Что я узнал об иноке Досифее По мотивам писаний бл

          Когда мы с братом-извозчиком Авундием вернулись из той поездки, то он не смог удержаться и рассказал кое-кому в обители о том, что было с нами в пути. Про тот случай в селении Тарси услышал и наш главный врач. С тех пор он стал ставить меня на дежурства по ночам. А у нас ночной врач – это тот, кому препоручается вся лечебница и приёмное отделение от зари и до зари.
          И вот сейчас, в ночной тишине, когда слегка колыхается передо мною пламя большой масляной лампады, я могу рассказать и вам, думаю, что для пользы, о друге моём Досифее. Ведь вся эта поездка в службу так или иначе оказалась связана с ним. А если ко мне в кабинет войдёт сейчас медицинский брат и скажет, что кому-то стало вдруг плохо, или что нам привезли больного, то я обещаю продолжить этот рассказ при всякой к тому возможности…
          С иноком Досифеем мне посчастливилось вместе служить в этой лечебнице пять лет. Ну, а потом он просто ушёл от нас, как звёздный свет… В ту самую поездку я много узнал о тех древних «богах» – бывших ангелах, что, отпав от Бога, гордо поставили троны свои на вершине горы Олимп. Прежде все они были как самые большие звёзды на нашем ночном небосклоне, а потом, сойдя на Землю и возлюбив на ней грех, они угасли. А с Досифеем вышло наоборот. Как всякий земнородный, идущий с Земли на Небо по лестнице духовного совершенства, он здесь оставил до времени свою плоть и, став чистым светом, ныне нам светит звездою с Небес.
          Ах да, я же вам ещё не представился… Зовут меня Руфим. Брат Авундий зовёт меня «брат-лекарь», а все другие иноки и паломники – «брат Руфим». Всего в киновии аввы Сериды подвизаются до двух тысяч насельников, и ещё в этой лечебнице мы содержим от двухсот до трёхсот больных-мирян обоего пола. Я живу здесь уже одиннадцать лет, с двадцатого года правления Императора Юстиниана I. И сюда меня привела не одна только слава этой обители, но и то, что именно тут открылась тогда больница святых, в которой блаженный Дорофей собрал врачей-бессребреников. А у нас во всех городах и всех селениях перед больничными врачами благоговеют все.
          Когда я пришёл сюда с котомкой из мира, то очень боялся, что великий святой игумен Серида в свою обитель меня не примет, или благословит в монастырскую братию. И оттого я торопливо сказал ему:
          – Отче, если возможно принять меня на служение Богу в твою обитель, то прошу тебя, позволь мне послужить и людям в больнице святых.
          Он же поглядел на меня внимательно и сказал:
          – Хорошо. Пусть авва Дорофей сам тебе что-нибудь скажет…
          Старец же Дорофей принял меня с радостью. С тех пор я прошёл в лечебнице все виды послушания, и вот теперь стал врачом.
          Если вы захотите постоять пред Господом в наших подземных храмах, посмотреть на наших благолепных старцев и увидеть саму больницу святых, то вам непременно нужно приехать на Иорданский тракт. А здесь уже всякий торговец хлебами, сидящий при дороге, каждый колон, увиденный в поле, и любой встреченный всадник укажет вам верный путь. Однако же, немного проехав по Иорданскому тракту, вы и сами найдёте нас. Прямо у поворота, ведущего к нам, монастырские наши братья вкопали большой дубовый крест и обложили его белыми валунами.
          С того места наша дорожка вас поведёт по пустыням в сторону Самарийских гор. Из всего приметного там вы увидите только холмы, поросшие пучками трав и убелённые многими камнями. Всё лето, осень и большую часть зимы вся та местность имеет столь же серый вид, как и одежда инока, а в конце зимы и особенно по весне – она зеленеет, а потом и цветёт, как его душа.
          Вся дорога от Иорданского тракта до Монастырского ущелья занимает один час. Все путники, глядя с его края, видят там внизу светлые желтовато-серые с красноватыми прослоями скалы, внизу присыпанные каменными осыпями. На самом же дне ущелья, посреди более тёмных валунов, белеет и шумит полноводный ручей. Кое-где вдоль ручья стоят по одной и целыми рощами довольно большие пальмы с перьеобразными листьями, а по нижним частям склонов карабкаются отдельные зеленые купины, по правде сказать, весьма колючие.
          А ещё Монастырское ущелье имеет сухие пещеры. Все они хранят в себе в летний зной живительную прохладу, а в недолгую холодную пору – сберегают достаточное для иноков тепло. Самое большое число гротов найдено именно там, где стоит наша обитель. Прежние поколения иноков расчистили к ним удобные проходы и устроили там кельи с домовыми церквями для отшельников и затворников.
          Молитвы наших отшельников так плодотворны, что они ощущают это и сами. Но на те подземные владения претендуют и демоны. Чтобы изгнать из них иноков, они весьма часто производят там необычный шум. Иногда это тяжкие вздохи, звуки крадущихся шагов или уж самые свирепые рыки львов. Порою те нечистые духи им являются и видимым образом, такие ужасно-безобразные, что словами не передать… А наши отшельники охраняются от всей той напасти мощами святых, источающими благодать, крестными знамениями, содержащими всю силу честного животворящего креста Господня, и непрестанною молитвою Иисусовой, в коей заключается весь Христос. И иногда ненадолго, в утешение инокам, Господь освещает их пещеры весьма белым и слегка голубым Фаворским Светом. У нас в обители говорят, что одни те пещерники, как серафимы, там принимают Благодать Божью, а другие, как херувимы, познают многие Тайны. Ведь в Писании говорится: «Стяжавший Святого Духа – познаёт всё».
          Те пещерники при редких встречах братьям нашим говорят:
          – Все земные удовольствия и утехи не приносят для нашей души никакой пользы. И тут, внизу, их просто нет. Зато здесь укрепляются наши ум и воля, и нашим душам удобно дозревать до Господа… Без молитвы нам никогда не соединиться с Богом, а без сего сомнительно и спасение. Уединение и молитва – выше всякого блага. Господь всё даёт нам по чистой молитве. А для обретения самой способности творить чистую молитву нужно сначала очистить свою совесть и свой ум.
          В Стефановском гроте нашем многие иноки попеременно читают Неусыпаемую Псалтирь. А в большой подземной церкви, освящённой в честь Иоанна Крестителя, ежедневно проводятся литургии. Кто сотворяет мир в равновесии? Чаша Христова… Что даёт нам Чаша? Святость! Чаша даёт нам здоровье, даёт бессмертие. Никакие изобретения так не послужат миру, как мы своим причащением.
          Те иноки и те паломники, что идут в темноте от Подземных врат в Иоанновскую церковь от одного светильника до другого, касаясь правою рукой стены, – на освещённых камнях там видят ангелов, глядящих прямо на них. В высоком зале самого подземного Храма есть большая лампадами освещённая мозаика трёхкрестной Голгофы, с открытым ниже Гробом Спасителя и двумя апостолами, стоящими подле него.
          По другую сторону от этой мозаики, за свисающими сверху светильниками, стоят в неглубоких нишах образа Иисуса Христа, Божией Матери, Иоанна Крестителя и первоверховных апостолов Петра и Павла, написанные на кусках деревянных досок с неровными краями. В иных местах этого зала по лампадному свету можно найти ещё три образа в нишах. Один из них написан в честь любимого ученика Спасителя – апостола и евангелиста Иоанна Богослова, второй – в честь просветителя Эфиопии апостола и евангелиста Матфея, и третий – в честь ходившего к народам севера апостола Андрея Первозванного.
          А когда Монастырское ущелье сделает поворот и расширится, тогда все путники и увидят нашу обитель. Киновия аввы Сериды стоит прямо у южных склонов всё тех же полосчато-светлых скал. Полукругом, от скалы и до скалы, весь монастырь обнесён гладкою каменною стеною высотой восемьдесят стоп. Сама внешняя стена и все внутренние постройки, включая сводчатое строение Благовещенской церкви, сложены из пилёного камня, имеющего желтовато-серый оттенок с некой красноватостью. Прямо с дороги все путники видят и три трёхэтажных келейных корпуса с плоскими крышами, что стоят, прилепившись прямо к скале. В том месте, где к обители подходит дорога, в стену встроена приземистая квадратная башня, имеющая врата.
          А вот саму одноэтажную и весьма длинную больницу нашу, находящуюся левее надвратной башни, перед монастырскою стеной, заметите вы не сразу. Ведь её от дороги закрывает роща особенно высоких пальм…
          Большинство ревнителей Иисуса Христа на опасное и многотрудное путешествие в Палестину решаются уже в зрелом возрасте. Из-за многих невзгод, выпадающих на их долю в пути, у одних обостряются недуги старые, у других – болит что-то новое, да ещё бывают и травмы. Заболевшие путешественники, имеющие повозки, приезжают к нам сами. Ну, а всех пеших паломников, и своих больных тоже, привозят к нам местные жители. И попав сюда, все больные находят у нас всё бесплатное – и лечение, и питание, и ночлег.
          Отчего-то многие паломники, прибывающие к нам из владений Западной Римской Империи, услышав в моём кабинете вполне утешительный диагноз, совсем не торопятся уходить. Почему-то они сразу же забывают, что перед ними сидит врач, и начинают говорить со мною как с много знающим иноком, которому следует успеть задать как можно больше вопросов. А когда я к вечеру освобождаюсь, то они сами приходят ко мне по нескольку человек, садятся вот тут на лавочки и начинают вести со мной разговоры.
          И этих паломников хлебом не корми – дай им рассказать о тех чудесах, что начались у них ещё дома, продолжались на протяжении всего их пути в Палестину, и которые были и здесь – в Монастырском ущелье… А ещё все паломники любят пересказывать то, что их самих впечатлило из рассказов других паломников. В основном всё это касается тех многочисленных подражателей Иоанну Крестителю, что живут сейчас в дальних пустынях. В душах тех из них, кто имеют чистую совесть, великую любовь к Богу и большое усердие в молитве – свивает гнездо своё голубь Святого Духа. И тогда уста тех святых простецов, точно так же, как и уста святых мудрецов – начинают источать «мёд». Возымев Святого Духа, многие пустынники творят знамения и даже многие годы обходятся без еды и воды. Иные из них причащаются крови и плоти Иисуса Христа из рук самих ангелов!
          Наиболее часто все паломники повествуют о киновии Долгого озера. И я слушаю их в надежде узнать какие-то новые подробности…
          Итак, южнее египетских пустынь Скит и Келья простирается почти бескрайняя Страшная пустыня, где всегда стоит невыносимый зной. Как говорят все паломники, ещё южнее в низинах вновь появляются редкие дерева и высокие стеблистые травы, желтеющие в жаркую пору. Вот там и находится большое Долгое озеро, с хорошею водою. Возле него устроено весьма необычное иноческое общежитие. Долгоозёрские иноки при строительстве своих келий сначала сплетают их каркас из длинных гибких ветвей, а потом его обильно обмазывают рыжей глиной. Крыши свои они сооружают из желтой соломы, которая венчает их кельи в виде конусов.
          Сейчас в киновии Долгого озера спасается больше двух тысяч иноков. Её игумен ходит всегда в длинной почти белой одежде, и он имеет такой светлый лик, что на него никто не может смотреть. До пятидесяти отцов той обители могут ходить по водам и за одно мгновение перемещаться куда угодно. А ещё там есть до пятисот таких отцов, что совершают знамения иногда. Во всём том общежитии царит братская взаимопомощь, взаимная любовь и неизбывная пасхальная радость…
          Иные иноки из Египта и Триполитании (Ливии), возжелав подвизаться ко спасению в киновии Долгого озера, обвешиваются тыквами с водою, берут довольно фиников, предварительно избавленных от косточек, и вот так уходят через Страшную пустыню на юг. И никто из них назад не возвращается…
          А потом все паломники вопрошают меня о святых отцах нашей обители. Тогда я начинаю поочерёдно называть тех наших великих старцев, что были тут прежде, и говорю что-то о каждом их них. Говорю и о тех наших ушедших святых, что пожелали при жизни остаться неизвестными.
          Но, конечно же, всех паломников больше всего интересуют наши нынешние святые. Святой – это тот, кто Богом видит, Богом знает и Богом живёт. И у нас в обители сейчас таких четверо. Первый – это авва Серида, наш игумен, нынче живущий в келье, стоящей в нише скалы. Второй – это преподобный Варсануфий, всей нашей киновии духовник, живущий в подземной келье. Третий – это Иоанн-пророк, ученик Варсануфия, что усиленно подвизается в одной из пещер, в полузатворе. Ну, а четвёртым нашим святым является ученик Иоанна-пророка – блаженный Дорофей. Сейчас он служит распорядителем и духовником в больнице святых.
          Сообщив это, я паломникам говорю: 
          – А ещё в нашей обители подвизался до недавнего времени ученик блаженного Дорофея – Досифей. Этот юноша пришёл к нам в свои пятнадцать лет, а к двадцати годам он уже взошёл на ступень духовного совершенства! Когда Досифей так преуспел, то Господь его сразу от нас и забрал – в Свои Небесные Чертоги. Мы с Досифеем пять лет вместе служили в этой больнице в одних и тех же палатах постельничими и даже с ним жили в одной келье.
          – Да как же вообще такое возможно!? – удивляются при этом паломники. – Это какой же труд надо подъять, чтобы в наше-то время за пять лет святым стать!? Будь милостив, господин Руфим, расскажи нам о Досифее…
          И за такими вот разговорами мы сидим, порою, с приходящими ко мне паломниками и до утра.
          А ещё те иностранцы вопрошать любят:
– Будь добр, лекарь Руфим, расскажи мне про эту лечебницу, что называется больницей святых… Небывалое ведь это дело, чтобы десять лекарей-бессребреников сошлись в одном месте и стали лечить сразу сотни больных!
          Чтобы объяснить им всё это, я начинаю разговор тот издалека:
          – Вот и у вас, и у нас – западных и восточных ромеев вся общественная жизнь строится на фундаменте совершенного Римского права, происходит среди постоянно строящихся и перестраиваемых стен светских наук и искусств и под высоким куполом данного нам самим Богом апостольского христианства. Имея единое прошлое, мы с вами возводим и ныне весьма похожие общественные здания. Но вот та жизнь, что идёт в их стенах, – уже имеет существенные отличия. Так у вас, на западе, главной ценностью, как и ранее в Римской Империи, считается военное мужество и ревностное исполнение гражданского долга. У нас, на востоке, главная ценность – это христианское благочестие! А наши миряне к тому же ещё почитают супружескую верность и любовь!
          Вот потому Господь Бог всякий раз, когда глядит с Небес на Землю, замедляет взгляд Свой на нашей Восточной Римской Империи. Замечая в нашем народе такие высокие духовные ценности, Он всё более промышляет о нас и обильнее, чем другим странам, отсыпает свои Щедроты. Для того, чтобы и иные народы подражали нам, Господь ведёт нашу страну ко всякому успеху и процветанию. Мне трудно говорить про все наши государственные службы, но я могу рассказать вам кое-что о больницах святых.
          – Ну, конечно же, расскажи! Расскажи, господин лекарь… – иногда и наперебой говорят мне паломники.
          И я говорю им так:
          – У всех народов, во все века, медицинское дело было семейным. Многие династии лекарей занимаются одной только частной практикой и держат все свои успешные наработки в тайне. Бывает такое, что несколько лекарей, состоящих в родстве, открывают на своих виллах в горах или на побережье Великого Моря так называемые санатории. Но отдых тех в санаториях стоит дорого, и все бывшие там однажды говорят, что они остались недовольны оказанным им лечением.
          В Христовой вере добродетель милосердия стоит превыше всего. Тот, кто исполняет заповедь Христову о любви и милосердии – тот исполняет весь Закон! Апостол Павел пишет: «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе!» И, помня об этом, такие большие восточные святые, как Василий Великий, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин, Иоанн Милостивый и другие стали собирать вокруг себя врачей-бессребреников и с ними устраивать больницы святых.
          Те святые отцы сами составили первые уставы больниц, где были даны в виде списков необходимые в них отделения и штатный персонал. На каждое отделение было положено иметь по два врача-бессребреника, которые заступают на работу посменно, через месяц. Кроме того, в больницах были поставлены главные врачи, имеющие наибольший врачебный опыт, подобные теми профессорам, что есть в среде риторов. На этих опытных врачей было возложено руководство и кураторство над всем лечебным процессом в больнице, развитие медицинской науки и обучение новых врачей. В тех первых уставах больниц было указано, что во всех медицинских помещениях должна поддерживаться идеальная чистота и что для лечения мужчин и женщин следует выделять разные палаты. Во всех больницах святых был утверждён не только приём больных, где лекари определяют причины болезней и выписывают лекарства, но и предусмотрено стационарное лечение тяжелых больных. И во всех больницах святых, для всех людей, вся медицинская помощь – оказывается бесплатно!
          В 325 году в Никее, на Первом Вселенском Соборе, вместе с принятием Символа веры, осуждением арианства и рассмотрением многих других важных вопросов, был доложен и опыт первых больниц святых. Многие его участники, будучи святыми, высоко его оценили и от имени Собора поручили всем крупным монастырям и местным епархиям, находящимся в городах, для умножения любви и милосердия открывать у себя такие лечебницы. В больницах, открытых при женских монастырях, почти весь их штат был набран из женщин. С тех пор наиболее способные из инокинь, проходящие обучение и стажировку при Лекарских советах своих больниц, так же, как и мужчины, становятся врачами. А самыми первыми рядовыми служителями в больницах святых – медицинскими братьями и медицинскими сёстрами – стали монастырские иноки и инокини.
          Но из-за того, что ко временам правления Императора Юстиниана I большинство больниц, открывшихся в городах, лишились попечения святых, и их постоянного расширения из-за наплыва больных, когда местные епархии оказались уже не способны постоянно нести такие расходы, – все они стали передаваться в ведение богатых Местных Советов или Муниципалитетов. И скоро уже государственные чиновники, сметливые в делах хозяйственных, разрешили своим больницам брать небольшую плату за некоторые виды помощи. Ну и поскольку Местные Советы положили всему медицинскому персоналу небольшие жалования, то и с другой стороны, они разрешили больничным врачам – что были ранее врачами-бессребрениками – вести в нерабочее время частную практику. Но невзирая на эти накладки, все люди в нашей Империи благоговеют перед больничными врачами. А в те немногие больницы святых, что всё ещё сохраняются при самых богатых монастырях, приходят ухаживать за больными и женщины из императорских фамилий.
          Открытие лечебницы при киновии аввы Сериды неразрывно связано с именем аввы Дорофея. О происхождении самого нашего старца никто ничего толком не знает. Поговаривают, однако, что он принадлежит к какому-то весьма знатному и состоятельному семейству, в юности обучался у какого-то философа и ранее жил в окрестностях Аскалона. Правда, нам, кандидатам в лекари, сам старец Дорофей сказал вот что:
          – Прилежание к чтению обратилось во мне в такой навык, что я не замечал, что ел, или пил, или как спал. Я засиживался с книгами у светильника до полуночи, а потом книгу с собой и в постель брал. * [* – настоящая цитата, взята из книги: Авва Дорофеей. Душеполезные поучения и послания: Вопросы, ответы, житие. – Москва: Православный подвижник, 2023. – 400 с.].
          Будучи столь начитанным, юный Дорофей глубоко развил в себе природный дар слова и приобрел во всех светских науках самые обширные познания. В те годы он не раз приезжал в нашу киновию ради бесед с аввою Варсануфием Великим и с его учеником – Иоанном-пророком. Должно быть, тогда они и сказали ему: «Все науки земные – это только лишь людские мудрования о тленном…», и указали на слова апостола Павла: «Я оставил все познания в мире ради дела познания Господа нашего Иисуса Христа…»
          Тогда, пересмотрев все свои ценности, юный Дорофей возжелал только одного – «достичь Евангельского совершенства чрез исполнение заповедей Божиих». Для достижения своей великой мечты он избрал киновию аввы Сериды*.
          Сначала авва Серида, испросив совета у своих святых старцев, сделал Дорофея странноприимцем. И служа странникам день и ночь до самоотречения, наш будущий авва уже достиг высокой меры духовного совершенства*. Однако, иные из братьев обители усмотрели, что инок Дорофей совсем не таков, как все, и в сердцах своих соблазнились. Вначале они стали обличать его про себя и этим делиться друг с другом. Но, как точно сказал поэт Овидий во времена Императора Августа: «Сказано – сделано».
          И вот, один из возмутившихся братьев вдруг начал обливать постель Дорофея водою. Второй брат стал, ходить за ним по пятам и поносить его до дверей церкви*. И многие другие братья также не упускали возможностей насолить ему. Но Дорофей никого за это не осуждал, и другим инокам, верно подвизающимся и тому удивляющимся, говорил: «Всё это ничего. По простоте душевной своей они это делают». Затем другие братья стали подходить к его двери и вытрясать свои циновки. Вскоре в келье у Дорофея завелись клопы. Из-за множества забот он всех их давить не мог. И так они сделались бесчисленны из-за жара. Когда Дорофей ложился спать, то все клопы забирались на него, и он мог уснуть только от сильного утомления. А по утрам он находил всё тело своё изъеденным. Но Дорофей не сказал никому ни разу: «Не делай этого!» Или: «Зачем ты это делаешь?»*
          Старцы же обители нашей Дорофеем были весьма довольны. Ведь монашество – это ангельский чин. И чтобы достичь высот ангельского совершенства, всякому подвижнику необходимо пройти через очистительный огонь искушений. Когда у Иоанна-пророка заболел келейник, то святые старцы наши дали совет игумену назначить на то место Дорофея. И авва Серида так и сделал. Наш будущий старец был счастлив. Он принимал наставленья от святого Иоанна, как из уст самого Бога, и так был рад служить ему, что и двери его кельи извне лобызал.* Однако же, от братии и в эту пору на Дорофея продолжали сыпаться понапраслины. Всё это он от них с благодушием принимал, так как твёрдо знал: «Сколько унижений перенесёшь – столько смирения и унесёшь». На келейной же молитве он говорил Господу: «Не оставь их погибнуть меня ради грешного!» Вот так, исполняя до тонкости все Заповеди Божьи и Церковные установления, наш старец накопил себе великие нетленные богатства прямо на Небесах.
          Один из родных братьев аввы Дорофея был очень богат. Насельники обители тогда говорили: «Не иначе, он старцу нашему чем-то обязан…» Но как бы там ни было, и как говорил он сам: – «В благодарность Господу Богу за Милости Его и по любви к инокам», – подле врат нашей обители была построена одноэтажная лечебница со многими светлыми палатами и всеми другими нужными помещеньями. Рядом с нею тот брат ещё возвёл одноэтажную кухню и далее – двухэтажный корпус для служителей лечебницы. Там же был вырыт и обложен камнем колодец. У ручья же, бегущего по ущелью, им была поставлена небольшая прачечная. После построения и отделки всех помещений в больничных палатах появились простые деревянные лежаки с постелями, в кабинетах врачебных – столы с плетёными креслами, а в коридорах – лавки. Тогда нам целыми повозками привозилось и многое другое имущество. А по завершении всех этих работ тот самый богатый человек, сидя в кибитке за ездового, привёз в нашу больницу двенадцать коричневых фолиантов. И всё это было «Врачебное руководство» Орибасия из Пергама, называемое также «Синопсис» (краткое обозрение) – тома с первого по двенадцатый.
          Сей величайший труд был написан гениальным врачом Орибасием на основе всех эллинских врачебных книг со своими собственными обобщениями. И несмотря на то, что «Синопсис» был создан сто лет назад, – он до сих пор является самым лучшим учебником для всех лекарей и аптекарей во всей ойкумене. Всего «Врачебное руководство» имеет семьдесят два тома, каждый из которых – это объёмный фолиант, имеющий надёжную кожаную обложку и многие сброшюрованные листы пергамента. Сами лекари, и в шутку, и всерьёз, про книгу эту говорят: «Ни один лекарь за один раз более двух томов «Синопсиса» не унесёт и более двенадцати томов в свою голову не вместит».
          В первом томе «Синопсиса» приводится снабженное многими рисунками анатомическое строение человека. Во всех последующих его томах, с разбивкой на разные области медицинского знания, излагаются все полезные для лекаря сведения о внутренних болезнях человека: об их симптоматике, диагностике и обо всех хороших методах их лечения. В конце каждого тома приводятся рецепты для изготовления лекарств, содержащих как минеральные, так и растительные компоненты. Ещё в «Синопсисе» имеются рационы питания для всех возрастов и сведения по профилактике болезней.
          Один богатый паломник из Нового Рима, излечившихся в нашей больнице от тяжкой болезни, прислал нам в подарок сразу тринадцатый и четырнадцатый тома «Синопсиса». Ещё один том, за номером пятнадцать, сюда привёз наш старенький епископ (пастырь-блюститель словесного стада верующих), и сам страдающий многими болезнями. Купить остальные тома этой замечательной книги, из-за большой их цены, наша больница никак не может. Однако же все тома «Синопсиса» есть в муниципальных библиотеках больших городов. Когда нам бывают необходимы знания из отсутствующих у нас разделов «Синопсиса», то мы сами ездим в Иерихон или уж в Филадельфию и там делаем нужные выписки.
          Для всех имеющихся пятнадцати томов «Врачебного руководства» и папирусных выписок из других томов, хранящихся на пронумерованных дощечках, у нас устроена больничная книжница. В ней, за большим столом, за всеми этими фолиантами и папирусами всегда сидят наши лекари и аптекари, а также врачи, к нам приезжающие по разным делам из других больниц.
          Когда строительство нашей лечебницы было завершено, «Совет святых старцев» обители её старцем и управителем назначил авву Дорофея.
          Однако здания зданиями и книги книгами, ну а где же нашему старцу возможно было на весь штат больницы врачей-бессребреников сыскать? В первые дни после назначения своего авва Дорофей только и делал, что ходил по всей новой лечебнице, совсем уже обставленной, но совершенно лишённой медперсонала и больных, и всюду молился. Вот тогда и возмечтал он, когда больница эта поднимется, проводить при её Лекарском совете обучение кандидатов в лекари и аптекари из числа иноков. Потом старец наш стал много ездить в мир в кибитке, что давала ему киновия, и иногда привозил с собою уже убелённых сединою врачей. Вот так понемногу наша больница и наполнилась лекарями, аптекарями и больными. Сейчас в нашей лечебнице уже работают четыре лечебных отделения, приёмное и два хозяйственных отделения, а при её Лекарском совете уже подготовлено пять врачей.
          В одной из палат нашей лечебницы авва Дорофей устроил больничную церковь, освящённую в честь Святых врачей-бессребреников Кира и Иоанна. На общей крыше прямо над нею ныне стоит черный монастырский купол. По воскресным и праздничным дням два пресвитера проводят в ней литургии. По всем другим дням те священники сами заходят во все больничные палаты с крестами в руках. Потому каждый больной может легко с ними поговорить, а то и покаяться во грехах перед Богом в их присутствии. Весь персонал нашей больницы, да и больные стараются службы у «Кира и Иоанна» не пропускать. Ведь только здесь, и нигде более во всей киновии, иногда происходят необъяснимые с точки зрения научной медицины исцеления…
2. Свиток персикового цвета
          Все иноки по характеру, по степени устремления и по внутреннему устроению своему очень разные, но каждый находит в обители что-то важное для себя. Как видим мы на примере аввы Дорофея, жизнь монастырская нелегка для всех, но особенно сложна она для подвижников. Многие иноки, чтобы выжить в таких условиях, заводят дружбу с себе подобными. Вот и мы с Досифеем на этом подружились. Потом сказали авве Дорофею, что хотим жить в одной келье, и он нас на это благословил. Но как раз в ней-то мы почти не виделись, поскольку служили в одних и тех же палатах и там обычно сменяли друг друга.
          О своей прошлой жизни своей мы никогда с Досифеем не говорили, поскольку это не полезно для иноков. Однако по его обходительности, образованности, острому уму и иным отпускаемым им словечкам мне было ясно, что он, как и я, ради спасения своей души оставил хорошую жизнь.
          Мы служили тогда с Досифеем в «Отделении тяжких болезней». В одной из наших палат лежали совсем уже слабые кровохаркающие больные. Досифей многое время проводил с ними, где их занимал всякими разговорами. Но вдруг точно такое же кровохарканье открылось и у него. Наш главный врач сказал тогда: «А ведь точно такой же случай в прошлом году в Иерихонской больнице был…»
          Когда Досифей слёг, то и его определили в ту же самую палату к кровохаркающим больным. И тогда я находил уже много времени говорить с ним.
          В ту пору Досифей мне сказал: «Когда авва Дорофей благословил меня на служение в эту лечебницу, то велел постоянно повторять: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», и между этим говорить: «Сыне Божий, помози ми». Вот так все пять лет я и делаю…
          Когда же кровохаркающая болезнь у Досифея весьма усилилась, то он сказал авве Дорофею:
          – Прости, отче, более не могу держать молитву.
          На это старец ему сказал:
          – Итак, оставь молитву, только вспоминай Бога, и представляй себе Его, как сущего пред тобою».*
          Когда человек немного очистится от всякой душевной нечистоты, и кто-то подумает о нём, то он как бы видит образ подумавшего перед собою. А поскольку всякий человек является образом Божьим, то разумно предположить, что, когда мы думаем о Господе, тем более – молимся Ему, то Он нас всех видит перед Собою. Наверное, оттого авва Дорофей иноку Досифею и сказал: «Представляй себе Бога…» А другие святые нам говорят: «Постоянное памятование о Господе – это наилучшая молитва.
          Когда страдания Досифея весьма усилились, то он попросил меня сходить к авве Варсануфию и сказать: «Отпусти меня, более не могу терпеть».* Я пришёл в его грот в возможное для посещений время. Великий старец принял меня и велел Досифею передать: «Терпи, чадо, ибо близка милость Божия».*
          Через несколько дней Досифей прошептал посетившему его авве Дорофею: «Владыко мой, не могу более жить».* Наш же старец, как будто бы, получив оповещение Свыше, на это сказал: «Иди, чадо, с миром, предстань Святой Троице и молись о нас…»*
          – Почему же ты, лекарь Руфим, думаешь, что друг твой святым стал? – вопрошают меня паломники. – Ведь никаких чудес инок Досифей не совершил?* А того,  что сказал  и как сказал ваш старец, для такого утверждения недостаточно…
          – Да, это так… – соглашаюсь с ними я и говорю: – А вот что потом было. Один великий старец из другого места, пришедши к находившимся в киновии аввы Сериды братьям, возжелал видеть прежде почивших святых отцов сей киновии и помолился Богу, чтобы Он открыл ему о них. И увидел их всех вместе, стоящих как бы в лике, посреди же их был некоторый юноша. Старец после спросил: кто тот юноша, которого я видел среди святых отцов? И когда он описал приметы лица его, то все узнали, что это был Досифей, и прославили Бога, удивляясь, от какой жизни и от какого прежнего пребывания, в какую меру сподобился он достигнуть в столь короткое время.*
           Все наши иноки и паломники, что-то узнав о Досифее, который был по виду такой же, как и они, шли сразу с вопросами о нём к авве Дорофею. И чтобы не говорить всё время одно и то же, наш старец засел за ночное писание и написал на папирусах «Сказание о блаженном отце Досифее». Потом это писание было положено на дощечке в монастырской келье-книжнице, для свободного пользования. Слог сего манускрипта оказался на удивление живым, все смыслы – весьма поучительны и ясны, а буквы – разборчивы и размашисто-красивы.
