то ещё обширные помещения, где занимались, вероятно, творчеством, любопытно было бы взглянуть, что они там творят.
        — Время обедать, — сказала Ингаверда. — После сами будете трапезничать. У нас расписание не меняется: завтрак с 7 до 9, обед с 13 до 15, ужин с 18 до 19. И на ночь кефир или молоко с печеньем по желанию.
        — А если нет желания? — спросил Одиниган, хотя этот вопрос готов был сорваться с языка у меня.
       Ингаверда пожала плечами:
        — Ну нет и нет, никто никого не заставляет. Кстати, выбор блюд тоже за вами. Животных мы не едим, остальное, пожалуйста.
        — А алкоголь?
        — Есть и алкоголь, я уже говорила, в специально отведённых местах, — кивнула Ингаверда. — А вы… алкоголик?
       Одиниган задумался на мгновение:
        — Не знаю. Нет, вроде бы.
        — Мы успешно лечим алкоголизм, — сказала Ингаверда всё с той же улыбкой. — У нас нет несчастных людей. Каждый получает всё, что он хочет. И все довольны.
       Одиниган коротко глянул на меня, слава Богу, и он начал догадываться, что этот рай под одеялом провонял безумием и затхлостью самой грубой диктатуры. 
       Мы вышли на одной из площадок их неразличимых между собой башен, вошли в обширный зал, обыкновенную столовую, где люди шли с подносами вдоль стоек с тарелками и брали, что нравилось. Мне ничего здесь не нравилось, да и еда была гадкая, безвкусная, мёртвая. Как и весь этот их мир…

         …Я ещё не открыла глаза, услышала голоса. Язык странный, я сразу вспомнила, что слышала его сквозь полузабытьё, чувствуя, как Одиниган поднял меня на руки, я чувствовала, что именно он, потому что, когда позднее касались другие, я сразу это поняла. Сейчас я прислушалась, что говорили недалеко от меня, ещё не открывая глаз.
        — Ей придётся выбирать… — шептались женские голоса.
        — Что тут выбирать, Аведор по мальчикам.
        — Неважно, хоть по ослам, ему давно пора жениться, Ингаверде нужно утвердить его как претендента на пост будущего председателя, а эта самая подходящая для него жена. Языка не понимает, и свежая кровь. Уже беременная к тому же, скажут, что Аведора сын и всё. 
         — Ну Аведор может спокойно и с парнями жить, никто не запретит.
         — Не запретит, но народ всё равно не очень это любит и Ингаверда это отлично знает. Чтобы надёжно утвердить на своего заместителя, надо женить.
        — Сопернику уж больно приглянулась, может не отдать.
       Первый голос, похоже, вздохнул.
        — Тогда хуже. На растопку пустят.
        — Да-а… скорее всего этим и кончится. Ингаверда распри не допустит. Сейчас анализы доделают и…
        — Да, если ничего интересного для своих опытов не обнаружат, думаю так и будет.
        — Жалко, красивая такая. Ребёночек тоже, наверное… У нас таких нет.
        — Не родись красивой…
       Что-то легко щёлкнуло и зашуршало, наверное, открылась какая-то дверь, уезжая в стену, кто-то вошёл, тяжело шагая.
       — Очнулась? — спросил какой-то низкий жужжащий голос, при том, что вообще язык у них был неприятно гортанный.
        — Нет, Говард, не ходи, нельзя туда! — воскликнул первый голос.
        — Цыц! — рыкнул Говард и, похоже, приблизился к моей кровати, на которой я боялась дышать, ещё больше боялась открыть глаза и обнаружить, что я не только слышала, но и поняла разговор… не успела я додумать, как огромные горячие лапищи начали ощупывать меня, отбросили покрывало, отчего я вскрикнула и, брыкаясь, села на кровати, сжимаясь в тугой клубок.
        — Ух ты… вот это да… вот это глаза… — восхищённо раззявил пасть рыжеватый здоровяк с красным лицом лет тридцати примерно, может быть и моложе, но вся его грубая внешность придавала ему лет. — Ты как лань… Не-ежная… Но я сожру тебя, как лев!
       И он радостно рассмеялся, обнажая здоровенные зубы, похожие на лопаты.
       — Готовься, скоро моя будешь.
       К счастью, он не стал больше тянуть руки, потому что отодвигаться на этой пластиковой койке было уже некуда, только свалиться на их идеальный белый пол. Тут всё выглядело идеально чистым и ровным в виде овалов и эллипсов. Говард поднялся и ушёл, хохоча, не обращая внимания на шиканье сестёр, напоминавших, что здесь клиника.
       — Вот скотина… — проговорил второй голос, выпуская мелких роботов на пол, вытирать следы противного здоровяка. — И всё ему можно.
       — Все равны, а кто-то ровнее…
       — Ш-ш! Услышат!.. Ты ещё название или автора вслух назови! Аннигилируют же вмиг! — округляя глаза от ужаса, проговорила первая, хотя они были очень похожи, одного, уже немолодого возраста, серовато-бесцветные, в таких же одеяниях. Впрочем, как и ушедший Говард, в балахонистых то и халатах, то ли плащах под пояс, и брюках. Даже обувь одинаковая.
       Обе посмотрели на меня, приближаясь.
       — Ты чего шипишь? Ты агрессивная что ли? Если кто-то хочет с тобой секса, надо давать ему секс. Агрессивных у нас…
        — Что ты ей говоришь, она не понимает ни слова всё равно, — сказала вторая.
       Они посмотрели друг на друга.
        — Ну сама разберётся… — обречённо сказала первая.
        Ничего хорошего, в этом я разобралась. И еще я поняла, что надо делать вид, что я ничего не понимаю. Ни слов, ни опасностей, которые появились неожиданно. Куда вообще мы попали… Было нехорошо, а стало ещё хуже. И самое плохое то, что я не понимаю, где остальные. Живы, хотя бы?..
        Между тем сёстры уже подошли ближе.
         — Ты не бойся… — сказала первая.
        А вторая тем временем как-то легонько уколола меня в плечо, после чего я провалилась в темноту. Мерзавки…