          Один богатый антиохийский паломник прочёл «Сказание о блаженном отце Досифее» в ту пору, когда те папирусные листы стали уже обильно сыпаться по краям. Поскорбев о том, что столь прекрасный манускрипт приходит в полную негодность, он пожелал его спасти. Для того этот паломник приобрёл для него вечный пергамент персикового цвета необходимой длины. Оба края того книжного свитка были закреплены на две палочки, позволяющие его удобно проворачивать перед собою. Потом этот паломник прислал купленный им свиток, вместе со своим пожеланием и деньгами на труд каллиграфа, нам. И вот вскоре в нашей келье-книжнице уже появился этот новый замечательный свиток, повествующий, к тому же, о друге моём. Теперь каждый посетитель книжницы может сам взять его с полки и – сев у окна днём, или возжегши бронзовый светильник ночью – с большой пользою его почитать.
          С той поры с жития «Сказание о блаженном отце Досифее» были сделаны четыре его точные копии на пергаментах: три – для епархиальных библиотек и одна – для кельи-книжницы в другой монастырь.
          Сам я появлению и умножению жития Досифея был очень рад, поскольку оно позволяет ему быть среди нас. Ведь пока идёт от его дел духовная польза людям – он будет получать за это в свою небесную сокровищницу постоянный доход!
          И как потом оказалось, во время той тяжкой болезни Досифея врачи нашей лечебницы заметили и меня. Когда земная жизнь друга моего завершилась, то заведующий хирургическим отделением зашёл к авве Дорофею и сказал:
          – Отче Дорофее, инок Руфим совсем не боится крови и может легко выносить страдания больных. Прошу тебя, благослови его в отделение моё. У меня есть одно место…
          Авва Дорофей меня сразу же вызвал к себе и в операционную комнату на место медицинского брата благословил.
          В хирургическом же отделенье поставленный на хозяйство брат каждый день выдавал мне серую чистую тунику с поясом. Надев её и зайдя в операционную комнату, я ополаскивал руки в настое иссопа, вытирал их особой салфеткой и вставал подле операционного стола. Четыре коридорных медицинских брата, увидев это, приносили на деревянных носилках и клали на стол первого на сегодня больного.
          При проведении операций большой сложности я обильно смачивал тряпицу в густой смеси, изготовляемой из растираемых семян белены, сока мандрагоры, опия, имбиря и шафрана, слегка отжимал её. По наложении той тряпицы на нос и рот больного, он скоро надёжно очень на несколько часов засыпал.
          При проведении операций средней сложности я подавал больному чашу с питьем, притупляющим боль, изготовляемым из белены, которая хоть и вредна для желудка, но всё-таки действует на больного как вино, притупляет и снижает боль и расслабляет мышцы. Потом я натирал назначенные для разреза места мазью, изготовленной из соков белены, мандрагоры и куропаточьей травы, что тоже снижает боль.
          И вот тогда к столу подходил наш старенький хирург Георгий, тоже перепоясанный. Все команды свои он произносил спокойно, кратко, и я их сразу без торопливости и спешки исполнял. В начале операции мне поручалось придерживать двумя крючками места разрезов. Когда было нужно, я подавал нашему лекарю различные хирургические инструменты, раствор для промывания в кувшине, задвигал под стол большой бронзовый таз. По завершении операции я накладывал необходимую повязку. Когда больного от нас уносили, в операционную комнату заходил поставленный на хозяйство брат. Он приводил в порядок и застилал новой тканью операционный стол и протирал пол.
          Во время работы медицинским братом в той комнате я всегда с восхищением наблюдал за отточенными движениями нашего хирурга и рассматривал внутренние органы человека. При всякой операции, да и просто при посещении операционной комнаты, я и тогда, и сейчас испытываю какие-то высокие состояния, как будто бы здесь, из-за непрестанных наших молитв, пребывает Сам Бог.
          Ранее лекарь Георгий прослужил многие годы хирургом в полевой армии и повидал многое в своей жизни. Двигаясь в колоннах кавалерийских нумерий, он и сам получал дважды ранения стрелами. И вот тогда в нашей больнице, после каждой успешно проведённой операции, он мне рассказывал, со свойственным ему армейским задором, презабавные истории из своей прошлой военной жизни.
          По лазарет же он говорил, что самое сложное для военного хирурга – это лечение глубоких ран, оставленных стрелами или копьями. Из них неизбывно сочится «дурной гной». Даже истечение крови возможно остановить кипящим маслом, но не это… Сам же Георгий неплохо наловчился лечить не очень глубокие раны, нанесённые мечом. Сначала он промывал их смесью воды, уксуса и соли, а затем – в течении двух недель – белым вином, с последующим наложением медовых повязок.
Когда же у лекаря Георгия разболелось плечо, да так, что он и правую руку перед собою поднять не мог, а нам привезли больного, всего усыпанного уже пожелтевшими фурункулами, то я, следуя его указаниям, сам все их поочерёдно надрезал, сходящимися движениями выдавливал, и далее промывал, присыпал и бинтовал.
          И Георгий на другой день у меня спросил:
          – А не хочешь ли ты, Руфим, под моим патронажем искусство лекаря постигать?
          – Ну, конечно же, хочу! – с радостью сказал я ему.
          Тогда лекарь Георгий другого медицинского брата себе призвал, а меня поставил по другую сторону от хирургического стола и сказал:
           – Отныне, брат Руфим, ты – мой ассистент, и будешь моими третьей и четвёртой руками. А я буду всё тебе объяснять.
          Продолжая работать в операционной, я стал часто ходить в нашу больничную книжницу и читать там все указанные мне лекарем Георгием разделы «Синопсиса». А потом, в свободное время, он задавал мне вопросы по всему мною прочитанному, отвечал на мои вопросы, разные тонкости разъяснял и про многие случаи мне рассказывал. Где-то через год после начала Георгиева обучения он предложил мне самому избрать себе три медицинских направления и, кроме его заданий, самому во всякое свободное время изучать их. Я избрал себе скелет человека, кровеносные сосуды и мягкие ткани. И всё, что мне удавалось про них найти, я выучивал наизусть…
          В то время в нашей больнице ещё было три кандидата в лекари. У каждого из нас были свои наставники, но и все другие врачи весьма охотно говорили с нами. Как кандидаты в лекари, все мы обходили больных с главными врачами, и они нам всё показывали и рассказывали, и по каждому сложному случаю объясняли особенно много. Мы попеременно ходили и в перевязочную, где после работы врача сами накладывали повязки. Ну, а в аптекарском отделении мы не только помогали готовить всё то, что лекари заказывают, но и изучали на практике там латынь. И иногда, по вечерам, сам старец Дорофей собирал всех кандидатов в лекари в своей комнате и там что-то душеполезное говорил.
          И вот, с полгода назад, Лекарский совет нашей больницы определил мне три зачётные операции разной сложности. И я все три задания успешно выполнил. На этом моё кандидатство закончилось, и я был признан больничным врачом-хирургом!
          А потом, как это бывает у врачей, я прошёл обряд посвящения в лекари в приёмном отделении больницы. Это торжество начиналось с чтения мною клятвы великого греческого врача – Гиппократа. И это первый вариант его клятвы, написанный им самим изначально. Затем наш главврач возложил на мою голову лавровый венок и вручил коричневый лекарский свиток, засвидетельствованный подписями трёх наших врачей и скреплённый больничной печатью, хранимой аввой Дорофеем. А потом мне дали и мою личную маленькую лекарскую печать. Затем, как это водится, все наши лекари мне сказали поочерёдно свои напутствия. Потом мы все вместе пили самый ароматный восточный настой с кисло-сладкими лекарскими пряничками, привезёнными аж из Иерихона.
          В тот день был я счастлив как никогда, поскольку прямо передо мною открылся путь врача-бессребреника, весьма удобный для спасения души. Ведь те лекари, кто лечат людей с милосердием и любовью и не принимают на Земле вознаграждения за свой труд – всё это сразу получают потом – на Небе!
          Но более всех моему посвящению в лекари обрадовался авва Дорофей. После собрания того он призвал меня в свою больничную комнату и сказал:
          – В иных больших больницах имеются «Отделения для лечения травм», а у нас такого отделения нет. Да и места в этом корпусе для четвёртого отделения тоже нет. Но я всё же решил назначить тебя, лекарь Руфим, первым врачом и даже заведующим нового отделения. И потому при становлении этого дела многое будет зависеть именно от тебя. Для начала я дам тебе одну комнату для приёма больных. Но пока что твоя задача будет невелика – разгрузить хирургическое отделение. Всё, что можно вылечить компрессами из дубовой коры или посильным тебе вмешательством, ты будешь делать сам. Ну, а всех тяжелых больных, с чем ты точно не справишься – направляй в хирургию.
          Ты знаешь, лекарь Руфим, Господь может нам с тобою помочь или не помочь только в том деле, которое мы сами делаем. Если наше начинание Богу будет угодно, то Он может нам такого щедрого подателя послать, что мы, вот тут рядом, ещё один корпус построим, со своей операционной комнатой. Ну, что, лекарь Руфим, готов ли ты взяться за такое большое новое дело, с всецелым упованием на Господа?!
          – Да, готов! Я постараюсь… – в каком-то окрылении сказал я ему.
          Тогда старец взял со своего стола запечатанный глиняный сосуд, подал мне и сказал:
          – А вот это пусть будет у тебя всегда под рукою. Это святая вода, смешанная с пеллиторическим растением. Она прекрасно помогает при приступах эпилепсии…
          В тот самый день, когда у нас открылось отделение травм, ко мне на приём пришёл один только наш новый инок Адиконс. Он показал мне уже обильно загноившуюся рану на ладони правой руки. Никакого хирургического инструмента у меня тогда не было. Потому за несколько дней до своего первого приёма я сходил в кухонное отделение и приглядел там хороший для дела нож. Заведующий кухней вошёл в моё положение и мне его уступил. Именно им я и вскрыл нарыв Адиконса, и им же срезал все омертвелые ткани. Промыв открытую рану антисептическим настоем, я убедился, что гнойный очаг хоть и велик, но до костей ещё не дошёл. Тогда я покрыл всю гнойную полость очень хорошей серой присыпкой, которую наши аптекари делают из корня аира, мыльного камня и других компонентов. Потом, перевязав ладонь, я ему сказал:
          – На этом, брат Адиконс, пока что всё. Надеюсь, что рана твоя заживёт скоро. Приди ко мне послезавтра с утра, и мы её ещё немного полечим…
          – Спасибо тебе, лекарь Руфим! – с посвежевшим от радости лицом сказал он мне. Но потом не ушёл, а, опустив глаза, произнёс: – Можно ли ещё спросить тебя, лекарь Руфим, как брата?
          – Ну, конечно же, спрашивай, – откинувшись на спинку кресла, сказал я.
          И он сказал:
          – У нас в книжнице есть свиток – «Сказание о блаженном отце Досифее». Конечно же, много духовной мудрости содержит он, и одного там только недостаёт… В нём совсем ничего не сказано о том, где и как жил блаженный Досифей до поступления в нашу обитель… А как же мы можем увидеть весь пройденный им жизненный путь, когда не знаем, откуда он вышел? Больничные братья говорят, что ты, брат Руфим, удостоился жить с тем самым блаженным Досифеем в одной келье. Прошу тебя Христа ради, расскажи мне о нём!
          Но что же я мог ему рассказать? На это я только развёл руками и произнёс:
          – Писание говорит: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия». Вот потому мы никогда с Досифеем не говорили о нашем прошлом… К тому свитку я могу добавить только одно, что инок Досифей шёл по жизни очень легко и совсем не увлекался аскезою. Основной подвиг его состоял в отрезании своей воли и всецелом послушании святому старцу…
          Тогда брат Адиконс ещё раз меня поблагодарил, поклонился в пояс за оказанное ему лечение и ушёл. Ну, а я промыл нож колодезною водою, протёр его тряпицею, смоченной в настое иссопа, и поставил его остриём вверх в глиняное блюдо, стоящее у меня на столе. Но вот потом я призадумался: «А ведь и правда… Чтобы понять, как Досифей стяжал такую великую Милость Божью, хорошо бы всем нам о прошлом его хоть что-то узнать…» И, помолившись Богу, тогда я попросил Его что-нибудь нам полезное поведать о Досифее.
          И едва я закончил то самое обращение, как в мою комнату вошёл без стука сам авва Дорофей. Посмотрев на меня с любовью, он спросил:
           – Как, лекарь Руфим, проходит первый день служения твоего?
          – Твоими молитвами, отец мой, – сказал я ему и добавил: – Сегодня был у меня на приёме один только брат Адиконс. Он показал мне гнойную рану на ладони правой руки своей. Абсцесс был уже зрелый и, должно быть, всё будет у него хорошо… Но брат Адиконс спросил у меня, где и как жил брат Досифей до поступления в нашу обитель. Он сожалеет, что не может видеть весь пройденный им жизненный путь. Может быть, ты, отче, знаешь откуда и от какого жительства пришёл к нам Досифей?
          – Нет, сын мой. И я ничего не знаю об этом, – разводя руками, вздохнул он.
 Затем, увидев нож, поставленный остриём вверх в блюде, наш старец сказал: – А ведь это и есть тот самый «хороший нож», что принёс к нам в больницу Досифей. Досифей уже стал привязываться к сему ножу, и потому я запретил ему к нему прикасаться.
          Однако, лекарь Руфим, тебе для отделения твоего необходим настоящий хирургический инструмент. Вот только я не знаю, где мне такие большие деньги на это взять. Но за всякое доброе дело мы можем просить Господа. И если это действительно хорошо, то Он окажет нам Свою помощь. Зачастую помощь от Бога к нам приходит самым неожиданным образом, когда мы её вовсе не ждём, и она всегда удивительно точно соответствует потребности. Так что давай, лекарь Руфим, будем мы с тобою просить Господа и за расширение нашей больницы, и за самый лучший хирургический инструмент для твоего отделения…
3. Поездка в Антиохию
          Каждую весну, по окончании сезона дождей, авва Дорофей избирает двух служителей нашей больницы и направляет их в службу – в Антиохию за снадобьями. Из-за того, что сей город великий стоит у перекрёстка всех восточных караванных путей, то к нему в эту пору, при перемене ветров, со всего Великого моря устремляются множество кораблей. И вот тогда на его знаменитой площади Агора, расположенной прямо у пристаней, и начинается самая бурная торговая жизнь. В это время в Антиохии можно найти и купить всё, и при этом – весьма недорого…
          Для изготовления усыпляющих и обезболивающих составов наши люди покупают на площади Агора, в аптеке «Три амфоры», семена белены и запечатанные в глиняные сосуды соки мандрагоры, опия, имбиря и шафрана. Там же они приобретают мешки со свежей куропаточьей травой и все другие целебные травы по списку. Такие минеральные добавки к лекарствам, как порошки йода, меди, железа и серы, там продаются в запечатанных малых амфорах. А если у наших посланцев остаётся место в повозке и деньги, то они выбирают в лекарском ряду разные виды перевязочных материалов, хорошие одеяла и многое другое.
          Для такой важной поездки киновия аввы Сериды выделяет нашей лечебнице самую большую и крепкую повозку с двумя хорошими лошадьми, запряженными с двух сторон от одного дышла. Обычно складские братья всю её доверху загружают каким-нибудь рукоделием обители, которое там, на площади Агора, братья наши продают одному из купцов, любящих иноков.
          Из-за того, что в приёмном отделении нашей лечебницы, в службе «Оказания скорой помощи и доставки больных», служит только один брат-ездовой Авундий, то авва Дорофей его всегда посылает в эту поездку. И поскольку там, на площади Агора, непременно нужен кто-то, кто разбирался бы в снадобьях, то вторым посланником обычно бывает аптекарь.
          А в этом году авва Дорофей вдруг вызвал меня к себе и сказал:
          – Лекарь Руфим, я хочу послать тебя нынче с братом Авундием в Антиохию, в службу!… Когда нынче утром я думал, кого же послать в Антиохию, то ко мне сам пришёл наш хирург Георгий и сказал: «Отче, как было бы хорошо для нового отделения травм купить ящик-складень военного хирурга! Все инструменты в нём разложены по местам и закреплены удобно зажимами. Такой складень и для операционной комнаты хорош, и особенно при всяких врачебных выездах. Весьма хорошо хирургический инструмент делают династийные кузнецы Антиохии. Из-под их молотов выходят очень удобные ланцеты, ножнички и пинцеты. Хирургический инструмент, уложенный в складень, стоит не менее двух намисм. Такой набор можно купить только в Антиохии, в аптеке «Заморские снадобья». И у них там таких складней даже выбор есть…»
          А вот сейчас, у входа в лечебницу, меня встретил паломник, получивший у нас лечение, и который, как видел я сам, в твой кабинет хаживал. Он подал мне именно две золотые намисмы и сказал: «Во Славу Божию!» – и ушёл. И посему это тебе, лекарь Руфим, следует ехать в Антиохию, чтобы купить там и снадобья – всё по списку, и самому выбрать для отделения своего новый хирургический инструмент!
          Брат Авундий жил ранее в окрестностях Антиохии. Он всё там знает и всё покажет. И вот ещё что, может быть, тоже было сказано неспроста. Лекарь Георгий упомянул, что он прежде видел в «Заморских снадобьях» тома «Синопсиса». И потому ты там спроси, есть ли у них сейчас готовый Орибасий, и сколько один том его стоит?
          Выезжать в мир из обители я не люблю. Однако всякое слово святого старца должно быть исполнено непременно. И ещё я обрадовался тогда и приобретению для моего нового отделения хирургического инструмента, и тому, что смогу его выбрать сам.
          Этой зимою келарь нашей обители, поскользнулся, как говорится, на ровном месте и сломал себе указательный палец. Потом уже один складской брат, пришедший ко мне со ссадиной, на вопрос мой про келаря отчего-то хмыкнул и произнёс: «У нас всё тут не просто так…» Сейчас тот палец у нашего келаря уже не болит, вот только не гнётся почти, да и кривым стал. Но он и такому исходу рад. Не иначе как в благодарность за моё лечение он велел загрузить нашу повозку самым лучшим монастырским товаром – смолёными корабельными верёвками. Эти верёвки иноки наши вьют из волокон пальмовых листьев в низеньких длинных мастерских. И ещё те братья складские обвязали сверху повозку нашу парусиною.
          Когда только всё было готово в дорогу, мы с братом Авундием надели хорошие сандалии и поверх своей серой иноческой одежды более светлые плащи. Проехав на повозке под надвратной башнею нашей обители, остановились у больничной комнаты аввы Дорофея. И так как серая зимняя штора была наполовину отдёрнута, мы увидели, что его там нет. Я уже слез с повозки и пошёл к приёмному отделению больницы старца искать. Но когда оглянулся, то увидел, что он сам к нам идёт от монастырских врат.
          Авва Дорофей благословил нас, широко перекрестил повозку и, с любовью посмотрев на меня, сказал:
          – Твой вопрос, брат Руфим, – где и как жил Досифей до поступления в нашу обитель – я сейчас задал Иоанну-пророку. И он, в обычной своей манере, мне сказал: «В предместье Антиохии – в Дафни, под горою Кораз, есть платан, имеющий три ствола. Пусть лекарь Руфим спросит у тех, кто там будет: «Здесь ли прежде жил наш брат Досифей?» Вот и всё. Ничего он более мне не сказал. И вот с тем, братья, вы отправляйтесь в путь. С Богом!
          Ох, и какую же радость испытал я тогда! Ведь если такое сказал сам авва Иоанн, то там, под платаном, имеющим три ствола, мы непременно узнаем о брате Досифее всё! И вот то первое, что мне о нём стало известно наверняка: «До поступления в нашу обитель Досифей жил в Антиохии!»
          Весь путь по самому хорошему тракту до Антиохии занял у нас четыре дня. Как и все иноки, находящиеся в дороге, мы с братом Авундием ехали молча, охраняя и услаждая себя молитвою. На заходе солнца, или уж затемно, мы заезжали на какой-нибудь известный ему недорогой постоялый двор и проводили там ночь. А вот в селении Тарси, что стоит в виду Антиохии, вышла у нас задержка. Когда мы проезжали через самый центр его, то брат Авундий повернулся ко мне и сказал:
          – Хлебцы, брат-лекарь, мы купили. А вот тут мы можем отведать, весьма недорого, вкусной печёной рыбки! Может быть, ради рыбки мы тут остановимся?
          Я кивнул ему, и брат-извозчик остановил нашу повозку подле торговых рядов и в гущу людей ушёл…
          Как потом мне сказал брат Авундий, там, на рынке, его окликнул один знакомый по прежней жизни. При разговоре брат-ездовой указал на нашу повозку и сказал ему:
          – Сейчас мы едем в Антиохию за снадобьями с лекарем-костоправом…
          Когда тот услышал это, то сразу же бросился ко мне и, упав на колени, громким голосом произнёс:
          – Господин лекарь, мой брат три дня как с кровли упал! И всё это время он мучается. И всё-то он стонет и даже кричит… Господин, спаси ты нас, Хриересьста ради!
          И многие из бывших на рынке на меня устремили взоры…
           «Ну чем могу помочь я такому тяжелому больному, когда не имею ни лекарственных средств, ни хирургических инструментов?!» – подумалось мне тогда. У меня была при себе одна только лекарская печать. Однако же, тот, кто дал клятву Гиппократа, всё равно всё возможное сделать должен… Потому я просто спустился тогда на землю и пошёл с тем человеком. Между тем я решил: «Да, конечно же, я осмотрю того больного и, должно быть, велю отвезти его в Антиохийскую больницу, которая ныне стала муниципальной».
          Тот торговец провёл меня по довольно широкой улице, огороженной высокими каменными заборами, и мы вошли через открывшуюся перед нами узкую калитку в двухэтажный дом, где также кто-то открывал перед нами двери. В одной из комнат его мне показали стонавшего на постели мужа. Я велел снять с него тунику и тотчас нашёл, что его плечевая кость зафиксирована сзади от суставной ямки. Из того я понял, что у него «задний вывих».
          У нас больнице при таком диагнозе назначается вытягивание с применением обезболивания, обмоткой больного простынями и привлечением двух крепких медицинских братьев. Как ассистент я в таком вытягивании участие принимал. Но без обезболивающего пития больной медленного вытягивания может не выдержать. Однако же, кости эти нужно вправить сейчас. Если их оставить вот так, то по прошествии ещё нескольких дней их никто уже не сможет на место вставить…
          Когда я начал весьма осторожно надавливать кончиками пальцев на все кости, находящиеся возле повреждённого плеча, то больной стал стонать громче, но при этом ни разу не вскрикнул. Из того я понял, что все кости его целы.
          Хорошо бы вправить кости ему по-солдатски… Лекарь Георгий, ранее служивший в кавалерии, мне говаривал, что там травмы такие – при падении воина с коня на вытянутую руку – случаются часто. Делать вытягивание он там не мог, и под руководством одного весьма опытного врача он научился вправлять их одним точно выверенным рывком. А когда к нам в больницу, специально к Георгию, привезли упавшего с коня офицера с просьбой оказать ему быструю помощь, то он тут же у больницы, на глазах моих, это и сделал… А мне он потом сказал: «Опасное это дело, Руфим. Однако же, когда деваться некуда и секрет ты знаешь, то и рискнуть не грех».
          Вот если мне не рисковать и направить этого страдальца в Антиохийскую больницу, то там его, из-за многих ещё более неотложных больных, в очередь на вытягивание поставят. Когда же очерёдность та до него дойдёт, то, пожалуй, и поздно будет… Ну, а что же мне Георгий про секрет свой сказал? Да вот же, вспомнил! Всё тут просто… А что, может, мне и попробовать?!
          И тут же очень холодно и расчётливо я стал проигрывать в уме всю предстоящую операцию. Видя перед собою всю анатомию, я точно определил нужное направление с разворотом и силу рывка. Встав поудобнее, я обратился за благословлением ко Господу и за Его помощью! И, помедлив ещё немного, именно так, как надо, – дернул… К облегчению моему, в плече у больного при этом кости щёлкнули, и мышца дала судорожный ответ. Сам больной в это время самым истошным образом возопил, потом завыл, но быстро и успокоился…
          Осмотрев плечевой сустав вблизи, я убедился, что там всё в порядке. И тогда, на беспечный манер лекаря Георгия, я произнёс:
          – Плечо твоё, друг мой, теперь заживёт. Лежи тут, пока сила к тебе сама не вернётся и покуда лежать не надоест…
          Все люди, оказавшиеся передо мною, сразу же расступились, и я из тех комнат вышел. Наша повозка уже стояла подле того дома. Я поднялся на облучок, и брат-ездовой, ошалело глядевший на меня, уже подёрнул поводья – и их тут же и натянул… Ведь перед нами стояли люди. Иные даже опускались на колени и тянули руки ко мне. Я услышал их голоса:
          – Господин больничный лекарь, не оставь нас!… Сжалься над нами!… Христа ради, назначь мне лечение!…
          Ну, разве мог я оставить их всех? И едва я спустился на землю, как ко мне подошёл человек, одетый в длинную серую хламиду, и сказал:
          – Господин лекарь, я Леон, содержатель здешней гостиницы. На моё попечение оставлены два недужных постояльца. Изволь назначить им лечение, Я хорошо тебе заплачу!
           – Хорошо, я осмотрю их, – сказал я и последовал за ним. Все бывшие там люди пошли вослед за нами.
И вскоре тот Леон уже провёл меня в довольно просторный гостиный двор. Большая часть места на нём была заставлена самыми разными повозками, как порожними, так и гружёными. Встретивший нас привратник сразу пошёл вперёд, к двухэтажной каменной гостинице, и услужливо открыл перед нами дверь. В одной из комнат Леон указал мне на двух лежащих на постелях больных.
          Вначале я стал задавать одному из них обычные вопросы об его самочувствии и об истории болезни. Потом я попросил его показать язык, посмотрел на глаза, приподнял веки, стал делать нажимы в нужных местах тела. Сопоставив всё сказанное больным с результатами осмотра, я смог уверенно назвать вслух причины его болезни. Потом я то же самое сделал и со вторым больным, и назвал причины и его болезни.
          Потом Леон подал мне дощечку, на которой лежали два кусочка папируса, чернильница и перо, а также серый мешочек с деньгами. На каждом папирусе я написал на латыни имя больного, его возраст, диагноз и список из пяти полезных лекарств, от самого важного к наименее важному, и поставил оттиск своей лекарской печати. Такие писания могут понять одни только лекари и аптекари.
          Затем я вернул в руки гостиннику дощечку с рецептами и чернильницей и, указав рукою на мешочек, сказал:
          – А вот денег за свой труд я не возьму…
          Тогда хозяин гостиницы в сокрушении произнёс:
          – Услуги лекаря стоят дорого. Христа ради, господин больничный лекарь, не оставь меня, таким должником! Поживи у меня хотя бы с недельку тогда бесплатно…
          И когда я размышлял над тем, чтобы ему ответить, ко мне подошёл брат Авундий и сказал:
          – Брат-лекарь. Тут у дверей, у гостиницы, собралось много народу, но сюда их привратник не пускает. Все те люди меня вопрошают: «Будет тут, в гостинице, господин лекарь делать приём?»
          Тогда я поднял глаза на гостинника. На это он довольно улыбнулся мне, указал к выходу и предложил следовать за ним. Во дворе там действительно толпились люди обоего пола, иные жены – с младенчиками. И все с надеждою стали смотреть на меня. Леон же повёл меня дальше и привёл в небольшую комнату с отдельным входом, что была при конюшне. Там у входа лежали гладкие брёвна платанов. На них, как на лавки, расселись больные, и там я устроил тот самый большой приём.
           «Да как же мне можно столько больных принять?» – тогда подумалось мне. И вот, я стал запускать к себе по нескольку человек сразу. И пока один из них собирался с мыслями, второй говорил про свои болезни, а третьего я осматривал. В тех случаях, когда причины болезней мне были ясны, я сразу же выписывал и лечение. Однако было там и такое, что меня ввергало в совершенный тупик. Таким больным я говорил:
          – Медицинская наука, мой дорогой, столь велика, что её всю в себя не может вместить ни один лекарь. Вот и я не всего ещё Орибасия прочитал… Каждый лекарь наилучшим образом знает один свой медицинский раздел, ну и всё, конечно же, понемногу. В Антиохийской больнице или у нас, в киновии аввы Сериды, точно есть такой лекарь, что знает твою болезнь. Вот он и назначит тебе лечение. Но, если ты хочешь, я могу тебе написать недорогие лекарства, которые полезны всем…»
          Уже за полночь я увидел, что за дверью моей так и остались сидеть в темноте, на одном бревне, пять страдальцев, которым не удалось мне ничем помочь. Тогда подойдя, я преподал им в манере аввы Дорофея духовное поучение:
          – Господь Бог Благословляет лекарей лечить по-человечески больных, потому что Он не желает, чтобы люди страдали. Если мы помогаем себе молитвою через Бога, то и земные врачи нам помогут. Но человеческие души медицинская помощь не спасает. Без страданий, перенесённых в земной жизни, никому нельзя войти в Царство Небесное. Когда мы несём благодушно свои болезни и даже благодарим за них Бога, то бренное наше тело, со всеми его болячками, становится храмом Святого Духа, живущего в нас. В самом крестном несении болезней сокрыто возрастание нашей духовной силы… Не страшитесь одра смертного. Всем людям, как когда-то Адаму и Еве, непременно предстоит умереть, чтобы все души наши очистить, и мы смогли обрести там, у Бога, лучшую, чем на Земле, долю…
          Поскольку мы, лекари, служащие в больницах святых, подражаем врачам-бессребреникам, то никто из нас от больных за свой труд платы не берёт. Но как потом оказалось, все пациенты мои, выходя от меня, шли прямо к брату Авундию, который пропускал всех в дверь по одному. Поначалу он тоже ни от кого денег не брал. Но вот потом один из болящих изловчился вложить ему в руку медь и сказал:
          – Вот тебе, ездовой, немного денег, чтобы с господином лекарем вам в дороге не голодать! Не оставь меня должником, Христа ради!
          Ну разве мог брат Авундий что-то не сделать, когда его просят Христа ради. Вот он и положил деньги те в свой карман. Но все другие бывшие там болящие это слышали, и, выходя, стали просить взять и их деньги «Христа ради». Когда же больные все кончились, и брат Авундий вошёл ко мне сам, то его карманы уже оттопыривались из-за денег. Но зато уж потом на деньги эти на всех постоялых дворах он лошадок своих хорошо овсом кормил…
          Однако мы сами эту ночь ели только свои хлебцы с колодезною водою. А вот той вкусной и недорогой печёной рыбки, которая торгуется в селении Тарси, мы так и не попробовали…
          Поскольку нам с братом Авундием не терпелось поскорее хоть что-то узнать об иноке Досифее, то, как только начало рассветать, мы, подпрыгивая на ухабах, выехали на Антиохийский тракт. И впереди, в синеватой дымке, мы уже видели двуглавую гору Кораз. В тот ранний час на большой дороге других повозок, верховых и пеших путников было мало.
          Вскоре справа к Антиохийскому тракту подошла подёрнутая белёсым туманом тёмно-зелёная стена дерев. Тогда брат Авундий сказал мне:
           – Вот полюбуйся, брат-лекарь… Это и есть всем известная в ойкумене роща Дафни… На всей Земле есть три рода святых мест. Это – церковь, кладбище и лес.
          Несмотря на столь ранний час, всю её уже оглашали райские трели птиц. Выше всего в том царстве лесном возносились ветви ярко-зелёных великанов – платанов, которые имели на своей светло-зеленой гладкой коре причудливые рисунки. Вторым ярусом в этой роще стояли пирамидальные тёмно-зелёные игольчатые кипарисы, и местами – также пирамидальные, только более светлые лавры с густою листвой. Ещё ниже кудрявились смоковницы и другие неизвестные дерева.
          Когда же впереди на дороге мы увидели широкий и очень крепкий каменный мост, построенный через многоводный ручей Дафни, то из рощи выпорхнула стайка непрестанно щебечущих серых пичуг. Пролетев очень низко над нами и сделав вокруг нас ещё и круг, они унеслись обратно в рощу.
          – А ведь это хороший знак, брат-лекарь! – сказал на то брат Авундий и добавил: – Мы сейчас с тобою проехали мимо отвилка, ведущего прямо к Некрополю Мнемозины, сокрытому в роще Дафни. На том кладбище упокоились до второго пришествия Иисуса Христа весьма многие знаменитые и знатные жители Антиохии. На нём есть и весьма необычные, совсем тёмные от времени надгробия времён Антиоха Великого, и уже потемневшие мраморные скульптуры эллинов, и совсем свежие беломраморные кресты христиан. На всех тех надгробьях, и на самых старых, и на новых, выбиты какие-то мудрые изречения.
          Некрополь Мнемозины – это одно из самых старых и самых дорогих кладбищ во всей ойкумене. Но вот первенство в этом деле принадлежит Еврейскому кладбищу, находящемуся на Елеонской горе, или на Масличной горе, как её ещё называют. Только там упокоить тело своё стоит ещё дороже. А такие большие цены там оттого, что пророк Захария изрёк: «В конце дней Мессия взойдёт на Масличную гору, и оттуда, по звуку трубы Иезекииля, начнется воскресение мёртвых». И однажды Иисус Христос там уже был. По завершении Тайной Вечери Он со своими учениками направился в Гефсиманский сад, находящийся на той самой Масличной горе… Хотя и здесь, в Некрополе Мнемозины, в последнем уголке земного рая, купить себе место для вечного отдыха мало кто может…
          Едва мы переехали через мост, как сразу же оказались в южном пригороде Антиохии, также носящем название Дафни. Во всём этом предместье правее Антиохийского тракта всюду стояли двухэтажные белокаменные виллы, утопающие в зелени цветущих уже смоковниц, окруженные довольно высокими серыми каменными оградами, обильно увитыми зелёным плющом. Там брат Авундий указал мне рукою на невозможно большое сооружение – каменный акведук, шагающий на своих огромных ногах-арках от южного склона горы Кораз на север – к центру Антиохии. И тогда он мне сказал:
          – Там, у западного края рощи Дафни, из расщелин горы Кораз, или, как ещё её тут называют, горы Сильфий, выбегает так много чистой воды, что её хватает на всю Антиохию…
          Когда мы поднялись по дороге на взгорок, то увидели, что во всём том предместье высится над другими деревами только один великий платан, который имеет к тому же и три ствола. Он был тогда впереди от нас, слева от дороги. Самая ближняя к нему господская вилла, правее дороги, была особенно хороша.
          Под тем самым платаном брат Авундий и остановился. Никаких людей там рядом не было. Мы с братом-извозчиком спустились с повозки. Он стал поглаживать лошадок рукою и осматривать их подпругу. Ну, а я ходил там же, глядя на это великое дерево, должно быть, уже простоявшее здесь много веков. Его гладкая зеленовато-серая кора до высоты двух десятков стоп имела ранения, отчасти уже заросшие…
          Вдруг ближайшие от нас дубовые ворота с легким шелестом отворились, и из них выехали два статных всадника на рыже-гнедых конях, облачённые в лёгкие серебристые доспехи. Первый из них был на вид лет пятидесяти, но казался весьма крепким. Второй был молод, плечист и с лица похож на первого. Кони же этих господ, несомненно, принадлежали к той самой прекрасной каппадокийской породе, что любят бить копытами по земле. Когда те всадники приблизились к нам, я уважительно поклонился им, как знатным людям, и довольно громко для утренней тишины произнёс:
          – Господа, явите милость! Скажите, здесь ли прежде жил наш брат Досифей?
          Оба всадника тотчас же натянули поводья, и их кони встали. При этом оба они посмотрели на нас, как бы не веря своим глазам. И тогда тот, что был старше, бесстрастно произнёс:
          – Кто вы, путники? И что привело вас в Антиохию?
          – Мы служители больницы святых, открытой при киновии аввы Сериды. Я – лекарь Руфим, а это наша «скорая помощь» – инок Авундий, – сказал я ему. – Нынче авва Дорофей, управитель больницы, послал нас в Антиохию, в службу. Мы везём на площадь Агора рукоделие нашей обители, чтобы обменять его на снадобья. Мы с иноком Досифеем были дружны, и я даже жил с ним в одной келье. И вот брат Авундий знал его тоже.
          Тогда тот зрелый муж ещё раз взглянул на меня и вполне радушно произнёс:
          – Ну, раз так… Я – дядя Досифея, воевода Никандрос! Рядом – мой сын Татион – двоюродный брат и друг детства нашего Досифея… Как раз сегодня Досифею исполнилось бы ровно двадцать пять лет. Потому я ныне, в пору четвёртой дневной стражи (после 15-00), назначил в атриуме приём, посвящённый памяти Досифея. На него придут те из представителей великого рода Фока, кто хорошо знали и любили его. В последнем письме своём Досифей указал имена Дорофей и Руфим. Посему, отцы, я приглашаю вас на эту встречу как представителей от киновии аввы Серида. Я тоже о многом хотел бы вас расспросить… И ещё, отцы, я предлагаю вам ночлег в своей усадьбе. Что вы на это скажете?
          Я же ещё раз поклонился ему, как старшему, и сказал:
          – С благодарностью принимаем твоё приглашение, господин. Мы надеемся в твоём атриуме узнать многое для себя. В нашей в обители никто и ничего не знает о Досифее. А поскольку твой племянник, господин, достиг высокой степени совершенства, то многие иноки из братии и паломники вопрошают меня о нём.
          – Хорошо, – кивнул головой воевода и, глядя пристально на меня, спросил: – А как стало известно тебе, Руфим, про нынешний мой приём?
          – О твоём приёме, мой господин, я узнал только сейчас, от тебя самого, – ответил я ему. – Однако же перед самою нашей поездкой авва Дорофей спустился в пещеру к своему учителю – Иоанну-пророку, и тот сказал такие слова: «В предместье Антиохии – Дафни, под горою Кораз, есть платан, имеющий три ствола. Пусть лекарь Руфим спросит у тех, кто будет там: «Здесь ли прежде жил наш брат Досифей?» Вот так, мой господин, я тебя и спросил…
          – Ну, хорошо… Следуйте за мною! – сказал тогда воевода и почти на месте развернул коня своего.
          Те ворота, из которых эти конники выехали, были всё ещё приоткрыты. В них стоял внимательно наблюдавший за нами сурового вида чернобородый привратник, державший руку на мече. Подъехав к нему, воевода Никандрос произнёс:
          – Севастьян, эти иноки – наши гости! Вели их устроить в гостевом доме.
          – Будет исполнено, мой господин, – склонив по-армейски голову пред ним, сказал привратник.
          И уже направив коня к городу, господин Никандрос нам сказал:
          – Мы сегодня вернемся рано. Вас, отцы, ждёт сейчас заслуженный отдых, и вы вольны гулять по усадьбе. Но если вы пойдёте в Антиохию, то вернитесь до труб четвёртой дневной стражи (в 15-00), и за вами зайдёт мой человек!
          Потом воевода Никандрос и его сын Татион, поблескивая в утренних лучах серебристыми доспехами, тронулись в сторону города и вскоре неслись уже по дороге вскачь. А перед нами с Авундием ставший вдруг улыбчивым Севастьян широко открыл ворота, и мы проехали в усадьбу.
          Весь тот обширный двор занимала довольно высокая смоковничная роща со стволами, покрытыми светло-серой гладкой корой. Развесистые ветви этих дерев с их густой широколапчатой листвой почти сплошь были усыпаны красновато-белыми бутонами. Смоковница, или как её ещё называют – инжир, всегда даёт ласкающую прохладу, а её цветы источают очень приятный тонкий аромат. На небольшом возвышении посреди этого весеннего сада стоял довольно большой беломраморный двухэтажный дом. Он имел длинное двухступенчатое крыльцо, такой же обширный римский портик и пять круглых колонн. По обе стороны от парадного входа росли две развесистые оливы.
          Одна из дорожек вела от ворот прямо к парадному крыльцу господского дома, а вторая уходила влево – вглубь усадьбы. Обе эти дорожки были посыпаны пёстрой речной галькой, которая шуршала под копытами наших лошадей и под колёсами повозки. Там мы остановились.
          Но скоро уже из сада к нам прибежал мальчишка лет десяти. Он был одет в короткую тёмно-зелёную тунику и надетую набекрень тёмную шапку с бело-серым пером. Сняв её и торопливо нам поклонившись, он весьма добродушно сказал:
          – Я Дионисий – один из слуг этого дома. Мне, господа, поручили вам помогать! Вы правьте лошадок ваших прямо за мною. А я покажу вам вашу комнату в гостевом доме, конный двор и стойла. А когда устроите лошадок, провожу вас, благочестивые отцы, в нашу столовую под шатром, откушать с дороги!
          Мальчишка Дионисий повёл нас по левой дорожке. С повозки мы видели тропинки среди смоковниц, посыпанные более мелкой, чем дорожки, галькой. Вдоль них, на светлых местах, были посажены высокие кусты роз с алыми и белыми бутонами. В глубине же смоковничного сада были видны три белоколонные греческие беседки.
          Скоро Дионисий нас привёл к двухэтажному серому дому, сложенному из больших диких камней, который был встроен, как башня, во внешнюю стену. Мы вошли вслед за ним в комнату, имеющую два узких высоких окна. Подле окон там стоял дубовый с резными ножками стол. На нём – высокий медный светильник. Возле стола находились две лавочки с мягкой зеленой обивкой, вдоль стен с двух сторон – два дубовых лежака с резными ножками, на них – коричневые подушки и одеяла.
          Конный двор оказался чуть далее по дороге. Пока мы с братом-извозчиком распрягли наших коней, к нам подошёл хозяйский конюх. Он сам отвёл их в чистые стойла и насыпал им в ясли по ведру овса.
          Затем Дионисий нас привёл к длинному столу, стоящему под светло-серой парусиной, растянутой на верёвках. Когда мы там мы уселись, полноватая кухарка, улыбаясь и с любопытством поглядывая на нас, поставила перед каждым по большой глиняной миске. В тех мисках было бобовое варево, приправленное оливковым маслом, и по большому куску запечённой речной рыбы. Поднявшись, я нашу пищу благословил, и мы её отведали. Как и обещал Дионисий, еда была очень вкусной. Потом кухарка принесла нам в двух больших глиняных чашах ароматный травный настой и поставила перед каждым в низеньких плошках по две зарумяненные хлебные лепёшки, покрытые пластинками желтого сыра.
          Когда та кухарка присела рядом, то я, попивая из чашки настой, у неё спросил:
          – Матушка, вот мы приехали из палестинской глуши и ничего тут не знаем. Будь добра, расскажи нам что-нибудь о господине вашем Никандросе.
          Она же добродушно улыбнулась и негромко произнесла:
          – Знаю я, откуда вы приехали… Господин Никандрос принадлежит знатному роду, и ещё военное звание воеводы имеет. Такой чин высокий его ко многому обязывает. Воевода должен иметь лучший дом, вышколенных слуг и проводить у себя в усадьбе самые отменные праздничные гуляния. Своим сыновьям он должен дать немалые свадебные взносы, а дочерям приданое – всем на зависть. Доход-то у хозяина нашего хороший, но уж больно широко он живёт. Вот потому расходов всегда у него более, чем доходов. А он ещё и щедрую душу имеет. Оттого тут у него бедной родни – полон двор. И он их всех у меня на довольствие поставил…
          – Спасибо тебе, матушка, за отменное угощение, – от души сказал ей я тогда и спросил: – А ещё, сделай милость, расскажи нам что-нибудь о Досифее. Как он тут в прежние годы-то жил?
          – А что тут рассказать-то, милый ты мой? – с лёгкой печалью в голосе сказала она. – Досифей жил тут как сын богатого вельможи и потому был сущим неженкой. Никто его, кроме господина нашего, здесь не сторожил, и никаких указаний ему не давал. А поскольку воевода наш всё время на службе был, то племянник его делал, что хотел. Обучался Досифей вместе с сыном и двумя дочерьми господина Никандроса вот тут – в атриуме хозяйского дома. Как я помню, господа тогда говорили: «Досифей хоть и младший, но от старших не отстаёт, и по всем предметам весьма успешен».
          Последние годы до путешествия своего наш Досифей целыми днями в муниципальной библиотеке пропадал, и никуда в Антиохии более не ходил. Ещё любил он с соседскими господскими детьми бегать по роще Дафни. Там они ходили в некрополь Мнемозины, чтобы читать надписи на надгробиях риторов и философов. А ещё бегали на берег Оронта, смотреть на плывущие с Великого моря корабли.
          – Матушка, а как здесь служивые люди-то поживают… Довольны ли они жизнью своей? – спросил я её потом.
          – А как же, милый ты мой! Ещё бы да недовольны… – со всею важностью сказала она. – Все наши люди своими местами дорожат, и все назначения свои самым отменным образом исполняют. Есть у нас пять воинов-ветеранов. Все они днём и ночью за всем тут глядят и вдоль ограды дозором ходят. Одни из людей приставлены к господскому дому, иные – ведают урожаем и всеми делами с колонами (арендаторы земли), кто торгует в хозяйских лавках, кто трудится в мастерских. А вот я сюда, на самое важное место поставлена, и за это все меня привечают. Воевода наш с сыном многое время на службе проводят, возвращаются затемно, да и то не каждый день.
          А госпожу нашей, Арету, каждый день её подруженьки навещают, что также замужем за военными. Иные на паланкинах к нам приезжают, потому что те имеют «пуховый ход». Вон там в беседках – все они украшения примеряют, а то смеются и шепчутся о секретах. А вот сестра господина нашего – Коломира, сестра госпожи – Мелания, да ещё и молодая Анастасия, имеют степенный нрав.
          Для всех знатных жен наших даже самая малая некрасивость – это трагедия. Оттого все подруги госпожи Ареты приносят сюда со слугами преогромные медицинские трактаты, где написаны рецепты омоложения. Но вот книги-то эти так просто не прочитать. Они ведь заморские! А там, за Великим морем, люди живут с причудами. Говорят-то они, как сказывают, по-человечьи, а самое важное записывают на птичьей латыни. Но знатные жены наши весьма образованы, и они все понемногу язык тот знают. Они и в беседках, и в атриуме над книгами теми хлопочут и составляют с них греческий текст. А потом госпожа Арета, со всеми подругами своими, а то и с их дочками, тут на кухне бальзамы варят. И мне они своё чудодейственное питие и мазей дают…
4. Антиохия-на-Оронте
          До приёма в атриуме, посвящённого памяти Досифея, было ещё полдня. Чем же мне было можно занять себя на усадьбе господина Никандроса? Да, тут можно и просто лежать в доме на хорошей постели или гулять по весеннему смоковничному саду, утопающему в цвету. Но не столько же времени… Ещё мы могли поехать с нашими верёвками на площадь Агора. Однако найти там для них хорошего покупателя, а потом всё купить по списку – мы явно не успевали… Тогда мне вспомнилось и о втором, весьма приятном поручении аввы Дорофея – избрать и купить самому хирургический инструмент в складне для моего нового отделения. Тогда я сказал Авундию, лежащему на второй постели:
          – Брат-ездовой, а не сходить ли нам сейчас в аптеку «Заморские снадобья»? Там есть у меня дело.
          – Да помню я про дело твоё, брат-лекарь, – весьма живо откликнулся тот и, сев на постели, добавил: – Аптека «Заморские снадобья» находится на середине улицы Главной. Отсюда, из Дафни, да по прямой, – мы до неё и за час дойдём…
          – Ну, раз так, тогда в путь! – сказал я ему.
          Надев дорожные плащи и сандалии и притворив за собою дверь, мы направились по конной дорожке к выходу из усадьбы. Стоявший у ворот чернобородый ветеран несколько нарочито поклонился нам и отомкнул перед нами врата.
          На большом тракте в тот час почти все верховые на конях, осликах и на верблюдах, а также конные и воловьи повозки с грузами двигались с разной скоростью в сторону Антиохии. Пешие путники шли туда же редкою чередой по правой её обочине.
          Когда мы зашагали с Авундием в общем потоке том, я сказал ему:
          – Брат, расскажи мне про сей город – Антиохию.
          – Ну что же, расскажу, брат, – подумав немного, ответил он и поведал следующее: – Учёные мужи всей ойкумены цитируют великого ритора Ливания, сказавшего вот так: «Антиохия – это венец Востока! Пришедший сюда забывает свой город, а ушедший отсюда этот город забыть не может!» Ныне само слово Антиохия стало символом огромности, необычайного богатства и удивительной красоты! Само слово «Антиохия» для всех восточных ромеев звучит столь сладостно, что уже восьми городам в нашей Империи было дано такое же название! Для того, чтобы каждый путник точно знал, в какую сторону ему надо ехать, – к каждому слову «Антиохия» было сделано какое-то добавление. И вот теперь этот наипервейший город называется Антиохия-на-Оронте.
          Сейчас Антиохия-на-Оронте является центром огромной провинции Сирия и всего диоцеза Восток. Процветанием своим она обязана, главным образом, своему счастливому местоположению. Ведь стоит она не просто у Шелкового пути, но и у его перекрестка с Дорогой Царской и с Дорогой Специй! Великое море отсюда тоже недалеко – всего в четырёх лигах пути (в 18-20 км) по судоходной реке Оронт. Купцы сюда везут товары западные и отсюда увозят товары восточные. В Антиохии все корабли швартуются у причалов, стоящих у торговой площади Агора. С Великого моря до города, по довольно быстрой реке Оронт, все корабли поднимаются в дневное время, когда им в паруса дуют бризы. А вот обратно они идут уже на исходе дня, когда бризы ослабевают, и им возможно плыть вниз, к морю, по течению реки.
          Из-за бризов, дующих всю жаркую пору с моря, Антиохия-на-Оронте славится своим мягким климатом. Любой корабельщик здесь тебе подтвердит, что ещё приятнее жить можно только лишь в Триполитании (в Ливии), да в стоящем от неё к западу Карфагене.
          А самое удивительное богатство Антиохии – это её земли, расположенные в обширной долине реки Оронт. По обоим берегам Оронта наши механики построили великое множество гигантских вращающихся колес-норий, которые без устали черпают своими большими ковшами воду и переносят в оросительные каналы. Благодаря сему местные колоны с этих плодородных земель собирают по три богатых урожая в год.
          Самым интересным для путешественников местом в Антиохии является Царский остров. На нём, за массивной зубчатой стеною, они могут увидеть руины дворца Царя Азии – Антиоха Великого. Сохранившиеся стены этого дворца удивляют всех людей необычной восточной резьбой и своими скульптурами. Этот дворец сокрушили не годы и не люди, а подземные удары, которые бывают в этих местах очень сильны. Не так давно рядом с дворцом Царя Азии была построена белая резиденция наместника Императора Восточно-римской Империи, имеющая необычайно длинную колоннаду. А напротив неё на дворцовой площади стоит изумительная четырёхпутная триумфальная арка, построенная из почти черного камня. Вся она, как и дворец Антиоха Великого, богато украшена восточным узором и самыми прекрасными барельефами пеших и конных воинов, с выступающими во все стороны прямо из камня остриями мечей и копий.
          Ещё на Царском острове стоят самые прекрасные дома отцов города (высших муниципальных чиновников), городской цирк и знаменитый Олимпийский стадион. На том стадионе проводятся спортивные игры, весьма похожие на те, что ранее были в Греции. Но если в Греции на соревнования выходили только обнаженные мужчины, и потому женщин на трибуны не пускали, то в Антиохии всё устроено по-другому. У нас все атлеты выходят на состязания в лёгких светлых одеждах, и к тому же они проводятся отдельно для мужчин и отдельно для женщин. На головы всех победителей наших олимпиад спортивные судьи возлагают лавровые венки и вручают им белые кожаные мешочки с разным числом золотых намисм. Имена победителей олимпиад во всех видах спорта выбиваются на мраморных стелах. А самым выдающимся атлетам в ограде стадиона ставятся статуи.
          Царский остров соединён с огромной левобережной Антиохией пятью каменными мостами. Вся эта часть города находится между восточным берегом реки Оронт и горою Кораз и также окружена – даже по горе – массивною зубчатою стеною. Большинство домов в этом городе имеют два или три этажа, и почти все они покрыты красноватою черепицей. Все улицы в нём проложены по квадратной сетке, и большинство – узкие. Самая престижная улица города – Апамея, имеющая длину двенадцать стадий (2 км). Вся она вымощена беломраморными плитами, и так широка, что на ней могут везде разъехаться две повозки. На Апамее стоят беломраморные дома самых знатных граждан, которые порою занимают целые кварталы. Именно там находятся большие и очень красивые здания Антиохийского образовательного центра. Улица Главная считается второй по престижности в Антиохии и мало чем отличается от Апамеи. Она имеет в длину двадцать четыре стадии (4 км). Прямо у подножия горы Кораз возвышается огромный антиохийский ипподром. Южнее его высятся серые здания терм, а к северу, на возвышении, белеет амфитеатр театра, отделанный резным камнем.
          Муниципальные службы в Антиохии работают самым отменным образом. По тому акведуку, что нынче утром я тебе показал, одна из них поставляет в город чистую воду. От него эта вода идёт во все стороны по каменным желобам и по глиняным трубам попадает почти во все дома города. Вторая муниципальная служба следит за исправностью работы больших глиняных труб и подземных тоннелей, обложенных камнем, устроенных для отвода из города сточных вод. Третья – наводит на всех улицах Антиохии идеальную чистоту и всё время в нём что-то благоустраивает. А вот четвёртая служба – весьма необычна. Каждую ночь она, как в Риме и в Новом Риме, зажигает на Царском острове и также на улицах Апамея и Главная масляные фонари. Их тончайшие стенки вытачиваются из воловьих рогов.
          Антиохия-на-Оронте имеет много храмов изумительной красоты. Самый прекрасный из них – восьмиугольная Великая церковь, заложенная ещё Императором Константином Великим. Антиохийский образовательный центр имеет такой прекрасный профессорский состав, что на их идеи и труды ссылается вся просвещённая ойкумена. А ещё Антиохия гордится своей библиотекой, где есть все тома «Врачебного руководства» Орибасия из Пергама.
          Однако же, невзирая на обилие таких духовных светочей и сокровищ красоты и знания, большинство антиохийцев для отдыха своего избирают такие «невинные развлечения», как выпивка, разврат и мордобой. Ещё Императором Флавием Клавдием Юлианом было отмечено: «В Антиохии плясунов, флейтистов и актёров куда больше, чем граждан, а праздников – ничуть не меньше, чем в роще (Дафни) дерев». И здесь, в Антиохии, случаются самые жестокие в Империи стычки между партиями ипподрома.
          После того, как еврейский народ отверг своего Господа – Иисуса Христа, Бог отворил двери спасенья и для язычников. И их первое массовое обращение в Христову веру произошло именно здесь – в Антиохии-на-Оронте. И потому именно здесь те люди, что стали жить по Заповедям Христовым, впервые получили называние «христиане». Чтобы наставить многие тысячи бывших язычников в Христовой вере, в Антиохию по решению Иерусалимской церкви прибыли апостол от семидесяти Варнава и будущий верховный апостол Павел. Позже святой апостол Павел написал эфесянам, ставшим, как и антиохийцы, христианами из язычников: «Раньше вы были тьмой, а теперь вы – свет». Ну, а первым архиереем, взошедшим на епископскую кафедру Антиохии, стал сам верховный апостол Пётр.
          Самыми знаменитыми антиохийцами в христианском мире являются: лекарь и евангелист Лука, представители самых знатных её родов – святитель Иоанн Златоуст и великомученица Варвара, а также первый составитель Библии – преподобномученик Лукиан Антиохийский. Именно в Антиохии благоуханные останки патриарха Вавилы Антиохийского были впервые перенесены из захоронения в храм. И уже потом, по сему примеру, мощи святых стали везде вноситься в христианские храмы. Но именно здесь зародилась и пошла, как чума, по всей ойкумене севирианская ересь.
          Перед нашей с тобою поездкой, брат-лекарь, мне было поручено отвезти на коляске в Иерихон старца и пресвитера, которые лечились у нас в больнице. Так вот они в пути о ересях говорили. И тогда старец сказал:
          – Учение Христово дал людям и снабдил его своею кровью сам Господь Бог. Когда мы говорим слово «Православие», то полагаем, что это есть идеальное христианство. Поскольку мы, апостольские христиане, получили христианство прямо из рук святых апостолов и святых отцов – то это значит, что мы проповедуем Христово учение в изначальной чистоте, и потому являемся православными. Однако же все отцы ересей, проповедующие Учение Христово извращённо, где они подменяют своими суждениями все краеугольные смыслы, также претендуют на православие. При том, что они до того уж дошли, что и сам Божий Суд упраздняют! Утверждая такие удобные для жизни на Земле положения, они уводят очень многих со спасительного пути. Вот как сказал нам о том апостол Павел: «Если ты правильно веришь, то правильно живёшь, а если неправильно веришь – неправильно живёшь». И вот Божья заповедь нам гласит: «Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят Бога!» Из сего следует, что все нечистые сердцем на всякой ереси и преткнутся и по пути Божьему не пойдут. Всякая ересь – одна из попыток древнего змия развалить Церковь Божию изнутри.
          Когда святые отцы бывают восхищаемы в Рай Божий, там они видят Христовых апостолов, древних пророков, всех живших раньше святых, умерших в малолетстве детей и страдальцев, но вот ни одного еретика никто там не видел! Да и неверующих там тоже нет. Святыми на это сказано: «Иисус Христос уважает превыше всего свободную волю каждого человека. И потому, к тем людям, кто не желают спасаться, Бог не может проявить милость, и никто насильно не будет спасён».
          Сейчас у нас в Империи заблудших подвижников стало столько, что их число превысило число апостольских христиан. А в Вавилоне, Персии, Индии и ещё далее на восток все эти ереси уже подменили собой Апостольское христианство и стали государственными религиями. Да и у нас, в Палестине – в местах земного жительства Иисуса Христа – и южнее, в Египте и в Триполитании, дела обстоят не лучше. Но, сын мой, не надо отчаиваться, ведь нам Сам Иисус Христос Сказал: «Ты – Пётр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют её».
          – Но мы ведь имеем много святых. Почему же они, будучи окрылены Духом Святым, всем им Правду Божию не разъяснят? – спросил тогда его пресвитер.
          И на это старец ему сказал:
          – Вот если в душах у апостольских христиан горит Святой Дух, то и все приверженцы ересей также ощущают в себе некое горение, идущее от чадного духа прелести, исходящего от другого начала. И так как и там, и тут горит огонь, то ни тех, ни других со своего пути не свернуть. Да носители прелести даже и молчащего святого, из-за Духа Святого, живущего в нём, никак вынести не могут. При всяком общении со святыми еретики гневаются, и мощи святых они стараются уничтожить.
          Из истории еврейского народа нам известно, что всякий раз, когда евреи удалялись от Бога Израиля, то Он попускал им пленение от язычников. А вот потом, при тяжкой жизни неправда всякая иссыхала, а веру истинную Господь укреплял Сам. И поскольку сейчас, чисто по-человечески, с таким большим отступлением сделать ничего нельзя, то Бог может скоро попустить нам плен. Он непременно затронет и те страны, что находятся к востоку от нас, и нас, и весь юг нашей Империи. Однако пока что нам не слышно, что где-то есть армии с кривыми мечами, что могут одолеть нас…
          Между тем, у нас с братом Авундием появились под ногами гладкие серые плиты. И как оказалось, мы уже подходили к массивной зубчатой стене Антиохии и её высокой надвратной башне, имеющей шестигранные откосы. Указав на неё рукою, брат-ездовой сказал:
          – Вот это и есть, брат-лекарь, южные Херувимские врата Антиохии. А вот вся эта башня почему-то имеет другое название и называется Архангельской. Если ты спросишь об этом в любой харчевне Южного ремесленного квартала, то тебе скажут, что связано это с многоумными спорами и пересудами о пропавшей в здешней великой роще нимфе Дафни и о самозваном боге Аполлоне. Обо всём этом знают наверняка одни господа, приходящие в Философский зал аптеки «Заморские снадобья». Говорят там они и такое, что будто бы все боги Олимпа – это бывшие архангелы, что отпали от Бога ещё до Вселенского Потопа. А там, на Небе, все имели они чины херувимов. Вот потому эта башня одновременно и Архангельской, и Херувимской называется.
          Вот если бы Херувимские врата были сейчас закрыты, то мы бы увидели на них железные фигурки овец, баранов и тельцов. Раньше все те изображенья украшали врата иерусалимского Храма, а после его разрушения в семидесятом году все они, почему-то, оказались тут.
          Тогда я заметил, что справа от Херувимских врат неторопливо прохаживаются пять рослых воинов в тёмных кольчугах и зелёных плащах, внимательно глядящих на всех, кто въезжает и входит в город. Там же, у откоса башни, стояли в ряд пять копий и пять больших прямоугольных щитов с красиво нанесённым на них желто-зелёным восточным узором.
          Втянувшись с общим потоком под башню, мы оказались стиснуты между повозок и верховых. Ну, а потом мы сразу же оказались среди высоких серых зданий в три этажа, разделённых узкими многолюдными улицами. Над первыми этажами здешних домов повсюду пестрели вывески с названиями лавок, подле которых были нарисованы сандалии, кувшины, крендели и другие товары.
          – Вот мы с тобою вошли, брат-лекарь, в Южный ремесленный квартал, –посматривая на вывески, сказал Авундий. – Здесь на каждом углу мы можем найти недорогие харчевни и кабачки, где отдыхают местные мастера и снимают лежаки в здешних ночлежках поденщики. Всё их богатство – это одеяло, миска с ложкой и, как особая ценность, – бронзовый котелок. Все завсегдатаи в этих харчевнях друг друга прекрасно знают. Попивая вино из чаш и поочерёдно бросая на стол игральные кости, они там ведут друг с другом свои громкие разговоры. В таких местах можно узнать все новости или послушать весьма увлекательные истории какого-нибудь местного рассказчика. Эти улицы постоянно обходят разносчики свежих хлебов и спелых фруктов, они торгуют повсюду – прямо с лотков. Тут можем мы встретить и убелённых сединою стариков с рыжими обезьянками, сидящими на их плечах, которые предсказывают судьбы. А бродячие жонглёры, фокусники и музыканты именно здесь собирают самые большие толпы благодарных зрителей.
          Потом мы прошли с братом Авундием через небольшую площадь, по всем сторонам которой стояли раскрашенные красками скульптуры. Эти статуи были так хороши, что с дороги казались живыми людьми.
          И вот затем мы вышли на утопающую в зелени улицу Главную, с её двумя рядами весьма красивых беломраморных особняков, уходящих вдоль белокаменной мостовой вдаль. Там нам то и дело попадались господа, одетые в изысканные тёмные наряды, гордо шагающие в окружении своих слуг. И ещё я заметил, что при многих домах на той улице у парадных дверей стоят белые ростовые статуи.
          Заметив интерес мой, брат Авундий сказал:
          – Во всех здешних домах живут богатые купцы и ростовщики. И вот чтобы клиенты точно знали, где находятся их конторы – там и ставятся все эти скульптуры. А статуи те представляют знаменитых антиохийцев, среди которых встречаются и святые.
          У одного из перекрёстков на улице Главной брат-лекарь указал мне на стоящий через дорогу большой белый трёхэтажный дом с необычными узкими высокими окнами и широким двухступенчатым крыльцом, покрытым сверху двускатным навесом. Над массивной дубовой дверью этого дома была установлена большая вывеска, на которой по-гречески синим по белому было написано «Аптека. Заморские снадобья». А ниже та же самая надпись была повторена мельче и на латыни.
          – Вот и аптека твоя, брат-лекарь! – сказал Авундий. – В ней есть два зала – «Аптечный» и «Философский». Здешний «Аптечный зал» славится самым большим выбором лекарств, наилучшим их качеством и приготовлением быстро портящихся составов на заказ. Все снадобья и самые разные советы по лечению тут получить можно и днём, и ночью. Однако же всё тут стоит довольно дорого. Потому лекарства мы покупаем не здесь, а в аптеке «Три амфоры», что находится у площади Агора.
          Должно быть, для привлечения в эту аптеку самых богатых покупателей при ней был открыт «Философский зал», который ныне известен как клуб самых знатных граждан Антиохии. Говорят, что в том зале стоит статуя ритора Либания, и все стены отделаны тем самым тёмным камнем, из которого сделана четырёхпутная триумфальная арка на Царском острове. В этот клуб заходят глашатаи. Господа в «Философском зале» обсуждают последние новости, говорят о ценах на рынках Антиохии и ведут разговоры на разные преинтересные темы. А ещё этот клуб необычен тем, что в него любят приходить местные политики и философы, чтобы вести публичные споры.
          Знаешь ли, брат Руфим… Сам-то я из этих краёв родом, из сословия свободных крестьян. Вот тут, за городом, община наша. А я в прежней жизни сюда, в богатые дома, каждый день молоко, свежие хлеба, плоды и овощи привозил. Господа часто говорили между собою про «Философский зал», что там ведутся беседы о Древнем Мире и про всё самое интересное. Мне всегда хотелось пропасть в него, но того я не смог… А что, брат-лекарь, быть может, мы зайдём с тобой сейчас туда ненадолго? Ведь мне же с тобою, как подручному врача, – везде быть можно!
          – Отчего бы и нет, брат, давай зайдём, – сказал я ему.
5. В аптеке «Заморские снадобья»
          Большая входная дверь в аптеку «Заморские снадобья» отворилась весьма легко. И вот мы оказались с братом Авундием в обширном помещении «Аптечного зала», залитом узкими полосами солнечного света. Всё внешнее и внутреннее пространство аптеки разделял дубовый прилавок, левее которого стояли массивные дубовые шкафы и стеллажи, на которых теснились глиняные сосуды разных форм, размеров и окраски, в большинстве своём запечатанные воском. В сам же прилавок, на равном удалении друг от друга, были встроены три возвышающихся над ним стола, за каждым из которых стояли аптекари, облачённые в длинные белые туники, – двое мужчин и женщина. Подле каждого из них стояли по нескольку богато одетых посетителей, которым они что-то старательно объясняли.
          В правой стене «Аптечного зала», между двух белых колонн, имелся довольно широкий проход в другое помещение. Два господина в тёмных одеждах, один повыше, а другой пониже среднего роста, вошедшие в аптеку следом за нами, не задерживаясь у прилавка, прямо проследовали в тот проход.
          А ещё я заметил, что в одном из шкафов, находящихся в глубине «Аптечного зала», стоят черные книжные фолианты. Вдоль правой его стены, вглубь аптеки, уходят деревянные короба, очевидно, заполненные мешочками с целебными травами. Между тем на самом прилавке, как это обычно в аптеках и бывает, стояло десятка два серых глиняных сосудов с крышками, на которых было наискось по-гречески надписано: «От кашля», «От гусиной оспы», «От грудной жабы», а также – «Для ума», «От неразделённой любви» и «От трусости». Тут же стояли и сопутствующие товары, такие, как деревянный короб с надписью на латыни «Лекарские прянички», баночки с кухонными приправами и, конечно же, листы папируса, заточенные гусиные перья, чернильницы и кувшинчики с чернилами.
          Оглядевшись, я повернулся к спутнику и сказал:
          – Ну что же, брат Авундий, давай исполним твою мечту!
          Пройдя между колоннами, мы оказались с ним в «Философском зале», и в самом деле облицованном гладким тёмным камнем. Сам камень тот был очень красив, поскольку имел в себе многие переливы, от синеватых до коричневатых оттенков, и ветвистые бледно-желтые прожилки. У левой стены того зала высилась белая статуя облачённого в тогу мужа с воздетою рукою. Вдоль четырёх высоких узких окон здесь стоял длинный широкий стол, укрытый плотной зелёной тканью. За ним на мягких зелёных лавочках восседало до двадцати мужей, одетых в тёмные одежды, расшитые золотом или же серебром. Среди них были и две красивые женщины в златотканых одеяниях и дорогих украшениях. Вдоль стен «Философского зала» стояли всё те же мягкие зелёные лавочки, на которых кое-где вели беседы господа. А у стен возвышались переносимые бронзовые светильники, лампады которых сделаны были из рогов.
          Те самые два господина, что вошли в «Философский зал» прежде нас, остановились у крайнего окна, за статуей ритора Либания. Мы же с братом Авундием подошли к самой статуе, и встали так, чтобы слышать их. Как раз тогда к тем двум господам подошёл третий муж, вставший из-за стола. Он поклонился им как равным и, когда те ответили ему тем же, весьма приветливо произнёс:
          – Как же я рад видеть вас здесь, драгоценные Трифон и Филипп! Нынче судейский глашатай объявил нам, что завтра все знатные граждане Антиохии приглашаются на форум Валейта, на примерное бичевание. Сам малкот будет начат с воем труб второй дневной стражи (в 9-00)!
          На эту новость тот господин, что был выше, сдвинул брови и довольно возбужденно сказал:
          – Ну нет, господин Николас! Малкот – развлечение для плебеев и достоинство человека знатного оскорбляет! Когда там, на Западе, многие господа стали развлекаться вместе с плебеями, то все они измельчали. Оттого пришлые варвары смогли легко сместить их Императора Ромула Августа, и сами они всего лишились.
          – Так нет же, почтенный ты мой Филипп! – всплеснул руками Николас. – Там, у форума Валейта состоится вполне достойный внимания нашего малкот! Ибо завтра плетей отведает не плебей, а ромей (гражданин Римской Империи)! К тому же им будет всем нам известный куриал Кларк! И если уж и такой сухонький ромей, как апостол Павел, «Сорок ударов, без одного» пять раз выдержал, то и наш дюжий Кларк с компрессами отлежится.
          И поделом ему всё это будет! Меру налогов он завышает и более других куриалов денег в карман кладёт! И вот завтра все обиженные Кларком на форум Валейта явятся. А когда его в узах выведут, многие из толпы кричать будут: «Вот он, самый нечестивый из мытарей!» «Да с него давно шкуру содрать нужно было!» Потом, когда толпа накричится, то и малкот темник начнёт. И толпа громко, вся как один, сорок ударов без одного ему отсчитает… Вот где будет гнев-то праведный! Вот тут у нас каково!
          – Так значит, Кларка, господин мой, теперь и из Местного совета выгонят? – уже тише спросил у господина Николаса невысокий Трифон.
          – Да что ты… – махнул рукою тот. – Наш куриал Кларк, он же лучше всех финансирует армию, образование, больницу и темницу. Да без него же многое остановится! А взять его связи… да у него и на всякое дело идея есть! Нет, никак наш Местный Совет от своих больших дел Кларка не отлучит. А вот если он опять судье на каком-нибудь деле попадётся, тот ему ещё разок пропишет малкот, так сказать, для здоровья души, и тем даст ещё один выход народному гневу…
          Да и сам Император наш велит судьям переключать внимание простых горожан с проблем государственно-неизбывных на дела лично-бытовые, чтобы таким образом народ разряжался и все оставались в выигрыше!
          И потому, драгоценные Трифон и Филипп, проходите завтра на форум Валейта на вполне достойный внимания нашего малкот.
          В это время в «Философский зал» быстрым шагом вошёл высокий крепкий господин в тёмно-синем парчовом наряде и звучным голосом произнёс:
          – Я вас приветствую, Господа! В Управлении городской стражи мне сообщили «не для лишних ушей» горячую новость! Нынче вечером наш город ждёт новая заварушка. С воем труб первой ночной стражи (в 18-00) у стен театра Цезаря сойдутся стенка на стенку кулачники партий ипподрома от «Синих» и от «Зелёных»!
          Предыстория такова. Незабвенного нашего куриала Кларка посетила гениальная идея. Чтобы прекратить распри партий «Синих» и «Зелёных» из-за Театрального сквера, он предложил все лавки в нём выкрасить в компромиссный сине-зелёный цвет. И наша муниципальная служба всё так и сделала. Однако вожди партии «Зелёных» друг другу сказали: «Поскольку этот сквер подарила городу наша партия, то все лавки в нём могут быть только зелёными! Партия «Зелёных» всегда будет отстаивать честь свою и свои права!» И вот прошлой ночью они вновь все лавки в сквере том перекрасили в зелёный цвет. Вожди «Синих» пришли в ужас от скорого их публичного осмеяния. Потому они тут же призвали своих бойцов весь сквер тот с вместе лавками в пух и прах разнести. Ведь «Зелёные» совершили подлость. Они влезли со сквером своим на территорию «Синих».
          И вот сейчас, господа, скороходы партий «Синих» и «Зелёных» оповещают о предстоящей заварушке всех бойцов своих, у кого всегда кулачки чешутся, как в Антиохии, так и в её окрестностях. По обыкновению своему, по гласу труб две стенки сойдутся и начнут морды друг другу бить. Но когда «Синие» в Театральный сквер ворвутся, что произойдёт непременно, поскольку они нынче злее, то тогда вдруг появится муниципальная стража и начнёт и тех, и других кулачников палками сечь… Однако же, если «Синие» с «Зелёными» объединятся, то тогда и стражники побегут!
          Так что интрига, господа, будет знатная. Победившая партия нынче прославится, а побеждённая будет унижена. А чтобы узнать не в пересказе, как там дело было, я предлагаю вам, господа, приобрести сегодня билеты в театр Цезаря. Но там мы будем смотреть с вами не на сцену, а с его высокой стены вниз… Так что посетите театр Цезаря, господа! Самое отменное удовольствие я вам обещаю!
          – А вот почему бы, достопочтенный господин Ливадий, муниципальным стражникам нашим всех тех бойцов ещё до труб да палками не разогнать? – вдруг громко спросил вновь вошедшего один из господ, бывших за столом.
          – И лишить всех добропорядочных антиохийцев сего великолепного зрелища?! – ответил ему вошедший. – Да и наша восточная политика – дело тонкое! Уж лучше пусть все партии ипподрома друг другу морды бьют, а не плетут интриги против устоев наших и нашего Императора.
          – Но более всего прибытка от сего побоища достанется нашим лекарям! – с неким сарказмом сказал кто-то из-за стола. – Вы только представьте, господа, какой они нынче получат доход!
          – Да они и ещё сами от себя всем тем побитым кулачникам кровь пустят! – с тем же сарказмом добавил второй. – Нет лучшего способа восстать от болезни, чем обойтись без врача.
          Тогда мы с братом Авундием переглянулись, да и хотели уже уйти, как вдруг рядом с нами господин Николас решительно произнёс:
          – Вы только поглядите, господа, на этих голубушек! Да не здесь, не за столом, а там вон – в «Аптечном зале»! Служанки смазливые там одна за одной прямо к аптекарше подходят. Они без слов ей деньги подают, она им также молча по желтому кувшинчику вручает. И с тем они и уходят. А я-то знаю, господа, что за снадобье в тех кувшинчиках содержится. В них находится сок сильфии! Его из-за Великого моря к нам корабельщики привозят. Сильфия – это сочная и душистая травка такая, которая в одной только Триполитании расти может и нигде её больше нет. Но вот у нас, на склонах горы Кораз, она почему-то прижилась. Не иначе и земля ей наша и погода понравились. Нынче сметливые наши колоны эту сильфию уже повсюду там разводят.
          Вот потому про прежнее название нашей горы – Кораз – сейчас никто уж не вспоминает, и все её только лишь горою Сильфий называют. Когда эту травку просто как зелень к столу подают, то все ей довольны бывают. Но вот по главному назначению своему антиохийская травка весьма слаба. И потому сок в тех желтых кувшинах стоит дороже нашего в десять раз! И купить сие заморское снадобье во всей Антиохии можно только здесь – в аптеке «Заморские снадобья»!
          – Так от какой же болезни, господин Николас, нам лекари сильфию назначают? – тогда спросил его невысокий Трифон.
          – Да никому из нас троих, дорогой ты мой провинциал, травка эта помочь не может! – вполне добродушно воскликнул Николас и добавил: – А лекаря сок её одним только женам назначают. Ведь он избавляет их на всех стадиях от плода, и без всякого вреда для здоровья!
          Тогда я повернулся к тем троим, я твёрдо так заявил:
          – Господин Николас, я лекарь Руфим, служащий больницы святых, и уверяю вас, что ни одной жене сок сильфии не назначу! Антиохийский лекарь Лука вот как об Иоанне Крестителе в Евангелии написал: «… не будет пить вина и сикера, и Духа Святаго исполнится еще от чрева матери своей». Ведь из того видно, что у сего нерождённого младенца, бывшего во чреве, душа уже была! В изначальной клятве Гиппократа, что я давал, сказано: «Я не буду содействовать самоубийству и прерывать новую жизнь!»
          – Да в чём бы мы, господин лекарь, каялись, если бы не грешили? – должно быть, не поняв услышанного, сказал тот и добавил: – Солнце светит и злым, и добрым!
          – А знаешь ли ты, господин Николас, что сей образ притчевый означает? – спросил я его тогда и сам же ответил: – Наш Бог светит, как Солнце, всему сущему и даёт Свою Жизнь и злым, и добрым! А поскольку все люди для Бога являются детьми, то Он Сам как Отец разделить нас при жизни на Земле на злых и на добрых никак не может. Но вот там, на Том Свете, благодатный Фаворский Свет Его разделит нас надвое. Те души людей, кто обрели природу добрую на Земле, – там Он ласкает и раскрывает перед ними неописуемо прекрасные Небесные миры. А вот те души, кто стали на Земле злы, благодатный Свет ослепит и станет жечь. И оттого все злые там сами прыгают вниз…
          Наш Григорий Богослов сказал: «Рай и ад – это один и тот же Бог, потому что каждый вкушает Его энергию в соответствии со своим душевным состоянием». Но вечная мука состоит не в том, что нас в аде будут какие-то гнусные существа на сковородах жарить, а в том, что мы окажемся недостойны войти в Святое Царство Любви Божьей!
          – Что ни философ, то «истина»! – всплеснул руками господин Николас, и потом как самый завзятый спорщик заявил: – Никаких обстоятельных сведений на сей предмет у нашей науки нет!
          И уже у выхода из «Философского зала» я Авундию тихо сказал:
          – Не отряхнуть ли нам, брат-ездовой, их пыль с наших ног прямо здесь?
          Он мне кивнул. И мы переступили с ноги на ногу…
          В то время «Аптечном зале» возле одного из аптекарей посетителей не было. Устало подойдя к нему и поклонившись как равному, я произнёс:
          – Я лекарь Руфим – служитель больницы святых. Верно ли мне сказали, что здесь можно купить складень военного хирурга? И что у вас есть даже выбор…
          Аптекарь же поклонился мне как старшему по званию и с улыбкой произнёс:
          – Я, аптекарь Леон, рад служить тебе. Всё верно, господин Руфим, тебе сказали! Однако всеми товарами, имеющими высокую цену, у нас ведает сам управитель! Сейчас я его позову.
          Потом Леон ушёл между шкафами вглубь «Аптечного зала». И вскоре он шёл уже к прилавку вместе с более крепким по виду седоватым мужем, одетым в такую же белую тунику. И оба они, заметно сгибаясь, несли по одному дубовому ящику-складню. Когда же те ящики были поставлены передо мною, тот второй муж поклонился мне как равному и, приняв от меня такой же поклон, почтительно произнёс:
          – Я – Климент, управитель аптеки «Заморские снадобья». Всякий приход к нам служителя больницы святых – это большая честь! Мы всё для больниц святых отпускаем по пониженным ценам. Вот такие складни военного хирурга по заказу нашей аптеки уже триста лет делают лучшие антиохийские кузнецы! Вот тебе, лекарь Руфим, на выбор два из них.
          Затем господин Климент оба ящика передо мною поочерёдно разложил. В каждом из них, под зажимами в нишах, лежали почти одинаковые по составу наборы инструментов. Они были выкованы из светло-серой оружейной стали и имели весьма привлекательный вид. И тут и там находилось по три ножа – с прямым, выпуклым и вогнутым лезвиями, тонкой работы большие и малые ножницы, по две пилы – с большими и с малыми зубьями, а также – каутер, венорасширитель, зонды, иглы, пинцеты, крючки, ложечки и многое другое. Почти четверть места в обоих складнях занимали большие бронзовые сосуды, предназначенные для промывания инструментов. Отличались же эти наборы только по внешнему оформлению рукоятей инструментов. Если все ручки первого набора имели волнистую поверхность, то у второго были они просты и потому, как мне казались, были более удобными в деле. Вот потому я сразу и склонился над вторым складнем.
          У нас в операционной комнате нашей больницы стоял, в постоянно развёрнутом состоянии, точно такой же складень, только покрытый вмятинами, с потёртыми инструментами. И тогда я в «Заморских снадобьях» ловко, показанными мне лекарем Георгием движениями, стал доставать из-под зажимов ланцеты и ножницы и, сделав некоторые движения ими перед собой, столь же ловко ставил их на места. На лице у заведующего было тогда одобрение.
Сам я, конечно же, тем инструментом остался доволен, и потом у него спросил:
          – Сколько же, господин Климент, эти наборы стоят?
          И тот, посмотрев на меня внимательно, с улыбкой произнёс:
          – Тебе, мой господин, я отдам каждый из них за две намисмы!
          Тогда мне припомнились слова аввы Дорофея: «Помощь Божия всегда в точности соответствует потребности». И подумалось: «Когда оба складня эти стоят по две намисмы, и старец сам дал мне две намисмы, то это значит, что один из этих наборов – точно мой. Мне только нужно выбрать один из них». Я уже полез в свой глубокий внутренний карман за деньгами, но отчего-то ещё спросил:
          – А других складней-то, господин Климент, у тебя нет?
И тот вдруг как-то выпрямился и сказал:
          – О да, лекарь Руфим… Есть у меня и ещё один хирургический набор в складне! Однако же он стоит так дорого, что ты никак не сможешь его для больницы своей купить. Я о нём всем лекарям говорю, в надежде, что через них будет найден тот, кому он по карману…
          Дело тут вот в чём. С полгода назад в Антиохию был доставлен по «Шёлковому пути» всего один слиток индийского железа. Тогда сам караванщик принёс его известным мне династийным мастерам. Он сказал им: «Прошло уже более пяти сотен лет с той поры, когда у нас в Индии прямо с Неба упала большая «Белая Звезда». Раджа того места велел собрать ему все капли, оставшиеся от неё. Из них он велел отлить две храмовые колонны. С тех пор обе они стоят под открытым небом и нисколько не заржавели! А вот эта капля той «Белой Звезды» была найдена недавно, при рытье канала».
          Те мастера испытали сей металл, оказались весьма довольны и купили его за очень большие деньги. Они давно ведь горят желанием выковать такой великий меч, чтобы он был прославлен в веках. Однако же при расплавлении той капли из неё вышли камни, и полученного металла на меч не хватило. Кузнецы были сокрушены. Тогда я предложил им сделать из того индийского металла хирургический инструмент для двух складней. И они на это согласились…
          Один из тех наборов я уже продал известному военному хирургу. Когда он случайно узнал, что в антиохийской аптеке «Заморские снадобья» продаётся весьма нержавеющий хирургический инструмент, который нет нужды перед всякой операцией протирать, он сам сюда приехал из Дамаска на сей инструмент посмотреть. А вернувшись, приступил к своему воеводе и решительно заявил: «Мой стратиг, нынче в Антиохии можно купить очень редкостный и весьма хороший хирургический инструмент, выкованный из небесной звезды. Я непременно хочу иметь его в своей практике. Потому прошу тебя купить его в свой лазарет. Если же ты не купишь его, то я перейду на службу в гвардию. А там его для меня точно купят…» И воевода велел дать ему нужную сумму денег из полковой казны.
          А вот второй набор до сих пор находится у меня. Все лекари, кто видит его, им восхищаются, и только из-за цены купить не могут.
          – А возможно ли и мне, господин Климент, хотя бы взглянуть на него? – как-то само вырвалось у меня.
          – Отчего же! Врачу-бессребренику в аптеке «Заморские снадобья» – всё возможно! – громко сказал он и быстр ушёл вглубь «Аптекарского зала».
          Третий ящик был также дубовым и не отличался от первых двух. Когда же господин Климент разложил его, то оказалось, что и по составу он был почти таким же. Однако же, если два прежних набора блистали холодной светло-серой сталью, то весь инструмент, выкованный из капли «Белой Звезды», казался тёплым и источал тихий белёсый блеск… А по виду своему третий набор был столь же прост, как и набор второй. Сказать по правде, даже не знаю и отчего, но голова моя тогда закружилась.
          Тогда я отметил одно случайное совпадение: «Частица «Белой Звезды» была доставлена в Антиохию как раз тогда, когда я хирургом стал. И, конечно же, будь у нашего аввы Дорофея своя казна, то он никаких бы денег за чудо такое не пожалел. Но увы, у нас и у аввы Сериды полковой казны нет…
          Тогда я вздохнул и, боясь услышать ответ, спросил:
          – И сколько же, господин Климент, сей инструмент стоит?
И управитель мне очень спокойно сообщил:
          – Этот набор, господин Руфим, стоит девять золотых намисм! Я имею обязательство перед лучшими кузнецами Антиохии, и не могу никому уступить его дешевле…
          Сумма та была, действительно, неподъёмной. Но я отчего-то всё равно принялся пересчитывать те деньги, на какие могу рассчитывать. К тем двум намисмам, что дал мне авва Дорофей, я мог добавить ещё две намисмы за смоляные верёвки, если, конечно же, повезёт. Ещё заведующий нашей аптеки дал мне на снадобья двадцать сребреников, что побольше одной намисмы будет. Вся та медь, что взял себе брат Авундий в селении Тарси, – ещё на два сребреника потянет. И я мог ведь ещё продать двух лошадок с повозкой…. Таким образом, нужная сумма на покупку инструмента, выкованного из капли «Белой Звезды», у меня набиралась… И тогда мне пришла суматошная мысль: «Эту покупку следует делать срочно! Ведь никогда более такой возможности уже не будет…»
          Но потом, поняв, что продавать лошадок с повозкой и лишить нашу больницу лекарств мне никак нельзя, я отбросил все это… И тогда мне пришёл вот такой помысел: «Чтобы не травить свою душу и никогда в эту аптеку больше не приходить, мне нужно прямо сейчас купить второй хирургический набор! Авва Дорофей мне сказал: «Когда к нам приходит помощь от Бога, то она точно соответствует потребности». А раз так, то третий набор – не мой точно! Так чего же тогда скорбеть!»
          Затем я полез уже во внутренний карман за деньгами, но вспомнил, как аптекари сгибаясь несли два первых складня. Тогда решил в тот день второй складень не покупать. Повернувшись же к управителю, я со вздохом ему сказал:
          – Господин Климент, мы с братом Авундием на постой встали в Дафни, которое отсюда находится далеко. Но складень с инструментом так тяжел, нам и вдвоём его дотуда нести будет трудно. Потому я решил сделать так. Завтра мы с утра будем делать свои дела. А вот потом, ещё засветло, приедем сюда за складнем. К тому же мне хочется взвесить в своих руках и увидеть все те деньги, на какие могу рассчитывать… И ещё, господин Климент. Какие готовые тома Орибасия из Пергама у тебя имеются?
          Поняв, что покупка мной складня с хирургическим инструментом отложена, а возможно даже и сорвалась, управитель вздохнул. Потом он достал из-под прилавка кусочек папирусного листа и, подав его мне, сказал:
          – Вот список готовых томов «Синопсиса», что я имею. Все другие его тома на заказ изготовить мы можем также. Однако же для больницы святых всё это слишком дорого. Каждый том «Синопсиса» стоит у нас две золотых намисмы…
          Ну, а поскольку я явно медлил у прилавка, глядя на тихий блеск белёсого инструмента, то управитель ещё раз вздохнул и, мигнув одним глазом, сказал:
          – Господин лекарь, желаю тебе взвесить в своей руке именно столько денег, на какие сможешь рассчитывать, чтобы их хватило тебе на всё. Но более двух томов Орибасия у меня ты не бери. Ведь: «Ни один лекарь за один раз более двух томов «Синопсиса» не унесёт…»
          На это я грустно ему улыбнулся, как бы старому знакомому кивнул и с совершенно потерянным сердцем ушёл.
          Моя скорбь от невозможности купить инструмент, выкованный из капли «Белой Звезды», была так велика, что я и не помню, как мы с Авундием прошли в обратном направлении всю улицу Главную. А вот когда мы оказались в «Южном ремесленном квартале», мне вспомнились слова аввы Дорофея: «Всё, что нам нужно – приходит от Бога само». Это весьма успокоило меня, и я до завтрашнего дня запретил себе про инструмент хирургический вспоминать.
          Миновав Архангельскую башню, я вспомнил про тот кусочек папируса, что дал мне господин Климент, и достал его из кармана. И на нём столбцом были написаны номера одиннадцати уже готовых томов Орибасия.
6. В атриуме господина Никандроса
          По возвращении из аптеки «Заморские снадобья» мы с братом-ездовым сходили к колодцу и умывальне, что были при кухне, где так хорошо освежили себя, что всё и вокруг нас засияло новыми красками.
          И вот, наконец, по всей Антиохии и особенно громко у Архангельской башни завыли боевые трубы, возвещающие о наступлении времени четвёртой дневной стражи (15-00). И совсем уже вскоре в нашу открытую дверь в Гостевом доме вошёл темноволосый служитель средних лет в тёмном, приличествующем господам облачении, но без серебристой или золотистой отделки по её краям. Когда мы поднялись, он поклонился нам, как господам, и весьма учтиво произнёс:
          – Благочестивые иноки киновии Аввы Сериды Руфим и Авундий! В сей час господин Никандрос приглашает вас в свой атриум на приём. Это собрание будет посвящено памяти нашего Досифея!
          Следуя за тем служителем, мы пошли по тропе среди цветущих смоковниц и вышли прямо к большому парадному крыльцу белого господского дома. Взойдя на его ступени, мы прошли мимо круглых колонн, через открывшиеся перед нами высокие дубовые двери и оказались в большой светлой прихожей. Весь пол её был покрыт желтовато-зелёной мозаикой, выложенной в виде кругового растительного узора. Миновав прямой полутёмный коридор, мы оказались в очень светлом и очень красивом зале, имеющем два ряда белых колонн. Самые верхние части правых колонн тогда освещали косые солнечные лучи, а ещё выше – синело небо!
          Мне уже доводилось слышать, что у всех знатных ромеев заведено устраивать в своих домах весьма уютные внутренние дворики – атриумы, предназначенные для приёма гостей. В каждом из них, против входа, обязательно ставится белая ростовая скульптура какого-нибудь Императора или иного деятеля, по выбору хозяина. Подле входа в атриум также обычно устраивается бассейн-имплювий, питаемый дождевою водой. Бытует древнее поверье, что через каждый атриум, так как он имеет сходство с колодцем, проходит космическая ось, соединяющая подземный мир с Небом.
          Во всё время, когда в атриуме приёмов высоких гостей нет, этот очень красивый дворик, всегда наполненный чистым светом и воздухом и находящийся в тени, служит местом отдыха для всех домочадцев. Тут повсюду сидят они, более всего у имплювия, или ходят возле колонн, за приятными разговорами. И иные любят проводить здесь время за чтением стихотворных или даже философских свитков, лежащих тут же – в стенных нишах. Когда глава семейства находится в отъезде или же просто в доме отсутствует, то полноправной госпожой в атриуме становится мать семейства – матрона. Используя сию привилегию, она обычно устраивает, в одной из ниш его, и место себе для ночлега. После захода солнца атриумы освещаются бронзовыми масляными светильниками – как переносными, так и свисающими у стен на цепочках. В том же внутреннем дворике все висящие светильники имели вид крылатых коней.
          Против входа в атриуме господина Никандроса на постаменте стоял белый воин, держащий в одной руке меч, а в другой – овальный щит. От слуг я там, у умывальни, узнал тогда, что здесь находится статуя основателя рода хозяина – воеводы Фоки. Хроника гласит: «Фока всегда был озабочен и насторожен, умел всё предвидеть и увидеть, был искушён в военных хитростях, опытен в приступах, засадах и в открытых сражениях. Раненый им враг тотчас испускал дух, и одним боевым кличем он приводил в замешательство целую фалангу».
          Все стены атриума, находящиеся за колоннами, были покрыты искусными фресками, изображающими разные виды рощи Дафни. Самым высоким ярусом среди тех дерев возвышались хорошо узнаваемые платаны, вторым – стройные кипарисы и лавры. Под многими деревами струились синие ручейки, которые сбегали в здешний бассейн-имплювий. А мозаичные полы в этом зале изображали желтые песчаные барханы и группы зелёных финиковых пальм и стоящих средь них людей с осликами, лошадьми и одногорбыми верблюдами.
          Когда мы с Авундием только вошли в атриум, то сразу увидели в центре его, у белой статуи, четырёх мужчин и шесть женщин, облачённых в тёмно-синие, тёмно-зелёные или тёмно-коричневые одежды с золотой отделкой по краям. Сам воевода, одетый в богато расшитую золотом вишнёвую тунику, сидел прямо под статуей, на коротком ложе, облокотившись на большую подушку. Его ложе стояло на высоких резных ножках и имело коричневато-золотую обивку. Все остальные господа стояли по правую и по левую руку от него. Подле всех господ находились кресла, сплетённые из ветвей, с мягкими коричневатыми сиденьями и спинками. Для нас с Авундием, прямо напротив хозяина, были поставлены два такие же кресла. И поскольку других свободных кресел более не было – те знатные господа ожидали только нас.
          Служитель, приведший нас, сразу же вышел в центр собрания, низко поклонился воеводе Никандросу, как своему господину, и затем точно так же – на две стороны всем господам. Потом он, указав лёгким жестом на нас с Авундием, торжественно произнёс:
          – Ныне дом господина Никандроса почтили своим присутствием два благочестивых инока киновии Аввы Серида – лекарь Руфим и брат Авундий. Оба они являются служителями больницы святых и братьями по духу нашего Досифея!
          При этом мы с Авундием поклонились низко хозяину дома, как своему господину, и затем на две стороны господам, как старшим по званию. Сам же хозяин в ответ нам кивнул, а все остальные присутствующие нам одновременно поклонились как равным, прикладывая руки к груди.
          Потом тот служитель повернулся к нам с Авундием и не менее торжественно произнёс:
          – Вас, добродетельные иноки Руфим и Авундий, имеет честь принимать в своём атриуме представитель рода Фоки, господин Никандрос! Сейчас он служит Императору Юстиниану I в чине воеводы, на посту начальника пограничной стражи диоцеза Восток! Справа от нашего господина стоят матрона Арета, их сын Татион, офицер пограничной стражи, и его жена Анастасия. Далее находится сестра нашего воеводы – Коломира. Слева от господина Никандроса расположились его давние друзья – господин Фаддей и господин Ставрос с женою Меланией, которая приходится сестрою матроне Арете. А ещё далее стоит двоюродная сестра нашего господина – Гелина.
          Друзья господина Никандроса имели весьма важный вид. Господин Фаддей –тёмноволосый, осанистый, одетый в богато расшитую золотом тёмно-коричневую далматику, господин Ставрос – несколько полноватый и седоватый, облачённый в тёмно-синюю чиновничью далматику. Я также отметил, что, похоже, госпожа Коломира перенесла тяжёлую травму, судя по явной худобе и неестественному положению правой руки.
          Затем всё тот же служитель ещё раз низко поклонился воеводе и вышел из атриума.
          В наступившей тишине господин Никандрос поднял на нас с Авундием свои чистые глаза и печально, но торжественно произнёс:
          – Прошло десять лет, как мой дорогой Досифей отправился с господами Ставросом и Меланией в путешествие, в Палестину. На обратном пути, когда они проезжали рядом с киновией Аввы Сериды, Досифей захотел посетить её. Посмотрев на её старцев и на и жизнь иноков, он пожелал в ней немного пожить…
          И вот пять лет назад, как гром с ясного неба, господин Фаддей мне сообщил, что наш Досифей после тяжкой болезни уже завершил свой жизненный путь. Тогда он передал мне от племянника моего вот этот свиток… (При этом воевода показал всем присутствующим небольшой скрученный пергамент в своей руке). В то, что Досифея больше нет – мне не верится до сих пор. Ведь он мне запомнился молодым и полным сил. И потому, наверное, мне кажется, что он вот-вот вернётся из своего дальнего пути. Когда же я вспоминаю о нём, то меня утешают только слова Писания: «Бог же не есть Бог мертвых, но живых! Ибо у Него все живы!»
          Сказав так, господин Никандрос опустил глаза. Все присутствующие при этом сразу же оживились. Они стали негромко разговаривать между собою и садиться в кресла свои. Тогда и мы с Авундием тоже сели.
          Между тем воевода размеренным тогом продолжил:
          – Наш Досифей является представителем великого рода Фоки. И так как по рождению своему он остался сиротою, то я как ближайший его родственник мужеского пола принял над ним опекунство. Всего Досифей прожил в моём доме пятнадцать лет. Он здесь вырос и получил достойное домашнее образование.
          В тот день, когда Досифею исполнилось пятнадцать лет, я, руководствуясь буквой закона и своими чувствами, призвал его к этой статуе и спросил у него:
          – Мой дорогой Досифей! Как желаешь ты жить дальше? Хочешь ли ты жениться прямо сейчас? Или, быть может, ты, как доблестный муж, послужишь прежде нашему Императору в чине младшего офицера? На военном поприще я могу немало тебе помочь. Сейчас перед тобою есть выбор. Прежде всего, ты можешь поступить на службу в один из моих пограничных полков, где ты быстро продвинешься по службе. Но если же ты желаешь всего добиться в своей жизни сам, я помогу тебе поступить офицером в одну наших из полевых армий. А ещё ты можешь, с моею рекомендацией, конечно, быть зачислен в Гвардию!
          – О нет, дядя… – с какой-то детской улыбкой сказал он мне тогда. – Чему посвятить свою жизнь, я ещё не решил. Я как раз о том сейчас и думаю. Мне хочется найти какое-то такое занятие, которое меня сделает счастливым. И это должно быть что-то высокое, прекрасное, вечное! Но вот что? Чтобы узнать суждения мудрецов, которые уж точно знают толк в жизни, я сейчас посещаю Антиохийскую библиотеку. Там я беру и старые свитки античных философов, и свитки новые – мыслителей наших дней…
          – И какую же мудрость, мой юноша, ты смог почерпнуть в философских свитках? – не удержав улыбки, спросил я его.
          – Кое-что я нашёл, дядя, – негромко сказал мне он тогда и с жаром добавил: – Один из самых великих эллинов сказал: «Если человек знатного рода желает иметь подлинное всеобщее уважение, то ему нужно заняться чем-то возвышенным, исполненным благородства, и не брать денег за свой труд…» Я бы точно хотел вот так жить! Но разве такое возможно, когда у тебя нет дохода?
          – Дорогой мой друг Досифей! – сказал тогда я ему. – Сегодня, в день пятнадцатилетия твоего, мне нужно тебе сказать, что ты имеешь от родителей своих, Колосия и Анны, большое наследство! Его денежной части хватит на целый квартал домов на улице Апамея или на улице Главной. А ещё ты имеешь право на треть земельных владений твоего деда Архилоха, что составляет 768 стремм и стоит ещё больше. Но наш Архилох весьма своеобразным человеком был. Он завещал всем детям своим продолжать жить одной семьёю и иметь одного распорядителя. Оттого его земли до сих пор остаются неразделёнными.
          От Архилоха исходят всего три наследные линии. Первая линия идёт через меня по моему роду. Вторая линия идёт по роду твоего отца, единственным представителем которого являешься ты. И третья линия принадлежит твоей тётушке Коломире, у которой детей нет и уже не будет. Она вольна завещать все богатства свои кому захочет. Все земельные владения Архилоха находятся в долине реки Оронт. На них стоят шесть поливальных колес-норий, которые ты, конечно же, видел издалека.
          Как и все землевладельцы, мы отдаём наши земли колонам в аренду и в качестве платы получаем от них половину всего ими выращенного урожая. Для продажи своей части урожая мы имеем лавки у караванных путей и прилавки на площади Агора. Весь получаемый от земли доход мы делим на три равные части и кладём в три разных сосуда, стоящих в весьма надёжном тайнике.
          С твоим отцом, Досифей, мы были не только братья, но и самые искренние друзья. До 527 года все поколения нашей семьи жили в большом и очень красивом доме на улице Апамея. В тот год из-за страшных сотрясений земли наш дом рухнул. Твой отец Колосий с людьми, приведёнными им с полей, разобрал до нашего атриума проход. Но вот сам он и весь род его, кроме тебя, там погибли… У меня под теми завалами остались два младших сына, которых заменил мне ты. И ты обучался вместе с тремя моими детьми у грамматиста Геннадиоса, математика Деметрия, ритора Гейца и других известных антиохийских учителей.
          В Христовом Писании сказано: «У Бога все живы!» И потому мне очень хочется, чтобы там, на Том Свете, твой отец меня встретил, и мы обнялись бы с ним, как самые лучшие друзья.
          Если ты, Досифей, пожелаешь жениться прямо сейчас, то я, согласно Императорскому закону, отдам тебе в день свадьбы всю денежную часть твоего наследства. Если же ты пока не женишься, то сможешь сам распоряжаться своими деньгами только с двадцати лет. А до того времени все крупные траты своих денег тебе делать возможно только с моего опекунского разрешения. Из того же Императорского закона следует, что всякий муж может сам покупать дома и землю, а также их продавать, только по достижении им двадцатипятилетнего возраста… А поскольку ты принадлежишь к поколению внуков Архилоха, то его распоряжение на тебя уже не распространяется. В день двадцатипятилетия своего ты обязательно получишь всю землю свою и сможешь её завещать детям своим, или уж кому сам пожелаешь.
          Так как же ты желаешь далее жить, Досифей? Я готов поддержать любое твоё решение. Счастлив тот, кто занимается любимым делом! И поскольку ты имеешь свой хороший доход, то вполне можешь найти себе какое-нибудь возвышенное занятие и не брать денег за свой труд.
          – А я ведь знаю, дядя, что я богат, – сказал мне он тогда. – В прошлую осень там, за окном, я голос цветочницы нашей Мелиты услышал. И она тогда сказала: «Сейчас одна из подруг госпожи Ареты меня своим разговором о Досифее удостоила». А другая служанка ей в ответ произнесла: «А всё от того, что она дочку на выданье имеет. А Досифей-то у нас и знатный, и весьма богатый жених».
          Прости меня, дядя, но я и представить себе не могу, как буду жить в лагерях с грубыми, тупыми воинами. Да их и командиры бывалые приструнить не могут. И как смогу я заставить их ходить строем по любой местности?! Да они и имён-то всех наших Императоров не знают!…
          Но, дядя, всякому юноше знатного рода в нашей Империи можно восходить и по чиновной лестнице совершенства. Сей подъём имеет шестьдесят ступеней и ведёт прямо к подножию трона нашего Императора. Однако все юноши, желающие посвятить себя государственной службе, должны прежде получить высшее образование. У нас в Антиохии для этого Образовательный Центр есть. Да и в других больших городах такие Центры есть тоже.
          Но для поступления в Образовательный Центр одного отменного чтения, письма и счёта – совсем недостаточно. Те юноши, кто желают стать студентами, должны показать на вступительных испытаниях и талант, и широту знаний. В нашем Антиохийском Центре все кандидаты на студенческую скамью пишут вольное сочинение, со ссылками на труды великого ритора Либания и его точными цитатами. Вот я и читаю сейчас Либания, и делаю выписки из него. Но, дядя, я ещё не решил – хочу ли я стать студентом и восходить по чиновной лестнице? Ведь римский философ и государственный деятель Луций Анней Сенека сказал: «Богат не тот, кто много имеет, а тот, кто умеет обходиться малым».
          – Друг мой, – сказал я ему тогда. – Да, представители рода Фоки нынче служат во всех ведомствах нашей великой Империи. И в какую бы службу ты ни попал – тебя повсюду встретят близкие люди, которые будут поддерживать тебя!
          Однако же, сидя в своей комнате, и даже прочитав все книги в Антиохийской библиотеке, ты не сможешь найти себя. А чтобы найти то дело, что сделает тебя счастливым, ты должен своими глазами на мир посмотреть и сделать внутри себя переоценку своих ценностей. Для этого всем юношам бывает полезно отправиться в какое-нибудь большое путешествие. Во время его они многое видят сами, встречаются с разными людьми и становятся участниками самых неожиданных событий. Проходя многими дорогами земли, мы умудряемся и научаемся мыслить шире и глубже. Человек, имеющий личный опыт, всегда находит наилучшие решения. На сей предмет один из великих философов нам сказал: «Тот, кто путешествует, всегда умнее того, кто сидит на одном месте».
          Вот и твой брат четвёртого колена Александр со своим наставником-философом скоро уже отправятся в большое путешествие по Великому Морю. Александр пожелал своими глазами увидеть знаменитую Александрийскую гавань, мудрые Афины, великий Карфаген, ещё более великий Рим и наконец – благословенный Новый Рим с великолепным храмом Святой Софии. Александр – такой же книжник, как ты, и потому с ним вы поладите. Вот и ты мог бы взять с собою своего человека и присоединиться к нему. Да, всякое путешествие требует денег. Но большая поездка тебя умудрит. А мудрость, как говорится, стоит дороже денег!
          И вот ещё. Небезызвестный тебе господин Ставрос со своею женою Меланией на днях отправятся в большое путешествие в Палестину. Сама же Палестина отстоит от нас к югу, в восьми днях конного пути… Ну что, Досифей, желаешь ли и ты отправиться в дальнее путешествие?
          Тут мне следует нашим гостям из обители Аввы Сериды пояснить, что я сам, отец Досифея и господин Ставрос были в юности такими большими друзьями, что мы в один день женились, и на родных сёстрах! Поэтому и моя Арета, и жена господина Ставроса Мелания – это родные тёти Досифея…
          Ну, а на то предложение моё Досифей не очень уверенно произнёс:
          – Да, дядя, желаю.
          – И куда же ты хочешь поехать? – спросил я его. – Хочешь ли совершить плавание вместе с Александром по всему Великому морю и почти всей ойкумене? Изберёшь ли сухопутную проездку в удобной кибитке с многомудрым господином Ставросом и своей тётей? Или, быть может, ты мечтаешь сам отправиться в какое-то иное путешествие?
          – О нет, дядя, я ни о каком путешествии ранее не мечтал, – со вздохом ответил он мне и добавил: – Однажды я взял в библиотеке случайно свиток: «Плаванье корабельщика Диеза до края Земли». С тех пор Великое море – с его большими волнами, с его разбойниками-пиратами и невообразимыми чудовищами – меня пугает. Но вот научиться думать шире и глубже – я бы хотел очень. И если уж мне нужно выбирать одно из двух, то я бы отправился в путешествие с господином Ставросом и тётей Меланией… Только про Палестину я ничего не знаю…
          – Друг мой! – с потаённой радостью сказал я ему тогда. – Да для того все люди и отправляются в путешествия – чтобы узнать что-то новое!
          Ну, а сам я испытал тогда немалое облегчение, так как сухопутное путешествие в Палестину таит в себе меньше опасностей, чем путешествие по всему Великому морю. И потом, самим Императором мне даровано одно право. Я сам могу, на своё усмотрение, всем высшим чиновникам и особам, приравненным к ним, едущим через Антиохию в Палестину, – выделять для охранения эскорт.
          А в конце того разговора Досифей, вдруг мне сказал:
          – Дядя… Разрешишь ли ты мне потратить часть моих денег, на дело одно…
          Вот такого от него я не ожидал… Однако я вновь убедился, что ни в чём не могу ему отказать. И поскольку это дело было исполнено благородства, то я пообещал исполнить просьбу его, и исполнил её потом…
7. Вопросы воеводы Никандроса
          Завершив свою речь, господин Никандрос немного помолчал, потом посмотрел на меня и ровным, уверенным голосом произнёс:
          – В начале прошлой зимы, лекарь Руфим, наш Император был так впечатлён кличем моих солдат, громогласно повторяющим слово «Бог!», что удостоил меня отстоять в Святой Софии в своей сите, при своей стасидии, всю пасхальную службу! Однако же, сам я в вопросах веры не силён. А вот у тебя к тому, как у врача, есть склонность. Ведь наш антиохийский лекарь Лука само святое Евангелие написал! Быть может, ты мне всё-таки объяснишь: почему мой племянник Досифей не пожелал жить, по праву нашего знатного рода – в достоинстве и в достатке?! Почему Досифей иноком стал? И ещё меня занимает один вопрос. Почему мои воины, говорившие раньше, что они неверующие, потом крестятся во Христа?
          Тогда я поднялся из кресла и, как легло мне на сердце, сказал:
          – Мой господин, наш лекарь Лука – это особый случай. Сей муж смог подняться до таких больших духовных высот благодаря тому, что он много путешествовал с великим апостолом Павлом. Под наставничеством святого апостола он стяжал и сам белого голубя Святого Духа. Что же касается выбора Досифея, то, по скромному рассуждению своему, я скажу тебе так.
          К вершине государственной власти, где в кругу первостатейных чиновников стоит трон Императора, с двух сторон ведут гражданская и воинская лестницы совершенства. Ещё выше, на невидимой земным оком вершине, над всеми царями земными стоит трон Царя царей и Господа господ – Сына Божьего Иисуса Христа. И нет ничего выше и почётнее для человеков, чем служенье самому Богу. Вот для того к Господу прямо с Земли ведёт Лестница духовного совершенства, которая также зовётся и Лестницею Святых. Ту лестницу видят не все, а только лишь те, кого заботит вопрос: «А где буду я на другой день после земной смерти?»
          Восхождение по Лестнице Святых куда тернистее, чем по лестнице чиновного совершенства, и опасней, чем по лестнице военного совершенства. Ведь на каждой ступени её вам будет необходимо, с Божьей помощью конечно, понять что-то неизъяснимое и побеждать не каких-то умелых воинов и не Голиафа даже, а невидимых падших ангелов, где каждый будет сильней Голиафа. И самое главное, всякий человек, восходящий по тому пути, должен будет суметь победить сам себя.
          Святые отцы говорят нам: «Жизнь на Земле – это училище новых душ», и что «Господь предузнаёт каждого человека по тем поступкам, что он сам делает…» Вот потому Господь Бог сразу же замечает среди всех людей, родившихся на Земле, тех, кто сможет взойти к Нему по Лестнице духовного совершенства. Всех тех, весьма и весьма немногих людей Он Сам призывает на Своё служенье. И те, услышав в себе Зов Бога, к Нему идут по желанию своему.
          Из того, что приключилось с племянником твоим, господин Никандрос, во время его путешествия в Палестину, следует, что Господь Бог Сам позвал его на служение Своё. И Досифей, вняв Зову Бога, стал весьма успешно под наставничеством блаженного Дорофея подниматься по Лестнице духовного совершенства. И вот так, всего за пять лет, он несомненно дошёл до Небесных Врат и получил от Господа и пресветлую одежду, и сияющий венец. Сейчас он пребывает в одном из Чертогов Отца Небесного как человек духовно богатый и знатный подвигами своими. Находясь пред Богом, Досифей дерзновенно ходатайствует перед Ним за всех ближних и дальних своих, как находящихся на Земле, так и уже усопших**. Без всякого сомнения, твой Досифей, господин Никандрос, ныне является ангелом-хранителем всего рода Фоки! (Успение** – это кратковременный процесс перехода в загробный мир. А дальше идет бодрствование в ином измерении, в иной форме бытия).
          Согласитесь, господа, насколько же больше чести пребывать служителю у престола Царя Небесного, нежели у трона Царя земного?!
          Во время последней своей болезни Досифей мне сказал: «Я поехал в Палестину «совсем случайно». Тогда я просто желал на мир посмотреть и найти ответ на вопрос: «Чему можно мне посвятить свою жизнь?»
          В самом начале того пути Досифею, конечно же от Бога, был дан необыкновенно светлый и яркий сон, где к нему пришли его давно умершие родители. Под впечатлением от него Досифей спросил у старшего спутника своего: «Господин мой, вот человек умирает, и его кладут в некрополе Мнемозины. А что бывает с ним потом?» И это попутчик ему сказал, что всякий человек имеет тело и душу. Изначально первые люди, Адам и Ева, жили в Раю, который был куда прекраснее, чем наша роща Дафни. И когда там они согрешили, Бог сказал Адаму: «Ты – земля, и в землю отойдёшь».
          С тех пор, по Слову Божьему, Адам и Ева, и все потомки их стали смертными. И теперь, когда умирает всякий человек, то его тело вскоре становится землёй, а его душа, которая по виду и естеству своему подобна ангелу, уходит в загробный мир. В момент смерти всякому человеку может помочь только молитва. Там же, в ином мире, каждую новопреставленную Богу душу встречают её родственники, умершие ранее. Потом появляются два сияющих белых ангела и говорят душе: «Нам пора!» (На Суд Божий). Тогда ангелы берут каждую новопреставленную душу и несут её вверх ко Господу, но не самым прямым путём, что даётся только иным святым, а через заслоны демонские, стоящие на воздухах.
          По прибытии каждой новопреставленной души с ангелами на демонские воздухи все падшие ангелы злобно кричат: «Эта наша душа! Она такая же грешная, как и мы! Отдайте её нам!!» Демоны обступают всякую душу и пробуют вырвать её у ангелов. Но те не выпускают её и говорят: «Докажите свои права!» И тогда к душе приступают небесные мытари, достают свои свитки и начинают зачитывать все совершённые этой душой на Земле грехи. При этом, к ужасу души, они называют и всё тщательно сокрытое, и давно забытое, да ещё и то, что она и вовсе за грехи не считала. Правоту своих обвинений те мытари подтверждают доподлинными видениями. Не о том ли Сам Иисус Христос нам в Евангелии от Луки сказал: «Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях». И вот там, на Суде Божьем, что начинается на мытарствах, каждая душа обязана противопоставить свои добрые дела своим же земным прегрешениям.
          О Суде Божьем говорит нам и притча Спасителя о пяти юродивых девах и пяти девах мудрых. Известно нам от святых отцов, что все души человеческие, и мужчин, и женщин, отличий не имеют, и там, на Небе, – подобны ангелам. Правда, все ангелы выглядят выше душ людей. А ещё нам известно, что все ангелы, по наружности своей, весьма похожи на дев. Из того следует, что там, на Небе, все души людей имеют девичьи черты, и будучи одеты в белые одежды, сотканные из света, – все они вполне похожи на невест.
          Из сей предпосылки следует, что в той притче Спасителя все десять уснувших дев – это души человеческие, уснувшие там, за гробом, до второго пришествия Иисуса Христа и окончательного Суда Божьего. Число десять, как на это есть намёк в Откровении Иоанна Богослова (где семиглавый зверь, вышедший из вод земной жизни, имеет там десять диадем власти) – является символом полноты, связанной именно с жизнью на Земле. Потому, должно быть, в этой притче под десятью девами понимаются все люди, когда-либо жившие на Земле. Пять мудрых дев входят на «брачный пир», а пять юродивых дев войти на него не могут. Из того можно предположить, что на Суде Божьем будет оправданы половина от всех людей.
          Второй же половине людей Сын Божий скажет: «Истинно, говорю вам: не знаю вас». И вот так можно сказать только тем людям, кто не исполняли на Земле Заповедей Божьих. Разделенье же на тех, кто войдёт, и на тех, кто не войдёт в Чертоги Божии, определит наличие «масла» в светильниках «дев». «Масло» – это есть Дух Святой, пребывающий в светильниках – в душах, который мудрые люди «купили», соблюдая на Земле Заповеди Божьи, творя духовные подвиги и добро Христа ради. А вот тот огонь в светильниках, в душах людей, – это есть любовь, происходящая от наличия в них масла – ну то есть от наличия Святого Духа.
          И очень похоже, что это именно о небесных мытарствах нам Сам Иисус Христос в Евангелии от Луки говорит: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?»
          Каждый человек – это персонаж Библии. Бог Сам обращается к нему и распинается за него. Как раньше Бог с народом иудейским говорил языком погоды, бедствий и войн, так и с нами Он говорит так же. И никакому человеку ничего на роду не написано. Ведь если бы люди на Земле не были свободны, то и испытаний на воздухах не было бы, и Сам Господь нас (как невольников) не стал бы Судить.
          Ещё Иисус Христос в Откровении Иоанна Богослова говорит: «Се иду как тать: блажен бодрствующий и хранящий одежду свою, чтобы не ходить ему нагим, и чтобы не увидели срамоты его». Сие, должно быть, говорит нам о том, что все добродетельные души людей там, на Небе, получают ангельские одежды, сотканные из света, а все грешники будут ходить нагими.
          Иисус Христос, принеся в жертву Самого Себя, освободил всех принявших Его людей из рабства греха. И потому все мы спасаемся не столько своими делами, сколько вхождением в тело Христово. Святая Апостольская Церковь – это и есть Тело Христово, наделённое спасительными таинствами от самого Бога. Через таинства эти всем поколениям верующих возможно получать спасительную силу Божию, Благодать Духа Святого и отпущение всех грехов.
          Небесные мытарства – это есть движение всех новопреставленных душ к Богу, происходящее над огненной бездной. Именно на этом пути демоны хватают на воздухах всех грешников и уводят в тяжкое рабство своё. Души же людей благочестивых через все заставы демонские успешно проходят, и они возносятся ангелами прямо к Небесным Вратам. Символический ключ от этих врат Иисус Христос вручил апостолу Петру, поскольку на его личности, как на камне, и была создана святая Апостольская Церковь, наделённая спасительными таинствами. За те самые Небесные Врата ещё при жизни своей земной было дано заглянуть и апостолу Павлу и евангелисту Иоанну. Иоанн рассказал нам в своём «Откровении» о той литургийной обстановке, что всегда царит во Дворце Царя царей и Господина господствующих, у Престола Божьего. Павлу же были показаны небесные чертоги святых и всех оправданных, о чём он сказал: «Глаз не видел, и ухо не слышало, и на ум человеку не приходило то, что Бог приготовил для тех, кто любит Его!»
          Как сказал мне Досифей, он сначала рассказу того старшего спутника не поверил. Но вот потом, когда он немало услышал от охранявших их воинов и от других людей, то он немало над этим всем призадумался. А когда Досифей сам увидел Суд Божий, изображенный на прекрасной мозаике в Церкви Гефсиманского холма, то всё в нём перевернулось. И едва он в Суд Божий поверил, как перед ним тотчас же появилась невыразимо прекрасная Госпожа, которая всё ему по мозаике разъяснила.
          Поскольку все люди от рождения своего поражены первородным грехом, то ни в ком из нас изначально веры Богу нет. Эта вера к нам приходит от познания Божественных вещей. Всем тем, кто пожелает иметь веру в Бога из-за жизненных утрат или опасностей – Господь её сразу же подаёт. Вот именно это, господин Никандрос, и происходит с твоими прежде неверующими воинами. Когда перед ними встаёт опасность и даже смерть, то они начинают искать веры и вскоре её получают. В той мере, в какой человек способен вместить веру, ему даётся и Божия Благодать. И вот тогда этот Дух Святой превращает любого самого последнего труса в отчаянного храбреца. Но до тех пор, пока человек сам не возжаждет иметь веру – у него её и не будет.
          К тому святые отцы нам говорят: «Пока ты не склонишься произволением на страстное влечение, ты стоишь в числе победителей, отражателей и поражателей врага, хотя бы сочувствие твоё отошло уже на сторону страсти. Принудить же твоё произволение никто и ничто не может». «Если человек постигает глубочайший смысл жизни, то из его души исчезает вся тревога, к нему приходят Божественные утешения, и он исцеляется».
          И вот там, в церкви Гефсиманского холма, та благородная Госпожа, что вдруг появилась перед Досифеем, говорила ему не только о Суде Божьем, но и о грехах. Если вам, господа, будет угодно послушать меня как лекаря ещё и о болезнях душ человеческих, то я расскажу вам о них.
          Все господа, бывшие в атриуме, сидели неподвижно и с большим вниманием смотрели на меня.
          – Ну что же, лекарь Руфим, расскажи и об этом, – сказал на то воевода.
          И тогда я продолжил:
          – Каждый человек всех людей меряет по себе. Грешник всех окружающих его людей видит грешниками, и потому ему кажется, что он лучше всех. А от того, что праведник видит всех людей праведниками, – ему кажется, что он хуже всех. Но никто из нас и представить себе не может, настолько мы все негодны для Царства Божьего. Ведь кроме тех повреждений, что мы имеем от собственных грехов, в нас есть и многие повреждения, доставшиеся нам по роду, начиная с Адама и Евы. Вот для того Иисус Христос и приходил на Землю, чтобы помочь каждому человеку победить грех. «Человекам это невозможно, но не Богу, ибо всё возможно Богу». 
          При всяком нарушении человеком Закона Божьего его душа получает глубокую рану. Такие раны может исцелять один Врач душ человеческих – Иисус Христос. Церковь Божия – это и есть отражение в водах моря житейского самого Иисуса Христа. Каждое наше покаяние во грехах, принесённое в церковном порядке, Бог отождествляет с восхождением на Голгофу, и все их последствия в нас устраняет.
          Но когда человек совершает много раз один и тот же грех, и за него не кается, то он в нём перерождается в неисцельную страсть, называемою пороком. Страстные желанья в человеческих душах там, за гробом, сохраняются, а вот удовлетворять их без тела они уже не могут. И потому всех людей, кто возымели в душе своей хотя бы один порок – там ожидает духовное удушье. Вот потому всякому человеку должно бояться греха, и лучше всего – жить свято.
          Самый тяжкий из всех грехов – первородный грех. Когда прародители наши, Адам и Ева, его совершили, то сразу стали как сам нечистый. И тогда в их душах не просто одна рана появилась, а произошло вырождение и душевное, и телесное. За эту порчу все люди и были осуждены Богом на скорби, болезни и смерть – как временную, так и вечную. Первородный грех, по свойству своему, делает каждого человека удобоприклонным ко всякому греху и вызывает в нём стойкое отторжение от духовных истин. Повреждения, связанные с первородным грехом, столь велики, что исцелить их ни за какие наши подвиги и даже за долгое пребывание в аду – невозможно. Вся тяжесть первородного греха быть может покрыта только ценою добровольной жертвы Сына Божия, который вместо нас заколается.
          И вот пятьсот лет назад Сын Божий Иисус Христос принёс Себя за нас в жертву, и тем Он открыл всем людям путь ко спасенью. Сей путь = один на все времена и для христиан первых, и для христиан последних. Это есть вера в Промысел Божий и жизнь по Вере. Вот потому апостол Павел и говорит: «Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки – Тот же». По Милости Божьей таинством крещения во Христа в каждом человеке устраняются все родовые грехи, и самое главное – грех первородный. Человеку же крещёному для спасения своей души надо только лишь более не грешить.
          Таким образом, помилование всем людям давно уже готово, и рукописание всех грехов, читаемых мытарями на воздухах, уже разодрано на кресте. От нас ожидается только раскаяние и сокрушение, чтобы присвоить нам силу крестного заглаждения грехов всего мира.
          Однако бывает и так, что Бог, по милосердию своему, открывает в каком-либо праведнике его родовую страсть. Если этот человек страсть эту в себе побеждает, то Господь Бог и в нём самом, и во всём роде его её исцеляет. И в душах всех умерших предков его все страдания, связанные с этим грехом, тогда тоже утихают. Вот как святые подвижники для Жизни Вечной спасают свои роды.
          И вот там, у мозаики Божьего Суда, в церкви Гефсиманского холма, Досифею подумалось: «Если всё самое прекрасное и вечное исходит от Бога и всё спасение наше в Боге, то почему бы мне не посвятить Ему свою жизнь?!» Именно тогда возле него та прекрасная Госпожа появилась…
          А ещё Досифей мне сказал, что он имел в юности своей одно навязчивое желание. Ему непременно хотелось прожить всю жизнь свою так, чтобы не брать денег за свой труд. И когда он приехал с воинами в нашу обитель, то с удивлением увидел, что все занятые иноческим деланием живут так.
          – А в чём состоит иноческое делание? – спросил потом господин Никандрос.
          И на это я сказал ему:
          – Когда новоначальные иноки наши вопрошают об этом у аввы Дорофея, то он берёт в руки палочку, чертит ею на земле круг и говорит: «Точка, находящаяся посреди круга, является его центром, а прямые линии, идущие от окружности к центру – радиусами. Самый центр круга – это Бог, радиусы – это пути жизней человеческих, а круг – это линия спасения. Насколько святые входят внутрь круга, желая приблизиться к Богу, настолько, по мере вхождения, они становятся ближе и к Богу, и ближе друг к другу. И сколько они приближаются к Богу – столько приближаются и друг к другу. И с другой стороны – сколько святые приближаются друг к другу, столько приближаются и к Богу. Теперь разумейте об удалении. Когда мы исходим от средоточия и удаляемся от Бога по лучам, в той же мере удаляемся и друг от друга. Таково же есть и естество любви. Насколько мы находимся вне круга и не любим Бога, настолько каждый удален и от ближнего своего. Если же мы возлюбим Бога, то сколько приближаемся к Богу любовью к Нему, настолько соединяемся любовью и с ближним, и сколько соединяемся с ближним, настолько соединяемся и с Богом…»
          Изначально каждый человек отстоит от Бога весьма далеко, вне круга, потому что этот путь имеет множество больших и малых петель. Те петли – это наши неверные представления о том, что является Божьим, и все наши пустые заботы. Когда мы срезаем у себя какую-то петлю, то наше расстояние до Бога на длину её уменьшается. Вот так, отрезая всё ложное и ненужное, все мы и приближаемся извне, каждый по своему лучу, к спасительному кругу.
          Для определения всего того, что удаляет нас от Бога, нам нужно постоянно читать и перечитывать Святое Писание и следовать поучениям святых отцов, уже угодивших Богу. А когда мы удалим от себя все основное ненужное и пойдём к Господу почти по прямой, то ангелы начнут нас считать своими. Но до того они не раз ещё нас на верность проверят… Смелость суждений о Боге обратно пропорциональна близости к Нему.
          Можно так сказать, что иноческое делание – это тот путь, двигаясь по которому, всякий подвижник все более приближается к качествам Иисуса Христа. На этом пути мы постигаем Священное Писание, совершаем разные подвиги, включая участие в церковных таинствах, и сами соединяемся с Богом в молитвах. Но лишь немногим из нас удаётся взойти по этому пути на ступень святости. На всех тех, кто горит желанием быть с Христом – нисходит Святой Дух, и Он даёт им многие силы на весь этот путь.
          Всем тем людям, кто хорошо устроились в земной жизни, – побеждать свои грехи сложно, а вот нам, инокам, – куда легче. Так и репейник во влажных местах вырастает выше человеческого роста, а там, где воды нет, он засыхает. Святые говорят: «Большего героизма, чем монашество – нет. Но Господь от нас не требует единой формы. И если какой-либо мирянин ради Христа победит свои страсти – то он будет приравнен к монахам. Когда кто-то из мирян хочет быть монахом – то он уже монах!»
          После тех слов наступила тишина, и затем господин Никандрос спросил:
          – Но почему же, лекарь Руфим, если Иисус Христос открыл всем людям путь к Богу – все к Нему не идут?
          – «Христос спас мир добровольным своим Распятием, но людей это не трогает…» – сказал я ему. – «Что тут скажешь, если люди не понимают, что такое любовь?... Любовь же может возрастать в человеке только по мере перерождения его сердца – по наитию Святого Духа».
          Но вот племянник твой, господин Никандрос, весьма преуспел на этом пути. Под руководством блаженного Дорофея он прошёл в тот спасительный круг, что рисует старец наш палочкой на земле, и познал блаженство. А блаженство – это постоянная радость, которая, обнаружив человека, не покидает его.
          Несколько лет назад в нашей обители авва Дорофей написал о жизни Досифея книжный свиток «Сказание о блаженном отце Досифее». Сейчас он хранится в нашей келье-книжнице, и с него уже сделано четыре вечных копии! В том свитке прямо говорится, что в церкви Гефсиманского холма наш Досифей удостоился явления Пресвятой Богородицы Марии. И Она сказала ему, что не нужно бояться земных скорбей, потому что скорбь грядущая гораздо тяжелее всего здешнего…
          И всего за пять лет подвижнической жизни твой племянник, господин Никандрос, так высоко взошёл по лестнице духовного совершенства, что его к Себе призвал Сам Царь царей и Господь господ молодым…
          После слов тех вновь наступила тишина, и затем хозяин дома негромко сказал:
          – Выходит, наш Досифей за свою короткую жизнь сумел достичь куда большего, чем достиг я… Должно быть, скоро уже те самые пять воинов, что сопровождали его на пути в Палестину, вновь приедут в вашу обитель, чтобы исполнить последнюю волю его. С той повозкой я пошлю также и каллиграфа, чтобы он сделал мне копию со свитка «Сказание о блаженном отце Досифее». Тогда я поставлю вот тут, у имплювия, белую статую ангела, чтобы положить у ног его тот самый свиток. Должно быть, и я, и все домочадцы мои прочитаем его не раз. И здесь смогут его найти все представители рода Фоки.
          Но почему, лекарь Руфим, если мой Досифей был прав, он так пострадал?
          – Тут дело вот в чем, – сказал я ему. – Земля – это падший мир, место ссылки людей из Рая. И пусть человек победит все страсти свои, но страдать здесь он все-таки должен. И чем неповиннее человек – тем он будет больше страдать. Пример тому – Сам Иисус Христос. Только лишь распятые на Земле получают венцы на Небе.
          Все наши грехи и наше несовершенство составляют скорлупу, не допускающую до нас Благодать Божию. С умалением нашего тела – умаляется и крепость той скорлупы, и тогда Благодати Божьей бывает удобно посещать души наши. Если вы, господа, согласитесь меня ещё послушать, то я покажу это на примере апостола Павла.
          И поскольку все господа выражали готовность слушать, то я продолжил:
          – У первоверховного апостола Павла тело, силы и дух были апостоловы, а вот деяния – Христовы. И такое его приближение к качеству Иисуса Христа стало возможным оттого, что он отказался от своей воли и во всём покорился Воле Божьей.
          На всех образах святой апостол Павел изображается как видный муж. Однако в жизни он имел малый рост, заросшие брови и лысину, был кривоногий, говорил невнятно-гнусаво, да и заикался, как Моисей. Глаза у него были маленькие и больные. От того и писал он своим любимым Галатам: «Если бы вы могли – глаза бы свои дали мне, потому что я плохо вижу». Кроме того, из-за перенесённой в юности лихорадки Павел страдал эпилепсией и во время всех своих проповедей часто падал. Болезнь эта считалась тогда духовной, и обычно люди, видя припадочного, плевались, чтобы не принять от него бесов. Потому апостол Павел писал Галатам: «Благодарю вас, что вы не плевались, слушая меня».
          Вот так апостол Павел, по великой вере своей и по великой немощи, получил в дар от Господа все известные нам дары Святого Духа. К тому же тень от тела его сама больных исцеляла, а душа уже при земной своей жизни была восхищаема на Третье Небо.
          Из-за всех болезней своих апостол Павел не мог путешествовать без врача. От того он держал всегда при себе своего любимейшего ученика – апостола от семидесяти, антиохийского лекаря Луку. Апостол Павел просил Бога: «Господи, избави меня от жала в плоти!» Но Бог не исцелил его и только Сказал: «Сила Моя совершается в немощи!» И тогда Павел написал любимым Галатам: «Если я и хвалюсь чем-то, то только немощью своею». Ну, а лекарь Лука, путешествуя с апостолом Павлом, приобщился через него к такой великой Благодати Божьей, что написал потом такие богодухновенные (безошибочные) библейские книги, как «Евангелие от Луки» и «Деяния апостолов».
          Так что пусть тебя не смущает, господин Никандрос, болезнь Досифея. Больному легко предать себя в руки Божии, так как болезнь отнимает у него уверенность в своих силах. Как говорят нам святые: «Болезнь – это Божие посещение, и горе тому, кого Бог не посетит». «Если Бог видит, что человек может вынести тяжелую болезнь, то Он тут же даёт её ему, для того, чтобы он мог получить небесную мзду. Болезнь является основным средством спасения человека, поскольку именно так человек приобщается к страданиям Христа. Тем, кто переносят свои болезни с терпением и благодарением – они вменяются вместо подвига».
          Между тем на улице сделалось так темно, что над колодцем атриума взошли первые звёзды. Вдоль всех стен сего прекрасного дворика, во всех бронзовых подсвечниках, имеющих вид крылатых коней, уже горели язычки пламени. Когда я закончил ту речь свою, в зал вошли четверо слуг. Каждый из них нёс в руках по одному высокому бронзовому подсвечнику с зажжёнными толстыми свечами. Все они были поставлены среди нас. Сей больший свет высветил из темноты и белую статую воеводы Фоки, и два ряда белых колонн, и все зеленеющие за ними дерева удивительно красивой рощи Дафни, коими расписаны были стены.
8. Жизнь Досифея в Дафни
          После того, как к нам атриум внесли свет, воевода встал с ложа своего и, посмотрев пристально на меня, сказал:
          – Вот ты, лекарь Руфим, рассказал мне о том, что я как христианин должен был знать, но не знал… А что, отцы киновии Аввы Сериды, хотели бы вы здесь услышать?
          И, поднявшись, я сказал:
          – Мы, господин Никандрос, хотим знать, как жил Досифей до прихода в нашу обитель?
          И тогда хозяин дома коротко произнёс:
          – Хорошо, мы с господином Ставросом и госпожами Меланией и Гелиною ещё раз вспомним о нём…
          Итак, жизнь моего любимого племянника Досифея началась в канун одного из тех величайших бедствий, что происходят в Антиохии один раз в сто или в двести лет… И для того, чтобы отцы из киновии могли понять то, что происходит тут у нас, я попрошу господина Ставроса нам напомнить и прокомментировать всем известную в ойкумене легенду о нимфе Дафни и самозваном боге Аполлоне. На эту тему любят поговорить все господа в «Заморских снадобьях» и учёные мужи в Антиохийском Образовательном центре.
          Тогда справа от нас с братом Авундием поднялся тот самый полноватый муж, что был облачен в синий чиновничий далматик, и весьма доброжелательно поведал следующее:
          – Во всяком языческом мифе, господа, глубоко сокрыто зерно истины. Вот текст легенды. «Однажды олимпийский бог Аполлон воспылал страстью к нимфе гор Дафни. Эта нимфа, будучи божеством женского рода, смогла предузнать о грозившей ей опасности. Бросившись от Аполлона в бегство, Дафни оказалась в долине реки Оронт. В те времена наш край из-за обилия дерев, птиц и зверей подобен был Раю. Там, где ныне стоит город Антиохия, были очень красивые скалы с ниспадающими с них водопадами, а из земли здесь тогда били куда более обильные, чем ныне, самые чистые родники. И здесь, посреди дерев, Дафни и затаилась от Аполлона. Но что могло тогда помешать богу Аполлону добиться своего? Да ничего! Он настиг нимфу Дафни… она воззвала к самым могущественным богам Олимпа, и они превратили её в древо – лавр…»
          Однако эта легенда имеет и второй, более печальный финал. И во втором случае бог Аполлон настиг нимфу Дафн, и сделал с ней, что хотел…
          Во время поездки в Палестину Досифей с каким-то гневом даже у меня спросил:
          – Да кто бог Аполлон вообще такой? Ведь мы все из-за него так страдаем!
          – Друг ты мой, – сказал я ему тогда. Самозваный бог Аполлон и другие древние самозваные боги действительно некогда ходили по нашей Земле. Правда, было это весьма давно – ещё до Вселенского Потопа. Самозваный бог Аполлон был одним из самых могущественных из них. Многие прежние языческие народы ойкумены почитали Аполлона как бога музыки, света, пророчеств и исцеления. Но, должно быть, мой друг, ты слышал шутки, построенные на абсурде, о том, как льстят рабы своим господам. А ведь тогда, до Потопа, люди видели перед собою не господ, а, как казалось им, – всемогущих богов.
          Вот потому, если мы желаем что-то доподлинное узнать из того, что действительно происходило здесь в допотопные времена, то нам следует изучать не мифы язычников, а Ветхий Завет и его апокрифы. Сам пророк Моисей и другие ветхозаветные пророки, жившие после Вселенского Потопа, о допотопных событиях пишут мало. Но вот пророк Енох, представитель седьмого поколения после Адама, сам живший в Древнем Мире, сообщает нам обо всём том немало подробностей. Первая книга Еноха была три века весьма популярна среди евреев и среди первых христиан и, несомненно, является богодухновенной. А есть ведь ещё и вторая и третья книги Еноха.
          Так о чём же говорится в древнейших свитках, оригиналы которых пока не найдены? А в них указано, что после 1200 года от Сотворения мира отношения между двумя первыми ветвями потомков Адама и Евы – каинитами и сифитами – обострились настолько, что была пролита кровь. Всевышний Бог, видя то, к чему дело идёт, послал с Небес на Землю двести великих архангелов – «Стражей», чтобы они наставляли и судили людей. И они, спустившись с Небес в сиянии и во плоти, сразу же навели полный порядок во всём человеческом обществе.
          Но Земля – это падший мир, где повреждено всё, и всё тянет во зло. Пока ты не склонился ко греху – ты стоишь в числе победителей… И вот потом случилось непредвиденное. Сошедшие на Землю архангелы не устояли перед безумной красотой дочерей Евы рода Каина. Ныне у нас в «Снадобьях» про тех бывших «Стражей» господа говорят: «Да они же променяли Небо на земных любовниц!» И вот, как итог, все эти архангелы добровольно склонились перед падшим херувимом Денницей, что и есть древний змий. Вот так и начался на Земле «Золотой век демонов». Когда Адам и Ева согрешили, то их одежды, сотканные из белого света, исчезли, и они прикрыли свои срамные места фиговыми листами. Но когда и у тех двухсот согрешивших ангелов также исчезли их сияющие одежды, то им ничего не мешало ходить среди таких слабых людишек, почитающих их богами, – голыми…»
          Иные из мыслителей полагают, что легенда об Аполлоне и Дафни – это всего лишь аллегория. Образ нимфы Дафни является олицетворением всей прекрасной природы Земли… Вначале, как говорится у пророка Еноха, те двести падших архангелов родили от земных жен полубогов-исполинов. Тогда те древние боги, своею ангельской силою, сотворили множество видов злобных химер и разных вредоносных растений. Как говорят наши учёные господа, именно так самозваный бог Аполлон и все другие древние самозваные боги надругались над Дафни, являющейся олицетворением всей земной чистоты и красоты. И вот потом, чтобы смыть с Земли всю эту скверну, Бог наслал на неё Вселенский потоп.
          А вот какие же самые великие ценности допотопного мира Господь Бог спас на Ковчеге Ноя? А это были неповреждённые ещё падшими ангелами звери. И ещё учёные господа тогда у нас в «Снадобьях» вопрошали: «Да разве могло всем тем зверям, что взошли на Ковчег, и сена, и овса на пять месяцев плаванья хватить? Да почему на нём хищные звери всех прочих зверей не поели?» А библиисты на это сказали им: «Ведь если на Ковчег всех зверей собрал Сам Бог, то Ему было не трудно питать их умножением сена, овса, а лучших в роде своём людей – умножением хлебов и фруктов. Питал же Он сорок лет евреев в пустыне одной только «манною небесной», которая всё время меняла вкус! А вот нравы звериные у животных Господь мог на время Потопа и усмирить. Ведь у Него в Раю все звери пребывают в блаженном состоянии, и никто никого там не ест.
          Да и само спасение многих зверей на Ковчеге Ноя – это и есть первый исход сей легенды, что есть спасение Дафни в дереве, а именно – в Ковчеге, созданном из дерева. Сам же Ной молился на Ковчеге своём: «Господи, избави нас от демонских кровей».
          И тогда у нас в «Снадобьях» господа «олимпийцы» господ учёных и господ библиистов ставят на место, почти им кричат: «Но если история об Аполлоне и Дафни – это только аллегория, и своего злодеяния самозваный бог Аполлон не совершал, то почему тогда все приходящие в «Долину родников» рощи Дафни ощущают под ногами дрожь земли? Почему там в заводях-зеркалах – в глазах божества Дафни – порою все отражения небес и дерев вдруг исчезают? И почему чистые родники, кои суть слёзы Дафни, там иногда превращаются в кровь?! И почему только в Антиохии – и нигде по всей ойкумене более – каждую сотню лет случается конец света?!» Хотя кто его видел, этот конец света?!
          – Спасибо, господин Ставрос. Всего этого, для общего понимания, нашим гостям будет достаточно… – вновь поднявшись, сказал господин Никандрос и продолжил говорить сам: – Все путешественники, побывавшие в наших краях, говорят, что Антиохия – это лучшее место на всей Земле. Но Антиохия – это не только великие блага, но и самые великие бедствия. Для всех антиохийцев и равно для всех путешественников каждый день, проведённый здесь, может стать роковым.
          В 527 году, когда Досифей был рождён, он сразу был окрещён родителями в Великой Константиновской церкви. Прошло несколько дней, и вдруг та церковь вся загорелась от подземного огня и рухнула. «Тогда всю Антиохию вновь настиг гнев Божий… или уж гнев богов… Все у нас об этом говорят, кому как удобно…»
          До того страшного дня все поколения нашей семьи жили на улице Апамее, в большом и очень красивом доме отца моего и деда Досифея – Архилоха.
          В тот день отец Досифея, брат мой Колосий отправился с тремя конными повозками со многими людьми на них на реку Оронт, где мы строили новое поливальное колесо-норию. С воем труб первой дневной стражи (в 6-00) наши люди миновали Восточные врата Антиохии и поехали посреди полей. И вот тогда случилось то, что, так или иначе, но связано с преступлением Аполлона!
          Вначале люди наши услышали громкий ревущий звук, за которым последовал столь тяжкий удар снизу, от которого поднялись в воздух и лежавшие у дороги камни, и наши повозки вместе с конями и людьми. Солнце тотчас померкло, и всё вокруг сокрыл пыльный туман. При падении многие люди наши получили травмы, и одна только лошадь из шести смогла встать.
          Вся Антиохия была долго покрыта облаком пыли, а когда она опустилась, то вместо великого города, бывшего рядом всего минуту назад, уже были повсюду одни дымящиеся развалины. Когда Колосий со слугами пробирался через те руины, всюду из-под них звучали крики людей. И вскоре уже прямо из воздуха стали бить стрелами молнии. Они опаляли всех тех людей, что были ещё живы, и зажигали среди завалов всё, что только могло гореть. И наши люди видели сами, как бы в страшном сне, как посреди развалин разверзалась и, проглотив по нескольку домов, схлопывалась земля, и как из тех бездн, как бы из пастей драконов, вырывались гулкие струи голубого пламени… И уже скоро все эти воздушные и подземные огни превратили всю Антиохию в сплошное пожарище.
          В тот год великий наш город трясло два дня. Гора Кораз сошла с места и сбросила с вершины своей прямо на город многие катящиеся великие камни. И во всех горах окрестных тогда обвалы тоже были. Многие прежние чистые родники, бившие в роще Дафни, тогда иссякли, а другие, ставшие будто кровь, возникли там, где их никогда не было.
           «После первого, самого страшного удара во всей Антиохии не осталось целых домов кроме тех, что стояли прямо под горою Кораз. Но и они сначала были разбиты катящимися камнями, а потом запылали от огня, поднявшегося от их фундаментов. Одна только Великая церковь Антиохии посреди всего этого буйства простояла непоколебимо ещё два дня, но и она потом из-за подземного огня обрушилась, вся объятая пламенем. Всего в Антиохии в те дни погибло двести пятьдесят тысяч человек… На третий же день после начала бедствия на небе, над северной частью города, появился среди багровых облаков честной крест, и все выжившие в течение часа оставались недвижными. Все они плакали и молились, проклиная свои грехи и всю свою прежнюю распутную жизнь…»
          Атриум в доме Архилоха имел семь дубовых колонн в каждом из двух рядов. После первого же подземного удара все они наклонились друг на друга и удержали на себе многие обломки от второго этажа. И так как в атриум сходятся все двери первого этажа, то там, у имплювия, куда проникал и сверху свет, собирались все, кто как-то выжил. Когда же прибыл Колосий с нашими людьми, то они разобрали путь в атриум и помогли всем бывшим там вылезти наружу. Моя жена сама вынесла двух наших дочек. Старшего сына Татиона удалось найти мне, и я вынес его. А вот двух младших сыновей, бывших на попечении нянек, внизу нигде не было. Одна из служанок вынесла тогда и младенца Досифея. Жены же Колосия Анастасии и всех других детей его среди поднятых из атриума не оказалось. Тогда он сам, с несколькими слугами, спустился вниз. И тогда случился второй столь сильный удар снизу, что дом наш обрушился окончательно…   
          На месте нынешнего предместья Дафни была ранее северная часть рощи Дафни, где росли самого великого роста и необъятные в обхвате платаны. Но тот самый первый подземный удар был здесь так силён, что все они были тотчас же вырваны вместе с корнями, подлетели в воздух и, потом упав друга на друга, сделали места эти непроходимыми. И на самом краю того великого лесоповала остался стоять только один-единственный самый крепкий платан, имеющий три ствола…
          Мой отец, Архилох, тогда погиб. По старшинству главою нашей семьи стал я. Тогда на моём попечении было много раненых, которые не могли идти. Все мы, кто тогда выжил, сидели вот тут у платана вечером и смотрели на самое обычное пламя костра, которою нас питало силою и надеждой. Я и сам оглушён был тогда и, говорят, сказал почти по-библейски: «Давайте построим здесь кущу». Слуги это поняли как приказ и сложили здесь из ветвей, с опорою на платан, имеющий три ствола, большой шалаш. Когда я болел, они сами начали строить тут из стволов поверженных платанов первые дома. Понемногу быт наш наладился, и мы решили остаться тут жить. Из-за страха вновь оказаться под развалинами в большом каменном городе рядом с нами свои усадьбы устроили и много других господ.
          У нас в Восточной Римской Империи попечителями сирот могут быть только их родственники мужеского пола. Вот потому, как ближайший родственник Досифея, я и взял его под опеку свою. Моя младшая сестра Коломира из-за полученных ею в том году травм так и не вышла замуж. Много раз она меня просила препоручить ей Досифея на воспитание. Зная, что при женском воспитании из мальчиков вырастают женоподобные существа – я ей всякий раз отказывал… Однако же позже, когда старейшины рода Фоки предложили мне взять опеку над двумя девочками нашего рода, то вот их я Коломире препоручил.
          Мне, конечно же, хотелось, чтобы мой любимый племянник Досифей офицером стал. Однако я видел, что он мягок, как лён, и потому не может быть воином. Оттого я оставил всякое принуждение и предложил ему самому избрать свой жизненный путь.
          Ну, а сейчас я попрошу мою двоюродную сестру Гелину рассказать и нам, и отцам киновии Аввы Сериды всё, что она пожелает.
          И тогда слева от меня поднялась высокая, красивая и уже немолодая женщина в тёмном, и довольно звонко произнесла:
          – У нас в Сирии бытует поговорка: «Иметь двух дочерей – это бедствие!» Так говорят из-за объёма тех средств, что необходимо собрать родителям им на приданое… А вот когда мы с мужем Теодором жили в Пальмире, у нас родилось три дочери. Потом мой муж умер. Наши земли там были настолько бедны, что дохода от них едва хватало на жизнь. Тогда я послала свиток с просьбой о помощи в Совет старейшин рода Фоки, в родную Антиохию.
          И вот господин Никандрос, вместе с которым мы жили в доме Архилоха и в детстве были даже дружны, прислал ко мне своего слугу. В том свитке, что тот передал мне и который я храню до сих пор, говорится: «Сестра моя, милая Гелина, пока мы близким помогаем, то и Бог будет помогать нам. Если желаешь, то приезжай ко мне на жительство в Дафни со своими дочками. На моей усадьбе есть небольшой, но уютный домик, который я могу уступить вам. Если ты на это согласна, то я препоручаю тебе того слугу, что привёз тебе это послание. Я ему поручил служить тебе как госпоже во всё время до приезда вашего в Дафни. А дом свой и землю ты в Пальмире продай, чтобы иметь деньги дочерям на приданое. Твой двоюродный брат Никандрос».
          Тогда я поцеловала тот самый свиток. И, увы, слишком поторопилась с продажей и земли, и дома. Потом я много себя корила за это. Ведь я могла получить за всё это и больше денег.
          Приехав в Дафни, я сразу же поняла смысл слов: «Антиохия – это самые большие богатства и самые большие бедствия!» В те времена, после бедствия 527 года, здесь всё ещё велись строительные работы. Городская стена была в основном уже отстроена, но ещё не везде.
          И как раз в то время Антиохию захватила персидская конница. Возвращаясь на родину, каждый перс себе нагрузил целую повозку всякими ценностями и привязал к ней верёвками по нескольку рабов из числа пленённых антиохийцев. Когда они уходили, то в самом городе и на дорогах было столпотворение. И ещё те персы угнали с собой всех наших строителей…
          За день до появления врагов воевода Никандрос прислал к нам в Дафни своего конного воина с устным распоряжением. Все мы очень быстро тогда собрались и в числе первых беженцев одним обозом поехали по тракту на юг… Но вот многие из тех антиохийцев, что жили за крепостною стеной, из-за давки, произошедшей у Архангельской башни, город покинуть не смогли. Персы вошли в Антиохию с севера и с востока, и туда же они ушли. Больших разрушений в городе не было. А наше предместье, находящееся на юге, почти и вовсе не пострадало. Когда пришла весть, что в Антиохию уже вошла первая турма нашего Императора, то мы сразу же повернули назад. И вскоре жизнь наша в Дафни снова наладилась.
          Я весьма благодарна господину Никандросу за то, что он нас с дочками в усадьбе своей приютил. Без него мы бы пропали. Но здесь, в невозможно богатой Антиохии, того золота, что я выручила за дом и землю в бедной Пальмире, как ни крути, хватало только на одну хорошую партию. Я всё время скорбела оттого, что ничего не могу дать двум другим своим дочкам. Их ждала незавидная судьба затворниц. Наш господин Никандрос был так стеснён тогда всякими обстоятельствами, что я не могла о том ему рассказать. Да он и так ведь взял все расходы по нашему содержанию на себя.
          Однажды господин Никандрос вызвал меня к себе и сказал: «Как мне помнится, Гелина, ты умеешь очень красиво шить. В моей усадьбе есть прядильня, ткацкая комната с тремя станками, красильня и также швейня. Все мои мастеровые хороши. Но вот отчего-то распорядитель всё время мне говорит, что нам надо купить на рынке такое-то и такое-то шитьё. И я на это даю ему деньги. Вот если ты, Гелина, возьмёшь под своё крылышко все мои мастерские, сумеешь покрыть шитьём все нужды нашей семьи и слуг, и ещё будешь что-то и продавать, то половина от той выручки пойдёт в твой доход, а вторую половину ты будешь раздавать сама мастеровым». С тех пор мастерские у господина Никандроса стали работать просто отменно. Все господа и слуги нашей одеждою оказались довольны, а сама я стала получать пусть хоть и маленький, однако же – свой собственный доход.
          Мне было известно, что на втором этаже господской виллы живёт племянник нашего господина – круглый сирота Досифей, который и мне тоже приходился двоюродным племянником. Он был ещё больше обездолен судьбой, чем мои дочки. Потому я очень жалела его. Из-за этого я куда чаще, чем нужно было, приходила к нему, чтобы снять с него мерки на новую одежду, которую шила ему сама очень красиво. Я всегда привечала его и заводила с ним разговоры, чтобы просто радовать его. Он охотно отвечал мне тем же, и мы с ним смеялись. Досифей был очень чистый и доверчивый мальчик, и мы с ним очень подружились.
          Потом Досифей стал сам приходить ко мне в швейню и смотреть, как я за большим портняжным столом работаю мелком, ножницами и иглою. И однажды я сказала ему:
          – Досифей, если ты хочешь мне помочь, возьми портняжный мелок и проведи своею твёрдою рукою на этой ткани через все отметины плавную линию!
          Он боязливо взял у меня мелок и хорошо ту сложную линию провёл. Потом он очень аккуратно раскроил ту ткань большими ножницами. А в другой раз он и иглу у меня взять решился и стал во всём помогать. Вот так он и научился шить.
          Потом Досифей захотел сам себе простую тунику сшить. И он хорошо её сшил, с моими подсказками, конечно. Ну, а потом он сшил себе и дорогую одежду – златотканую тунику с рукавами. Как же хорошо сидела она на нём! И был Досифей в ней, будто князь. Но посмотрев на своё отраженье в водах бассейна-имплювия, он велел тунику ту продать. А когда его шитьё оказалось продано, то я перед ним поставила стопочку из восьми медных монет. Я ожидала, что Досифей первым деньгам своим очень обрадуется. Но он сказал мне такие слова:
          – Нет, тётя Гелина, я никогда не буду брать денег за свой труд!…
          Я долгие годы пыталась понять это. Ну отчего вообще можно вот так сказать? А оказалось всё просто. На его убежденья повлиял один эллинский философ.
          Досифей так любил белым мелком на тканях выкройки рисовать, что попросил у меня один. Потом он стал его с собою в тряпице носить…
          И вдруг однажды одна из ткачих мне сказала:
          – О как же, госпожа Гелина, твой двоюродный племянник Досифей богат! Все подруженьки госпожи Ареты, что дочек на выданье имеют – его всячески привечают…
          Конечно же, я бы была рада отдать за него одну из дочек своих… Но, увы, он всем им приходился братом третьего колена. А согласно Императорскому закону, все близкородственные браки, до седьмого колена, в нашей Империи запрещены. Конечно же, наш Император пошёл на это для того, чтобы овдовевшие попечители не принуждали своих богатых воспитанниц выходить за них замуж. Но закон Императора есть закон.
          Перед тем, как Досифею исполнилось пятнадцать лет, мы с ним повстречались в роще Дафни. В ту пору мы всякий день с моими дочками ходили в «Долину родников», чтобы насмотреться во всё её досточудные зеркала, надышаться запахами её и наслушаться райского пения птиц. Мы шли тогда с Досифеем рядом, а мои дочки с шумом бегали впереди. Конечно, мне было видно, что он уже вырос. Но для меня он всё равно оставался тем другом-мальчишкой, с котором просто общались. И вдруг я сказала ему, не знаю уж почему:
          – Всякая девушка знатного рода, чтобы составить хорошую партию, должна иметь высокую репутацию, быть хороша собой, быть образована и иметь хорошее приданое. С репутацией и наружностью у нас у всех полный порядок. Но вот обучить моих дочек широко, с получением образовательных свитков, я не могу. Конечно же, я могу преподать им письмо, чтение, счёт и сама, но это же всё одно, что обучать детей прямо на улице – в школе для самых бедных. Без образовательных свитков их всю жизнь в господском собрании будут считать простушками и невеждами. А вот если бы дочек моих обучал сам господин Геннадиос, то тогда бы все господа говорили, что они весьма образованны… И ещё, вот моя самая большая беда. У меня на трёх моих дочек есть только одно приданое…
          Досифей тогда промолчал, а потом стал говорить о чём-то неважном. Вскоре нас догнали другие юноши и позвали его гулять – в некрополь Мнемозины. Досифей вздохнул, мне по-свойски поклонился, да и ушёл с ними… И я больше его не видела. Ведь он уехал вскоре в Палестину, уже навсегда.
          И вот спустя много дней господин Никандрос призвал меня в этот атриум и сказал: «Сестра моя Гелина, один весьма состоятельный представитель рода Фоки, пожелавший остаться неизвестным, вручил мне довольно денег, чтобы я оплачивал три года господину Геннадиосу с его помощниками обучение твоих дочек. С неделю назад я сам говорил с господином Геннадиосом о сём обучении. А вот сегодня он мне прислал скорохода с письмом.
          В нём говорится: «За названную сумму трём ученицам, обучаемым вместе, я готов преподать греческую грамоту, латынь, арифметику, музыку, пение, рисование, а также беглые основы эллинской философии и риторики. Обучение продлится ровно три года. По завершении всех курсов и проверки знаний я и два моих помощника подпишем всем трём ученицам образовательные свитки, и я заверю их своею печатью».
          Господин Геннадиос со своими помощниками смогут начать свои занятия через неделю. Обучение будет проходить в этом атриуме каждый день, кроме церковных праздников, в пору с первой до третьей дневной стражи (с 6-00 до 12-00)».
          Тогда я много благодарила господина Никандроса, поскольку решила, что это он сам неожиданно получил большие деньги, на которые не рассчитывал, и потому их так легко нам отдал… А когда Досифей ушёл в мир иной, открылось, что это он тогда дочкам моим на обучение денег дал.
          Когда лекарь Руфим нам говорил о призыве Богом людей, то мне сразу и подумалось, что Он тогда предузнал Досифея по истории с обучением дочек моих и по чему-то другому ещё, конечно.
          И вот потом, по прошествии пяти лет, господин Накандрос позвал меня вот сюда, к статуе воеводы Фоки, где и показал мне последнее послание Досифея. В том месте, где он указал, было сказано: «Дядя, я нынче болен, и не знаю, увидимся ли мы здесь ещё. Но мы обязательно встретимся с тобою на Небе! Меня встретят там мои родители, а потом за мною придут два белых ангела и понесут на Божий Суд… Ну, а я упрошу дедушку Архилоха, чтобы он взял меня с собою встречать тебя. А пока, дядя, я попрошу тебя как попечителя разрешить мне ещё одну большую денежную трату. В тот день, когда мне исполнится двадцать лет, и я обрету право распоряжаться всеми моими деньгами, ты отсчитай из них моей тёте Гелине в два раза больше денег, чем у неё есть. Пусть эти деньги пойдут дочерям её на приданое… Сейчас человек господина Фаддея помогает мне составлять распоряжение и на двадцать пять лет…»
          На другой день я принесла показать господину Никандросу всё своё золото, и он дал мне денег в два раза более, чем у меня было. И вскоре по нашему уговору господин Ставрос пустил в «Заморских Снадобьях» обычный для таких случаев слушок: «Три образованные красавицы рода Фоки (родные сёстры), имеющее завидное приданое, задумалось о достойном замужестве». Это известие тотчас же облетело всю Антиохиию. Многие семьи, имеющие женихов, навели справки, и вскоре все узнали, о ком идёт речь. Тогда все те молодые люди пришли на наш праздник, где и могли завести знакомство и говорить с девицами. А потом к нам стали свататься так много господ, что у нас оказался достойный выбор. С каждой из дочек всех искателей её руки я тщательно рассмотрела и благословила на замужество.
          С тех пор я, как и Досифей, не беру себе денег за свой труд. Ныне на весь небольшой доход я ставлю в Великой церкви за Теодора и Досифея большие свечи Пресвятой Богородице. Потом я даю церковным служителям, на проскомидию, чтобы они вынимали за них и частицы из малых просфор в алтаре. Когда же у меня ещё остаются деньги, то я раздаю их за Теодора и Досифея у паперти нищим. Там по всем праздникам и по воскресным дням они выстраиваются шпалерами…
          Тогда я привстал и сказал ей и всем бывшим в атриуме:
          – Духовное изменение, которое принимает душа от милостыни или от благодеяния ближнему, – не может дать ни один лекарь.
9. Дорога в Палестину
          Когда госпожа Гелина присела, господин Никандрос сказал:
          – А теперь я ещё раз желаю услышать рассказ господина Ставроса и госпожи Мелании об их путешествии с Досифеем в Палестину!
          И тогда вновь перед нами предстал тот самый муж в чиновном далматике, что говорил об Аполлоне, Дафни и про Древний Мир. В доброжелательной манере своей поведал он следующее.
          – Пять лет назад, вот так же в пору весеннего цветения смоковниц, мы с Меланией и Досифеем нашим отправились в большое путешествие ко Святой Земле. Ведь только один раз в году, по завершении сезона дождей, всем нам возможно приятно путешествовать по диоцезу Восток. А через месяц уже начинается знойная пора, называемая в тех краях «хамсин». Господин Никандрос одолжил нам в эту поездку две повозки, запряженные парами самых замечательных лошадей: одну господскую, другую – грузовую. При обеих повозках состояли весьма умелые ездовые, и мы решили с Меланией путешествовать как паломники, скромно, и людей своих с собою не брать. А ещё, сверх всякого ожидания, воевода Никандрос приравнял меня к чиновникам высшего ранга и потому выделил и эскорт из пяти конных воинов, знающих Палестину.
          Впереди на протяжении всего нашего странствия ехали два воина, сзади нас шла грузовая повозка, и замыкали наш малый обоз ещё три воина. Ближе к ночи конники выбирали места для ночевок, с тем, чтобы там была вода и были видны все подходы. Каждый день перед закатом солнца ездовые наши вместе с воинами ставили три палатки и готовили пищу на огне. Перед ужином мы с Меланией и Досифеем гуляли по всем тем местам. Когда же начинало смеркаться, мы садились за ужин у костра и о чём-нибудь беседовали. А ещё все воины оказались весьма хорошими рассказчиками. Они равно увлекательно говорили и о своих военных походах, и о жизни палестинских святых, и о многих чудесах, кои до сих пор происходят на землях тех.
          Три первых дня нашего путешествия мы ехали по прекрасному Приморскому тракту, где из-за буйства вольных ветров справа от нас сияло и шумело Великое море. Мы не могли тогда наглядеться на его лазурные дали с катящимися в белой пене большими волнами. Мне и сейчас слышатся их тяжкие вздохи-накаты на каменный берег, которые заглушают одни только крики белых птиц. Там, у моря повсюду стоял тот терпко-солёный запах, что куда слабее ощутим в Антиохии. Над нами левее дороги всегда воздымался берег. Местами был он пологим, со струящимися на ветру седовато-зелёными травами, а иногда был и скалист, со стоящими в высоте могучими каменными дубами.
          Должно быть, волны, беспрестанно разбивавшиеся о берег, напомнили Досифею об его давно умерших родителях. И тогда он с какой-то боязнью сказал:
          – Господин Ставрос и тётя Мелания, расскажите мне про Тот Свет…
          И во время того долгого переезда я ему поведал всё, что сам знал и про Тот Свет, и про Суд Божий, и завершил речь свою пословицей: «Помни о Суде Божьем, и вовеки не согрешишь!»
          Да и Мелания тогда не отстала. Она рассказала Досифею, как незадолго до той нашей поездки ей пришла в сонном видении её давно умершая подруга София, имевшая большую веру. В том сне Мелании стало ясно, что все люди, кто умерли уже давно и оправданы на Божьем Суде, желают только одного – скорейшего воскресения из мёртвых, что по обетованию Спасителя нашего произойдёт в самый последний день этого мира. В начале той встречи они с Софией о чём-то поговорили, а вот потом Мелания почему-то сказала: «Как же жалко мне, София, что я пойду сейчас в дом свой, а ты в доме своём жить не можешь…» И та вдруг ей ответила: «Это я сейчас дома, а ты глупая!»
          Проезжая по Приморскому торному тракту, мы миновали такие большие и многолюдные города, как Лаодикея, Триполис, Тир и Сидон. В тех краях мы повсюду видели великие виноградники, произрастающие на склонах всех больших и малых долин. Потомки легендарных финикийцев в том краю продолжают доныне в великой тайне делать наилучшее на свете вино. Обозревая бесконечные виноградные плантации, Досифей у меня спросил:
          – А верно ли, господин Ставрос, что вино развращает нравы?
          И на то я ему сказал:
          – Друг мой, в Кане Галилейской, мимо которой мы завтра с тобою проедем, Иисус Христос Сам превратил колодезную воду в самое лучшее, должно быть финикийское, вино. Если бы вино несло один только вред, то Сын Божий не стал бы этого совершать… И если мы внимательно посмотрим на сам виноград, то увидим чудо Божье. Виноградные грозди имеют сами в себе всё нужное для приготовления вина. Если раздавить всего несколько виноградных косточек и положить их в виноградный сок, то он сразу начнёт бродить и в свой срок превратится в прекрасное вино.
          Господь благословляет человека употреблять на Земле виноградное вино в умеренных количествах, что позволяет ему переживать райское наслаждение. Но, однако, чрезмерное употребление вина, как и всё чрезмерное, ведёт человека к погибельной страсти «пьянства». И ещё в состоянии чрезмерного опьянения люди легко совершают самые тяжкие грехи. Так царь Ирод, напившись на пиру, пообещал прилюдно с клятвою дать юной Саломее за её восхитительный танец всё, чего ни пожелает она. А она, по наущению своей злобной матери, попросила на блюде голову величайшего из пророков Иоанна Крестителя. И тогда, чтобы не осрамиться перед своими вельможами и тысяченачальниками, ему пришлось исполнить своё обещание...
          Но ближе всего к состоянию Божьего Блаженства нас приближают чувства земной любови, что ярче всего возгораются в сердцах чистых, юных. Прародители наши, Адам и Ева, живя в Раю, имели всю полноту Божьего Блаженства, но из-за совершённого ими греха они его потеряли и были изгнаны в земной падший мир. А тут всё смертно, и даже чувства земной любови.
          Вот представь себе, Досифей, стрелу любви падшего бога Амура, выпущенную в небо с Земли. Та стрела взлетает высоко-высоко и потом она падает вниз. При своём взлёте любовь так опьяняет нас, что всё вокруг нам начинает казаться необычайно ярким, и там, в вышине, мы ощущаем блаженное состояние. Но при падении той стрелы чувства наши угасают и иногда бывает и тяжело. Господь Бог даёт всякому человеку ощутить кратко любовь земную, чтобы он познал, какова Любовь Божия.
          И кто бы подумать мог, что наш Досифей, впервые тогда услышавший о блаженстве, пять лет спустя станет блаженным сам!
          А на другой день мы уже ехали по Галилее – по благословенной земле Иисуса Христа. Весь тот край мне запомнился своими чистыми ручейками и речками, бегущими и по зелёным склонам гор, и по окружающим их цветущим равнинам. Все те земли весьма плодородны. Во времена Авраама они были густо заселены, и за них постоянно шли войны. Говоря о том Досифею, я указывал на многие руины городов, которые сокрушили не удары из-под земли, а их завоеватели.
          У Галилейского моря, имеющего нежно-бирюзовый цвет, мы устроили днёвку. В тех местах стоят великие раскидистые оливы, такие старые, что помнят Иисуса Христа.
          В Северо-западной Палестине – на каменистых кручах гор Эфраима и на склонах гор Иуды – повсюду пасутся стада серых овец, среди которых ходят белые козы. Все эти земли обильно усыпаны камнем, весьма бедны, и потому в тех местах люди возделывают одну долину священной реки Иордан. К её мутному потоку из-за дерев и густого тростника подъехать не везде можно. Те дебри совершенно непроходимы для человека. Из них порою выбегают стаями волки и шакалы. И там устраивают лёжки свои большие гиены и свирепые львы!
          Наш Досифей был весьма любознателен, он целыми днями глядел на проходящие мимо пейзажи, и особо – на старые здания, стоявшие у дороги. Там, где мы делали остановки, он благоговейно трогал стены, сложенные из пилёного камня, покрытые царапинами и источенные песком.
          Однажды моя Мелания из-за тряски в дороге занемогла и пожелала полежать. Воины привезли нас к зелёной луговине у ручья. Когда мы гуляли там с Досифеем, он у меня спросил:
          – Господин Ставрос, а почему тут стоят старые стены? Почему они не падают из-за ударов из-под земли?
          И вот там я нашему юноше рассказал легенду о самозваном боге Аполлоне и о нимфе Дафни. Тогда я пояснил ему, что слово «Аполлон» – это «игра слов» от слова – «Аполлион». А «Аполлион», согласно «Откровению Иоанна Богослова», – это есть ангел бездны. И так как Досифею уже исполнилось пятнадцать лет, то я счёл возможным ему сообщить не ту сказочку для детей, где великие боги превратили нимфу Дафни в лавр, а то, что было на самом деле…
          – Родники в роще Дафни – это её слёзы … – сказал я ему тогда и стал рассуждать: – А могли ли вообще верховные боги Олимпа превратить нимфу Дафни в лавр?… Ну, конечно же, нет! Ведь тогда они уже потеряли большую часть былой силы!
          – Да откуда они все взялись, эти древние боги! – с округлившимися глазами спросил меня потом Досифей. – И куда потом делись?!
          – Знаешь ли, мой друг, – сказал я ему тогда. – У нашего Бога – у Царя Небесного, как и у всякого царя земного, есть слуги – ангелы. И вот эти ангелы уже дважды поднимали бунты против Бога. Первый и самый большой из них произошёл на Небесах ещё до сотворения Адама и Евы, под предводительством величайшего херувима Денницы. Вот он-то и есть так называемый «древний змий». Сначала Денница возгордился, объявил себя богом и потом призвал всех ангелов стать богами. Треть ангелов не устояли перед соблазном обрести большее и, распираемые гордостью, разорвали сами связь свою с Богом. Тогда Всемогущая Творящая Сила Божья низвергла всех новых самочинных богов на Землю, где они в полной мере приобщились ко всякому злу и стали демонами.
          Второе падение ангелов, ставших прототипами олимпийских богов, произошло на Земле, в бытность людей. Это случилось ещё до Вселенского Потопа, три с половиной тысячи лет назад. Чтобы Досифей смог всё это понять, я рассказал ему историю человечества от самых её начал.
          До грехопадения своего Адам и Ева жили в Раю, где всё и всегда ласкало их, беспрепятственно видели оба мира – и материальный, и Небесный, где премудрость Божия была всего ярче видна на Небесах. И вот древний змий заполз в Рай и предложил Адаму и Еве свой самый верный соблазн: «Будьте как боги, знающие добро и зло!» Но приобщиться ко злу можно только в аду. Прародители наши не устояли перед предложенными им горделивыми помыслами, объявили себя богами, и тут же связь с Богом их оборвалась.
          Едва Адам и Ева от Бога отреклись, как сделались нечистыми. По недостоинству своему они были изгнаны из Рая в падший мир – в юдоль Земную. Земля имеет низшую природу, где всё рождается и умирает. И духовные ощущения от душевно-телесных отстоят как Небо от Земли. Наивысший закон Земли – борьба за существование – недостоин человеческой природы. А ещё в юдоли Земной постоянно через помыслы атакуют каждого человека падшие ангелы, предлагая им съехать по той или иной сладкой греховной горке во зло. Вот потому на Земле каждого человека всё тянет во зло.
          Будучи изгнаны из Рая, Адам и Ева двести лет слёзно каялись перед Богом. Господь их простил, и потому они являются первыми нашими святыми. Сам Адам к зрелым годам стал Святым старцем. Обычно он сиживал в тени дерев и говорил всем, приходящим к нему, о том, как прекрасен Рай, о пагубе грехов и о необходимости личного покаяния. И многим говорил он, как им нужно жить, чтобы души свои спасти. Сначала умерла Ева, а потом и Адам. Адам был похоронен под горой, называемой ныне Голгофа. Во время нашего путешествия в Палестину мы обязательно взойдём на то её основание, что от неё осталось.
          Все потомки Адама и Евы, рождающиеся на Земле, в Древнем Мире составляли два рода – каинитов и сифитов, которые жили всегда отдельно. Род каинитов шёл от первого сына Адама и Евы – Каина. Каин в юности убил по зависти брата своего Авеля. За совершённое им самое первое на Земле человекоубийство он был проклят Богом и изгнан из дома своего. Всем людям Древнего Мира Господь Бог даровал долгую жизнь – до тысячи лет. За всю длинную жизнь свою Каин не примирился с Богом и даже противился Ему. Все силы свои он употребил на создание искусственного комфортного рая, не зависящего от Милости Бога. Он сам, со всеми своими весьма многочисленными потомками для этой цели строил первые города, развивал науки, производственные технологии, сельское хозяйство, а также все виды искусств, поскольку они приносят наслаждение. Все каиниты в основном жили в своих городах, пребывая в вечной погоне за призрачным и невозможным на Земле счастьем.
          Второй древнейший человеческий род пошёл от третьего сына Адама и Евы – от праведного Сифа. Это именно за потомками Сифа, сифитами, закрепилось называние – «сыны Божьи». Все сифиты, подобно еврейским левитам и всем нынешним подражателям Иоанна Крестителя, жили на лоне природы. Потомки Сифа ничего не строили, кроме своих хижин, и не возделывали полей. Для поддержания своей жизни им хватало и того, что росло само на окружавших их богатых угодьях. Сами сифиты имели чистые души, любили Бога, приносили Ему от себя бескровные дары и пели гимны. В селениях их встречались и святые простецы – старцы и старицы, источающие из уст своих «мёд». Потомки Сифа с благоговеньем внимали таким великим пророкам, как Енох, Ламех и другие, а достижения каинитов считали пустой суетой.
          Все сифиты с нетерпеньем ожидали того самого дня, когда архангел, охраняющий вход в Эдем, опустит свой огненный меч, и все они смогут вернуться с Земли в Божий Рай. При этом все они знали от своих пророков, что до того славного события должно исполниться одно Божие обетование. Сам Бог Сказал соблазнившему Адама и Еву змию: «ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей». «Семя жены сотрет твою главу». И вот это пророки изъяснили так. Однажды одна из избранных Богом дев рода Сифа родит без мужа Спасителя, который каким-то образом победит змия и умолит Бога о помиловании людей. Все тогда знали, что это произойти может в любое время.
          Но людям не полезно знать время исполнения сроков. Бог же так изволил, что это обетование исполнилось пять тысяч лет спустя.
          После смерти Адама и Евы потомки рода Каина стали притеснять сынов Божьих – потомков Сифа и даже пролили их кровь… Чтобы смирить страсти на Земле, Господь Бог послал на неё в службу двести архангелов. В книге пророка Моисея «Бытие» о том сказано так: Бог послал «сынов Божиих» – «тех, кои наречены были именем Стражей, – которые должны были наставить сынов человеческих, чтобы творили они суд и справедливость на земле». Когда те высшие ангелы сошли на Землю – и не только видимым, но и осязаемым образом – то все люди их величию и могуществу устрашились и им подчинились. О том славном времени пророк Варух пишет: «Звезды воссияли на стражах своих, и возвеселились».** [** – все сведения о Древнем Мире здесь изложены по статье митрополита Мурманского и Мончегорского Митрофана (Баданина), https://ruskline.ru/analitika].
          Однако же дочери Евы, из весьма многочисленного рода Каина, со своим коварным искусством обольщения «превзошли самые смелые ожидания» и сумели обольстить самих «Небесных Стражей». Наш кесарийский архиепископ Василий Великий о содеянном ими зле написал следующее: «Такая дочь человеческая вся дышит любодейством, она смотрит любопытствующим оком, вольность сердца высказывает во взгляде, улыбается, вызывая взорами на блуд, изливает из глаз какой-то тлетворный яд – нечто подобное тому, что рассказывают о василиске, который одним взглядом умерщвляет, на кого посмотрит».
          Затем, как пишет пророк допотопного мира Енох: «Сыны неба возжелали их, и сказали друг другу: «Давайте выберем себе жен в среде сынов человеческих и родим себе детей»». Пророк Моисей пишет о том же: «И брали их себе в жены, какую кто избрал». И ещё у пророка Еноха сказано: «И они начали входить к ним и смешиваться с ними и научили их волшебству и заклятиям, и открыли им тайны срезывания корней и деревьев». Вот так «дочери человеческие» обрели тайные знания и стали первыми на земле «ведающими», или просто ведьмами.
          Все двести архангелов, пребывая в эйфорийном состоянии от падения своего, собрались на горе Ермон, находящейся в северной части Святой Земли, – на «злой совет». Именно там те высшие ангелы добровольно отдали свои бессмертные души в руки бывшего херувима Денницы (древнего змия), хорошо известного в прошлом им. Пророк Енох о том написал так: «Тогда поклялись все они вместе и обязались в этом все друг другу заклятьями: было же их всего двести. И они спустились на Ардис, который есть вершина горы Ермон; и они назвали её горою Ермон, потому что поклялись на ней и изрекли друг другу заклятия».
          И Бог видел это. Он велел пророку Еноху: «Иди, возвести стражам Неба, тем, которые оставили вышнее Небо и святые вечные места, и развратились с женами… они не будут иметь на земле ни мира, ни прощения грехов. Они не могут радоваться своим детям».
          И пророк Енох провозгласил тем двумстам ангелам Слова Божии как глашатай. Потом, протрезвев от богооставленности, тогда они уже сами пришли к Еноху, и попросили его написать послание Богу, ходатайствующее за них. Но замысел их не удался…
          Скорее всего, горы Фавор и Ермон являют собой две противоположности. Ведь пророк Давид за двадцать восемь родов до рождения нашего Спасителя о ещё более далёком будущем в псалме пишет: «… Фавор и Ермон о имени Твоем радуются».
          Во все времена язычников, бывших после Вселенского Потопа, гора Ермон была местом их величайшего паломничества. Многие века на всех её возвышениях стояли языческие храмы.
          От того «злого совета» на Земле и до Вселенского Потопа демоны свободно ходили по Земле, и потому это время и называется «Золотым веком демонов». Во всё время его падшие ангелы попирали установленный Богом «Закон разделения двух миров – видимого и невидимого». Именно тогда в результате блудного смешения человеческой, ангельской и скотской сущностей рождались злобные исполины и бесчисленные виды ещё более злобных химер. Дети земных обольстительниц и падших архангелов в преданиях человеческих именуются «полубогами». В книге пророка Еноха и также в псалме пророка Давида говорится: «Исполины обратились против самих людей, чтобы пожирать их». Для спасения от тех чудовищ люди стали рыть глубокие подземные убежища с тесными входами. Жизненная ситуация на Земле становилась всё более нестерпимой, что и разрешилось Вселенским Потопом.
          Самозваный бог Аполлон (само имя которого переводится как разрушение и гибель) был одним из самых могучих архангелов, отпавших от Бога на горе Ермон. С греческим богом Аполлоном отождествляются римский бог Феб, бог народов севера Один и весьма авторитетное божество востока – Ваал. В самом центре Антиохии в период язычества наши предки установили на каменном пьедестале фигуру обнаженного отдыхающего Аполлона. И ещё у одного из торговых путей за городом они возвели ему величественный храм, что позже разрушили христиане.
          От пророка Еноха нам также известно, что иной падший архангел по имени Азазел был ранее командиром легиона Небесных Стражей. На Земле он возглавил восстание исполинов (титанов) против Бога. Господь Бог, ради детей своих – сифитов, все происходящее на Земле терпел. Но вот полчища Азазела Он сокрушил. Вот как пророк Енох пишет о том: «Мы помним конец безумцев-исполинов, когда по Божьему приговору, испытывая необъяснимый страх от неведомой угрозы, эти исполины сами погубили себя чрез избиения друг друга».
          А ещё один из допотопных пророков изрёк такие слова, которые приписали пророку Еноху. «Бог велел архангелу Рафаилу: «Свяжи Азазела по рукам и ногам и положи его во мрак; сделай отверстие в пустыне, которая находится в Дудаеле, и опусти его туда. И положи на него грубый и острый камень, и покрой его мраком, чтобы он оставался там навсегда, и закрой ему лицо, чтобы он не смотрел на свет»» (ну, то есть, не видел происходящего на Небесах (?)).
          То место, называемое Дудаел, находится в Иудейской пустыне, к востоку от Иерусалима и Кедронской долины… В дни Вселенского Потопа судьбу Азазела разделили все двести падших «Стражей». Как говорили у нас в «Снадобьях», тот самый Гефсиманский сад, где Иисус Христос молился о чаше и был схвачен, также находится к востоку от Иерусалима и Кедронской долины. И тогда я пообещал Досифею, что мы обязательно посетим те самые страшные и великие места, теперь уже ставшие святыми.
          С тех пор все злые ангелы, отпавшие от Бога во время первого падения, в основном обитающие на воздухах, трепещут, чтобы Бог вот также не разгневался и на них, и не заточил «в огненную бездну, на муку и в узы». Оттого в стране Гергесинской и возопили бесы из буйного одержимого, сковываемого цепями, назвавшие себя именем «Легион». «И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну, а разрешил войти в свиней…» А разрешил Он войти бесам в свиней оттого, люди в том месте их разводили себе во грех, ибо в книге «Левит» пророка Моисея прямо сказано, что животные эти являются нечистыми.
          Тогда я рассказал Досифею и о том, как был он крещён в Великом храме и как из-за великого преступления самозваного бога Аполлона сама Земля из-за боли своей из раза в раз разрушает Антиохию…
          С теми воинами, которые сопровождали нас, мы установили самые добрые отношения. Они много раз уже бывали с первостатейными чиновниками в Палестине, и сами водили там знакомства с некоторыми святыми. А вечерами, но иногда и днём, они вели вот такие рассказы:
          – Как говорили мне люди, живущие в этом месте: «Вон в тех горах жил старец, достигший столь великого духовного совершенства, что без трепета встречал львов, приходивших к нему в пещеру. Он их кормил на своих коленах. Вот какой великой Божественной благодати был исполнен тот человек Божий!»
          В ущелье тех гор имеется одна обитель. «И был там игуменом один старец, отличавшийся кротостью и смирением. Затем он отказался от игуменства своего и сказал: «Только великим людям под силу пасти словесных овец». Он ушёл отсюда на юг в обитель Феодосия, что находится в Иудейской пустыне, чтобы жить как простой монах в послушании. Он рассудил, что это гораздо полезнее для души. Когда мы говорили с ним, ему было 113 лет».
           «А вон там, за Иорданом, один затворник поселился в кленовом дупле и устроил себе оконце, чрез которое и говорил со всеми приходившими к нему. В то время пограничных заслонов там не было, и оттого вся та местность подверглась варварскому нашествию и страшному погрому. Увидав выглянувшего из оконца старца, один из варваров извлек меч и замахнулся, чтобы поразить его. Но вдруг простертая рука его остановилась и так и застыла без движения. При виде этого чуда все остальные варвары поверглись пред старцем с мольбою. Сотворив молитву, старец исцелил наказанного им варвара и отпустил их всех с миром».
           «У нас же, в стране апамейской (что находится к южнее Антиохии), одна христолюбивая женщина рыла колодезь. Много издержала она и дорылась до большой глубины, но воды не нашла. На неё напало уныние: ей жаль было и напрасных трудов, и денег. Однажды видит она незнакомца, который говорит ей: «Пошли и вели принести изображение аввы Феодосия из монастыря в Скопеле, и Бог, по его молитве, даст тебе воду». Женщина немедленно отрядила двоих, и, приняв из рук их образ святого, опустила его в колодезь. И тотчас показалась вода, наполнившая цистерну до половины. Те, кто вынули образ из воды, принесли воды и нам, и мы пили и прославили единодушно Бога».
          А ещё я услышал от них вот такие рассказы: «Когда брат его Софроний, бывший софистом-философом (софисты не считают зазорным допускать логические уловки и подмены понятий в споре), решился принять иночество, то увидел пред собою хор Дев (ангелов). Они танцевали, восклицая: «Благословен приход твой, Софроний! Софроний увенчан!»
           «Один брат, одержимый печалью, спросил старца: – «Что мне делать!? Помыслы одолевают меня, внушая мне, что я напрасно отрекся от мира и – все равно – спасения не достигну...» «А ты знаешь ли, – ответил старец, – хотя бы мы и не могли достигнуть Земли Обетованной, нам лучше сложить кости в пустыне, чем возвратиться в Египет?***»»
           [*** – все шесть вышеуказанных свидетельств были записаны в VI веке блаженным Иоанном Мосхом (см. книгу «Луг духовный»)].
10. В церкви Гефсиманского холма
          Вот так, за многими разговорами и рассказами наших воинов, мы и въехали в белокаменный город Иерусалим. Во времена Иисуса Христа был он невероятно красив. В 70 году в ходе подавления еврейского восстания Император Тит Флавий осадил его, захватил и разрушил. До 130 года, когда Иерусалим посетил римский Император Публий Элий Адриан, здесь почти всё так и лежало в развалинах. Этот император пожелал восстановить Иерусалим в дар евреям. Вот только на месте разрушенного храма Соломона он повелел построить храм в честь Юпитера Капитолийского, а на том самом месте, где хранился Ковчег Завета, – поставить статую самого себя на коне.
          Евреи же в даре таком увидели кощунство и начали возмущаться. В 132 году недовольства эти вылились в восстание и в «свирепую затяжную войну». Повстанцам под предводительством Бар-Кохбы удалось разгромить армию прокуратора Иудеи и захватить несколько городов, включая Иерусалим. На Храмовой горе Иерусалима они себе соорудили временный храм. Императора Адриана восстание неблагодарных евреев привело в ярость, н он послал на его подавление двенадцать легионов, под командою самого опытного полководца. В 135 году Император, приехав в войско, во второй раз захватил Иерусалим и опять до основания всё в нём разрушил. В тот год римляне убили больше полумиллиона евреев, и впредь им было запрещено под страхом смерти входить в город сей.
          На развалинах Иерусалима Император Адриан основал римскую колонию – Элия Капитолина, которую он назвал в честь себя самого и одной из высших римских богинь. Чтобы уничтожить всякую память об бывшем здесь ранее Иисусе Христе, Император Адриан велел срыть гору Голгофу и на месте её построить храм богини Венеры. Однако же из-за того, что Голгофа имела каменное основание, всю её римские воины срыть не смогли. К тому же те солдаты, что копали гору, трудились бездумно. Ведь под грудами земли и камней, принесёнными с горы, прекрасно сохранился и сам Гроб Господень, и Камень помазания, и Крест Христов, и даже все четыре гвоздя, которыми прибит был Спаситель.
          Спустя двести лет Святая Елена, мать римского Императора Константина Великого, несомненно, по Промыслу Господнему, всё это смогла найти. При ней все языческие храмы в Иерусалиме были разрушены, а над Гробом Господним, у невысокой ныне Голгофы, был построен великолепный мраморный Храмовый комплекс. Кроме того, в южной части Иерусалима после его двойного полного разрушения была обнаружена каким-то чудом уцелевшая Сионская горница.
          По совету наших воинов в Иерусалим мы въехали через его Сионские врата. Будучи ведомыми ими, мы немного проехали среди новых построек и остановились у белокаменного двухэтажного дома с плоской крышей. Там воины нам сказали:
          – Вот это и есть Сионская горница, господа…
          Когда мы смотрели на дом тот снаружи, я Досифею сообщил:
          – Здесь на первом этаже находится гробница пророка и царя Давида псалмопевца. Его псалмы несут в себе дух Христов. А на втором этаже этого дома произошла сама Тайная Вечеря с преломлением хлеба и чашей красного вина. Именно здесь на пятидесятый день после Воскресения Христа на Богородицу и на двенадцать апостолов снизошёл в огненных языках пламени Святой Дух. Это досточудное событие и является днём рождения Апостольской церкви. Иисус Христос нам сказал: «Я поставлю Мою Церковь на камне, и врата ада не одолеют её». В качестве камня Он избрал апостола Петра, имя которого так и переводится – «камень» или «скала». По своём воскресении наш Спаситель трижды сказал апостолу Петру: «Паси Моих овец». И действительно, апостол Пётр всю жизнь свою строил Церковь Христову и был её первым архипастырем. Он семь лет был первым епископом Антиохии и двадцать пять лет – первым епископом Рима.
          Вослед за входившими в Сионскую Горницу людьми мы поднялись по её каменным ступеням на второй этаж. Досифей там увидел большую комнату со сводчатым потолком, по центру которой стоят две круглые колонны, и также другие колонны у стен. Уже бывшие в том месте люди говорили:
          – Богородица и все двенадцать апостолов несли Благую Весть больше не словом, а как и сам Иисус Христос – приобщая людей сразу к Святому Духу. Те люди, что воспринимали как что-то родное Божью Благодать, – сразу же становились и христианами.
          А когда мы ехали далее по трясучей брусчатке, один из воинов нам сказал:
          – Вот эта дорога была обложена камнем по заказу Понтия Пилата.
          И я спросил у него тогда:
          – А где здесь находится дворец Ирода и дом первосвященника Каиафы?
          – Мой господин, да от тех дворцов не осталось и следа, – ответил он. 
          Потом мы с Меланией и Досифеем оставили у башни Мариам наши повозки и, ведомые тремя воинами, прошли пешком до Судных врат. Через них мы вышли за город и затем двинулись по прекрасной дороге на восток – к великолепным белым строениям впереди. Там стоял поражающий своими размерами и величием комплекс зданий, вытянутый с запада на восток. В самом центре его находится огромный круглый храм-мавзолей, который, как мне сказали потом, называется «Воскресение». У входа в него мы видели большой желто-розовый «Камень помазания», который всегда чудесно благоухает. Именно на него Иосиф и Никодим положили Тело Иисуса Христа, снятое с креста. Здесь они его помазали благовониями и обвили Плащаницею. Все паломники у «Камня помазания» благоговейно молятся, встают на колени и целуют его. И мы тоже его целовали и там помолились.
          Пройдя через святые врата Храма Воскресения, мы оказались в огромном великолепном зале, украшенном искусной мозаикой и драгоценным литьём. В центральной части его находится Кувуклия Храма, возведённая над той самой пещерой, в которой и был погребён Иисус Христос. Вблизи того места я ощутил в себе нечто неизъяснимое, что можно назвать дрожью души.
          Вернувшись к «Камню помазания», мы повернули направо и поднялись на святую гору Голгофу по ступеням, выбитым в светло-сером камне. На вершине Голгофы у Мелании закружилась голова, а у меня и дыхание перехватило. Судя по сияющим глазам Досифея, он там тоже что-то ощутил… Храм Воскресения и Голгофа – это самые главное место на всей Земле. Однако же самое важное и удивительное событие за всё время нашего путешествия в Палестину произошло не там, а в тот же день в месте другом…
           Затем мы возвратились к нашим повозкам, стоящим у башни Мариам, и от них пошли уже на восток. Вскоре наши воины указали нам место, где пятьсот лет назад находилась резиденция Понтия Пилата. Невдалеке они указали и на крепость Антония, бывшую всю в развалинах, где стоял принимавший участие в казни Иисуса Христа Десятый римский легион. Далее шли мы на юг по раскалённой от солнца дороге. По обеим её сторонам кое-где сидели торговцы, а за ними вокруг были одни развалины. Пройдя по широкой тропе через Долину пришельцев из Тира, мы стали восходить на Храмовую вершину.
          И эта вершина была той самой горой Мориа, где Бог, во испытание веры патриарха Авраама, велел ему принести в жертву своего горячо любимого сына Исаака. И Авраам, нисколько не сомневаясь, что Бог его сына тут же и воскресит, вознёс нож. Но ангел Господень в самый последний миг остановил руку Авраама, и вместо Исаака был принесен в жертву баран. 
          Царь и пророк Давид нашёл, что гора Мориа, как избранное Богом место, более всего подходит для постройки Храма. План Храма он составил сам и передал его сыну Соломону со словами: «Всё это (Сказано) в Писании от Господа, – который вразумил меня о всех работах предначертанных». И вот здесь, на сей горе, за тысячу лет до пришествия Иисуса Христа, царь Соломон построил прекраснейший Первый Храм. Однако по прошествии пяти сотен лет из-за того, что народ еврейский обратился к богам языческим, Бог Израиля попустил вавилонскому царю Навуходоносору захватить Иерусалим и разрушить Храм Соломона. Одну часть евреев вавилоняне тогда убили, а другую – угнали в рабство.
          Попав в плен, евреи сразу вспомнили о Боге своём и стали молить Его о спасении. Однако прошло почти полвека, прежде чем Он сменил гнев на милость. И вот персидский царь Кир, захвативший Вавилонию, издал указ: «Все царства земли дал мне Господь, Бог Небесный, и Он повелел мне построить Ему дом в Иерусалиме, что в Иудее. Кто есть из вас, из всего Его народа… пусть он идёт в Иерусалим, что в Иудее, и строит дом Господа, Бога Израиля, того Бога, который в Иерусалиме».
          И вскоре уже на горе Мориа, на месте Первого Храма, началось строительство Второго Храма. Божественные службы в нём, как и в Первом Храме, проводились постоянно на протяжении пяти сотен лет. Конечно же, Первый Храм был лучше и красивее Второго Храма. Но даже и те, кто видели Второй Храм каждый день – не переставали восхищаться им. Простым же евреям, стекавшимся сюда из всей Палестины и окрестностей, всё бывшее на богослужениях и вовсе виделось чудом света. Многие из них в нём переживали священный трепет. И как это указано в притче Иисуса Христа о мытаре и фарисее – в том Храме, по молитвам своим, все люди получали оправдания от грехов.
          Сейчас над всеми развалинами на горе Мориа возвышается только одна стена. Рядом с нею иные завалы уже расчищены, и кое-где видна уже свежая кладка. Однако при нас никакие работы там не велись.
          И когда мы подошли к той стене, нам рассказали воины, как она сохранилась. После того, как римский Император Тит Флавий в семидесятом году захватил Иерусалим и сжег Второй Храм, он вызвал четырех центурионов и велел каждому из них разрушить по одной из великих стен, окружавших Храмовую гору. Три военачальника тот приказ в точности исполнили, а вот четвертый центурион, по имени Пангар, ослушался, хотя и знал, что за невыполнение приказа кесаря полагается смерть. Когда же император Тит Флавий увидел, что Западная стена Второго Храма осталась почти нетронутой, он тотчас вызвал Пангара и с гневом его спросил:
          – Да как ты осмелился не исполнить мой приказ?!
          – Я лишь хотел сохранить её для потомков, чтобы они восхищались твоими деяниями, Кесарь! – чеканно ответил тот. – Пусть все люди говорят: «Если такова была только одна стена Храма, то как же был укреплен сам Храм, который взял великий Тит!»
          – Прекрасный ответ, – кивнул тогда Император. – И за то, что у тебя так хорошо подвешен язык, я не предам тебя смерти за нарушение приказа. Вместо этого ты поднимешься на стену и сам спрыгнешь с неё. Пусть Небеса сами решат, жить тебе или умереть.
          Пангар спрыгнул с той стены вниз и разбился насмерть. Затем Император Тит Флавий нашёл, что доводы центуриона были разумны и велел Западную стену не разрушать…
          Сами евреи стену эту назвали «Стеной плача» и завели тут такой обычай. Каждый день все они, во всякое время, стекаются к ней со всего Иерусалима и возле неё горько плачут. При этом каждый из них произносит трижды: «Верни свое Присутствие поскорее в Иерусалим!» Ведь всем им известно, что великие пророки Израиля предсказали, что именно здесь будет однажды построен и Третий Храм, как для народа еврейского, так и для всех прочих народов тоже.
          Та хорошо утоптанная тропа привела нас к восточной городской стене, где когда-то были Золотые врата. Именно через них, сидя на осле, под радостные возгласы народа проехал к Прекрасным вратам Второго Храма Сам Иисус Христос. Золотые врата ныне уже восстановлены, но вот проезд через них замурован особенно большими камнями. Но именно так и должно быть. Ведь ветхозаветный пророк Иезекииль изрёк: «И сказал мне Господь: ворота сии будут затворены, не отворятся, и никакой человек не войдёт ими, ибо Господь, Бог Израилев, вошёл ими, и они будут затворены».
          Однако сейчас рядом с теми вратами, прямо в стене, сделан проход для поклонников, желающих пройти через Кедронскую долину к Елеонской (Масличной) горе, чтобы посетить и захоронения многие, и Гефсиманский сад. Пройдя через тот проход, мы вышли к самой Кедронской долине. Во время Иисуса Христа через её всю к Елеонской горе был проложен каменный мост. Однако в семидесятом году его, вместе со всем Иерусалимом, разрушили римские воины. Сейчас в Кедронской долине лежат от него оставшиеся битые камни.
          Спустившись вниз, мы увидели поклонный крест, стоящий на месте убиения первомученика Стефана, и возле него помолились.
          Потом служивые привели нас к гробнице Пресвятой Богородицы и сказали: «При похоронах Божьей Матери апостолы подверглись нападению иудеев. Вдруг с Неба снизошло облако и скрыло их… Но сейчас тела Её в сём месте нет, поскольку Она воскресла. Апостол Фома Неверующий, несомненно по Промыслу Божьему, проходил через Кедронскую долину в то время и сам видел, как ожившую Богородицу возносили на Небо ангелы. А чтобы он поверил своим глазам и засвидетельствовал, что Богородица тоже воскресла, Она ему бросила с неба свой поясок…» И мы на месте том помолились тоже.
          На дорогу, ведущую к гробницам пророка Захарии и сына царя Давида – Авессалома, а также на самое древнее еврейское кладбище, мы решили не сворачивать и идти сразу в Гефсиманский сад. Во времена Иисуса Христа у западного подножия Елеонской горы было село Гефсимания. Именно возле него, после совершения «Моления о чаше», Иисус Христос и был схвачен.
          На склонах Елеонской (Масличной) горы всегда росли седые серебристые оливы с морщинистыми стволами и узловатыми корнями. Деревья эти живут очень долго. Во времена Иисуса Христа на этой горе оливы росли в таком обилии, что среди них можно было не только укрыться от слуг первосвященников, но даже и заблудиться.
          В семидесятом году Гефсиманский сад был полностью вырублен римскими воинами для укрепления окопов. Затем все оливковые деревья на Елеонской горе вырубались и сжигались дважды. Однако же всякий раз на другой день из всех пней вновь появлялись и начинали быстро расти ярко-зелёные росточки. Не зря говорят: «Олива из земли всегда прорастёт». И то первое древо, что выросло на Земле после Вселенского Потопа, было именно оливковое. Вот так Гефсиманский сад и выжил.
          На том самом невысоком холме, где Иисус Христос совершил «Моление о чаше», император Константин повелел построить Церковь Гефсиманского холма, имеющую вид большой восьмиугольной базилики. Вот к ней мы вскоре и подошли. Эта базилика имеет высокую деревянную крышу в виде усеченного конуса.
          Когда мы вошли внутрь базилики, то увидели, что она разделена на три нефа двумя рядами белых круглых колонн и обнесена галереей. Две стены её соответствуют боковым граням «Молельного Камня». Сам Камень тот весьма велик и имеет бугристо-серый вид. Сейчас он находится в северной части Храма и лишь немного выступает из пола. Все поклонники приходят к нему, преклоняются перед ним на колени и целуют Его. И мы поступили там так же.
          В той базилике висят за колоннами на стенах образа, написанные на досках. И поскольку в тот час никакой службы в Церкви не было, то в ней свободно ходили люди. Когда мы осмотрели прекрасный высокий иконостас, находящийся на восточной стене базилики, и хотели уже идти лобызать иконы, как наши воины указали нам молча назад. И обернувшись, мы увидали на задней стене базилики огромную мозаику, выполненную в зеленовато-желтых и коричневато-красных тонах, изображающую Страшный Суд. Подойдя к ней поближе, мы стали её рассматривать.
          Всего та мозаика имеет семь уровней. На самом её верху, под самой кровлей, находится крестное распятие Спасителя, со стоящими подле него Богородицей и апостолом Иоанном. Ниже изображен большой воскресший Иисус Христос, с крестом в руках, с окружающими Его малыми фигурками людей и двумя большими крылатыми ангелами, что может символизировать проповедь христианства. Из-за того, что весь третий уровень покрыт золотом – он может означать Царство Небесное. Сам Спаситель сидит там на престоле со стоящими подле Него Богородицей и многими людьми с нимбами. На четвёртом уровне, судя по наличию золота, показаны небесные чертоги, населённые ангелами и людьми. Пятый уровень может быть и земным, так как ангелы и люди выполняют на нём какие-то работы. А вот на двух самых нижних и самых тёмных уровнях одно место заполнено голыми людьми, сжигаемыми багровым огнём, в другом люди сидят в котлах, окруженные тёмными стражами, и в иных показаны кучи отрубленных человеческих голов, рук или ног. 
          Мы с Меланией были восхищены столь тонкой и яркой работой мозаичистов и сказали друг другу об этом. А поскольку Досифей всё смотрел и смотрел на эту картину с широко открытыми глазами, Мелания ему сказала:
          – Вот так, мальчик мой, Господь Бог и творит Свой Суд. Все души, Им оправданные, Он направляет в Свои Чертоги, а всех нераскаянных грешников Его служители-ангелы бросают вниз – к духам отверженным. Всё, что за гробом там происходит, точно показано на этой мозаике.
          Ну и я палец тогда поднял и сказал:
          – Помни о Суде Божьем, и вовек не согрешишь!
          Затем мы с Меланией пошли за колонны, чтобы лобызать висевшие там образа. Досифей же за ними не пошёл, а так и остался стоять подле мозаики. Он обозревал её за разом раз, и более всего глядел вниз. Потом я, к удивленью своему, увидел, что рядом с Досифем уже стоит некая благолепная Жена. И Она ему что-то объясняла. Он же сначала не сводил с Неё своих глаз, а потом, когда Она стала весьма грациозно водить рукою сверху вниз, вновь повернулся к мозаике. Та Жена особенно долго указывала на два нижних ряда мозаики, видимо, изъясняя Досифею те виды мук, которым подвергаются грешники в аду…
          О как же та Жена была хороша! И как же необычайно и прекрасно было Её одеяние! Мне захотелось, чтобы Мелания тоже это увидела. Наклонившись, я сказал ей о том. Но когда мы с нею повернулись к мозаике, то Досифей там стоял уже один, и озирался вокруг так, будто бы плохо видел. Мы тотчас же с Меланией к нему подошли, и я спросил:
          – Что тут было сейчас, Досифей? К какому великому роду принадлежит та Жена, с которой ты только что говорил?
          – Вот тут внизу, господин Ставрос, показаны те самые «муки и узы»… – сказал на это он мне. – Ты мне говорил про всё это, а я тебе не поверил. А тут всё это в камне сделано!… Бывшая тут Госпожа так хороша и добра, как может быть только мама. Сначала я не мог свести с Неё глаз и не мог даже думать. Но потом Она мне велела глядеть на мозаику, и я послушался и стал глядеть. И Она мне на мозаике объяснила всё про Божий Суд… А теперь Её нет! И нигде Её нет…
          – Милый мой, а что ещё та Великая Госпожа говорила тебе? – спросила его потом Мелания.
          – Она мне сказала, что каждый человек по окончании своей земной жизни идёт на Божий Суд!! – с округлившимися от ужаса глазами, негромко сказал он и затем с большой убеждённостью добавил: – Эта Жена говорит правду! Она мне всё-всё по этой мозаике изъяснила!! Многие из тех людей, что попали в ад, жили на Земле беспечно и грехов своих не считали. А там всем взвешивают грехи…
          Только одно я посмел спросить у Неё: «Госпожа! Что должно делать, чтобы избежать сих мук?» И Она мне ответила: «Постись, не ешь мяса и молись чаще. Так ты избавишься от мук».* Потом я захотелось рассмотреть Её лучше, а Её нигде уже не было…
          Сказав это, господин Ставрос замолчал. Но тогда встала его жена, с придыханьем произнесла:
          – Вот так, господа, там, у святого «Молельного Камня» всё и было! Наш Досифей в церкви Гефсиманского холма удостоился посещения Самой Пресвятой Марии Богородицы! Много раз ведь такое и раньше бывало, что Мария Богородица Сама являлась к нам, людям. И мой муж Ставрос удостоился саму Пречистую своими глазами видеть!
          Помолчав ещё немного, господин Ставрос продолжил:
          – От Церкви Гефсиманского холма до башни Мариам все мы шли молча и, составив совещание подле неё, решили ехать в Антиохию.
          С того дня поведение Досифея разительно изменилось. Он всё более молчал и отвечал невпопад. На первом же нашем привале он отказался снимать с вертела мясо, и только чуть-чуть откушал хлеба и совсем немного из миски бобов. С тех пор я начал скорбеть и за Досифея, и за нашего воеводу, ибо он очень берег сего юношу*. Сначала мы с Меланией со всею заботой стали его отговаривать от поста. Но он будто бы нас и не слышал и всякий раз говорил: «Я буду хранить все три заповеди той благородной Жены».*
          На другой день постом Досифея возмутились и наши воины. И так как мы общались с ними накоротке, то командир их сказал:
          – Юноша, то, что ты делаешь, неприлично для человека, хотящего жить в мире. Если ты хочешь так жить, то иди в монастырь и там спасешь душу свою!*
          Досифей на это ответил:
          – Я ничего не знаю про спасение, и не знаю про монастырь. Я только соблюдаю услышанное от той благородной Жены.*
          А когда воины что-то опять сказали ему, то он громко произнёс:
          – Ведите меня, куда знаете, ибо я не знаю, куда идти.*
          На одной из стоянок наши конники подошли ко мне и спросили:
          – Что велишь, господин, нам юноше сказать или сделать? 
          – Давайте просто поедем дальше, – решил я. Вопрос этот мы с Меланией, конечно же, обсуждали, но ни к чему тогда так и не пришли.
          Но вот вскоре впереди, у обочины тракта, я увидел большой крест, обложенный белыми камнями. Тогда мне припомнилось, как нам с Меланией перед поездкой нашей в Палестину воевода Никандрос сказал: «Что вас ни спросит Досифей – всё ему как есть говорите, но ни к чему его сами не склоняйте. Все заботы по устроению вашего путешествия я возьму на себя. От Досифея я ожидаю только одного – чтобы он сам избрал свой жизненный путь. Счастлив бывает только тот, кто занимается любимым делом!  И если юноша сам изберёт свой жизненный путь, то непременно на нём преуспеет».
          Когда колёса нашей повозки застучали по камням, я на ушко Мелании сказал:
          – А что, если нам сейчас показать Досифею какой-нибудь монастырь? Вот пусть поглядит он на жизнь иноков и сам решит, как ему дальше жить. И даже если он остаться там пожелает, то со своими привычками к вольной жизни там долго не усидит, а там, глядишь, и за ум возьмётся. Ну как же нам его ещё-то от сей крайности излечить? Да и пожить немного служивому мужу в хорошем монастыре – ещё и полезно будет.
          На это Мелания мне кивнула, и я воинам сразу же передал:
          – Конники! Давайте мы остановимся, вон там, у креста!
          Когда же мы остановились, то все вместе с нашим юношей подошли ко кресту. Я там у него спросил:
          – Досифей, не хочешь ли ты увидеть монастырское общежитие?
          – А что это такое, общежитие? – задал он вопрос.
          И поскольку мы с Меланией не отвечали, то тогда один из воинов произнёс:
          – Монастырь – это место, где как господа, так и простые люди могут безвозмездно Богу служить.
          И на это Досифей сказал:
          – Да, я хочу это увидеть.
          Потом я у наших воинов спросил:
          – А где здесь есть монастырь с хорошей крепкой стеною?
          – Да вот один рядом такой и есть, – указав на стоящий пред нами крест, сказал командир конников и добавил: – Вон там, у Самарийских гор, в ущелье, находится богатая киновия аввы Сериды. Это хорошо укреплённое селение. Мы часто бываем там по пожеланию господ. Её настоятель, авва Серида, привечает и нас и удостаивает беседами. В сей обители есть и святые старцы, и самая примерная братия.
          Тогда я сказал:
          – Да будет так! Едем в киновию аввы Сериды!
          Миновав поклонный крест, мы поехали по холмистой равнине и затем спустились в довольно глубокое ущелье. Скоро в нём показалась и та обитель, окруженная крепостною стеною. На надвратной башне я увидел надпись: «Умерев прежде смерти, ты не умрёшь в час смерти».
          Привратник нам поклонился и сказал:
          – Прошу вас не гневаться, знатные господа! Сей монастырь является строгим. Потому ни одной жене, кроме Матери Божьей, посещать его невозможно!
          Тогда мы поставили наши повозки с Меланией в тени пальм, у какого-то одноэтажного дома, и с Досифеем и двумя конниками отправились в монастырь. Воины привели нас к отдельной хижине, стоящей у скалы, и один из них постучал в её дверь. Когда дверь та открылась, перед нами предстал седобородый старец, имеющий весьма благолепный вид. Как мне сказали потом воины, это и был сам игумен обители авва Серида. Посмотрев на нас, он пригласил войти к себе жестом руки одного только лишь Досифея. Спустя малое время они оба вышли из кельи и куда-то ушли. Проходя мимо нас, авва Серида сказал:
          – Подождите сего юношу у ворот.
          Тогда мы с воинами вернулись под пальмы к Мелании. Прошло уже много времени, прежде чем Досифей пришёл к нам от монастырских ворот. И тогда он не сел на место своё, а, помолчав, сказал:
          – Господин Ставрос и тётя Мелания, передайте моему любимому дяде Никандросу, что я желаю пожить тут…
          Завершив тот рассказ, господин Ставрос вздохнул и сел в кресло своё.
11. Сказание о блаженном отце Досифее
          Потом воевода Никандрос, устроившись поудобнее на боку, неторопливо произнёс:
          – А теперь я попрошу лекаря Руфима рассказать нам о том, что с Досифеем было после того, и как жил он в Обители аввы Сериды.
          И вот я поднялся в атриуме во второй раз. То, о чём спросил у меня воевода, я уже много раз рассказывал приходящим ко мне паломникам. А так как повесть эту хорошо начинать с преамбулы, то и тут я начал с неё:
          – В супружестве молодым кажется, что всё будет хорошо, спокойно, но так не бывает. Вся жизнь борьба. И монастыре то же самое. Кажется, что там мир и тишина, но не обманывайтесь – и там борьба. Монашество появилось как ответ человеческой души на призыв Спасителя: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам». Путь всякого христианина в Царство Божие весьма тернист. А мы, иноки, идём к нему самым коротким путём. О том, как жил Досифей в нашей обители – весьма хорошо повествует его житие, написанное аввою Дорофеем.
          В самом начале его говорится, что однажды к игумену Сериде пришёл вместе с людьми князя, которых любил он, некий юноша, одетый в мягкие одежды.* Игумен пригласил того юношу войти к себе в келью и там говорил с ним. Потом он сам привёл его к авве Дорофею и тихо сказал ему:
          – Испытай этого юношу. Говорит, что он хочет у нас жить. Но может быть, он украл чего, или знатен? Не придут ли нам с ним какие неприятности?*
          Авва Дорофей в своей келье говорил с Досифеем. Как оказалось, тот юноша был сиротою, жил на попечении дяди и действительно принадлежал к знатному роду. Когда авва Дорофей стал задавать Досифею вопросы из светских знаний, тот во всём оказался на высоте. Но когда наш старец стал вопрошать его о предметах Божественных, тот повторял только одно:
          – Хочу спастись… Хочу спастись…
          Из всего услышанного авва Дорофей вполне уяснил, что сей юноша для начала жизни иноческой уже готов. Ведь когда человек принимает твёрдое решение спастись и начинает делать к тому хоть какие-то шаги, то ему даётся и помощь Свыше.
          Тогда авва Дорофей пришел к игумену и сказал:
          – Если тебе угодно принять этого юношу, не бойся ничего, ибо в нём нет ничего злого.
          На другой день авва Серида пришёл сам к авве Дорофею и сказал:
          – Сделай милость, прими Досифея к себе для его спасения, ибо я не хочу, чтобы он был посреди братий.
          Блаженный Дорофей же, по благоговению своему, долго отказывался от этого, говоря:
          – Выше силы моей принять на себя чью-либо тяготу… Не моей это меры!
          Тогда игумен Серида произнёс:
          – Я ношу и твою, и его тяготу. О чем же ты скорбишь?
          А на это авва Дорофей ему сказал:
          – Когда ты так решил, то возвести о том Великому Варсануфию, если тебе угодно.
          – Хорошо, я скажу ему, – согласился игумен и ушёл.
          И авва Серида сам пришёл в пещеру к авве Варсануфию, и говорил с ним. И тот велел передать авве Дорофею:
          – Прими сего юношу, ибо чрез тебя Бог спасёт его!
          Услышав такие слова, авва Дорофей возвеселился и с радостью сказал:
          – Приму, отец мой! Я разумею взрастить его на ниве послушания и отрезания своей воли…*
          Потом блаженный Дорофей призвал Досифея уже в больницу, в комнату свою, и там говорил с ним с большой любовью об иноческом пути. По завершении того разговора наш старец благословил Досифея проходить послушание в больнице святых под его собственною рукой.
          Первое послушание своё Досифей стал исполнять на её кухне. Там он мыл посуду, разносил больным пищу, снова посуду мыл и во всё прочее время носил воду в деревянных вёдрах из каменного колодца в три больших кухонных водоноса.
          Сначала авва Дорофей велел Досифею вкушать хлеба до сытости, а потом стал его количество уменьшать, так, чтобы тот всегда был немного голоден. Ибо употребление пищи зависит от привычки. Вот так, мало-помалу, с Божией помощью, Досифей остановился с двенадцати унций хлеба на восьми унциях и сказал:
          – Мне хорошо, господине…*
          Благодаря упорству и смиренному характеру своему Досифей все дела свои делал тщательно и во всём добивался успеха. Авва Дорофей во всём был им доволен.
          По прошествии месяца или двух к авве Дорофею подошёл заведующий кухни и ему сказал:
          – Отче Дорофее, работник мой Досифей весьма усерден в деле. Прошу тебя, благослови его обучаться поваренному ремеслу.
          И старец тотчас благословил Досифея, но не на повара, а на место постельничего в больничных палатах. Ведь уход за больными таит в себе больше пользы, чем самое наилучшее приготовление еды.
          На новом послушании никто не говорил Досифею, что и когда ему нужно делать. Он свободно ходил по закреплённым за ним палатам, как бы в доме своём, делал там то, что попросят его больные, и говорил слова утешения каждому. Всякий день он стелил в палатах своих постели, вытирал повсюду пыль, приносимую через открытые окна с пустошей, и намывал полы со щёлоком. Если же ему случалось оскорбиться на кого-нибудь из больных и сказать что-либо с гневом, то он оставлял всё, уходил в кладовую и там плакал.
          Когда такое случилось впервые, другие служители больницы пришли говорить с ним, но он остался неутешен. Тогда они пошли к отцу Дорофею и сказали:
          – Сделай милость, отче, пойди и узнай, что случилось с братом Досифеем. Он плачет, а мы не знаем, отчего.
          Тогда авва Дорофей вошёл к нему и, найдя его плачущим, спросил:
          – Что такое, Досифей… Что с тобою? О чем ты плачешь?
          – Прости меня, отче, я разгневался и худо говорил с братом моим.
          – Так-то, Досифей, ты не стыдишься, что гневаешься и обижаешь брата своего! Разве ты не знаешь, что он есть Христос, и что ты оскорбляешь Христа?
          Досифей преклонил с плачем голову и ничего не отвечал. Когда же авва Дорофей увидел, что тот уже довольно поплакал – тихо сказал ему:
          – Бог простит тебя. Встань, отныне положим начало исправления себя. Мы постараемся, и Бог поможет!
          Услышав такие слова, Досифей тотчас же встал и с такой радостью поспешил к служению своему, будто воистину получил извещение о прощении от самого Бога.
          Таким образом, служители больницы, узнав про его обыкновение, когда видели его плачущим, говорили: «Что-нибудь случилось с Досифеем, он опять в чем-нибудь согрешил», и шли сообщить о том блаженному Дорофею:
          – Отче, войди в кладовую, там тебе есть дело…
          И авва Дорофей оставлял все дела, приходил в кладовую и вновь говорил ему:
          – Что такое, Досифей? Или ты опять оскорбил Христа? Или опять разгневался? Не стыдно ли тебе, почему ты не исправляешься?
          Когда опять было видно, что Досифей насытился плачем, то старец говорил:
          – Встань, Бог да простит тебя. Опять положи начало и исправься, наконец!
          Досифей тотчас же отвергал печаль и с верою шел на свое дело.*
          Авва Дорофей имел обыкновение своё собирать в приёмном отделении по воскресным и праздничным дням всех незанятых работников больницы и наставлять их. А говорит он обычно так:
           «Чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным… Любая Божья заповедь, когда мы о ней рассуждаем или стремимся исполнить – есть величайший повод для смирения, потому что мы не можем её исполнить».
           «Разве древо имеет по естеству червей внутри себя? Так и душа сама производит зло, которое не имеет никакого состава, и которого прежде вовсе не было, и сама мучится от зла. Грех расслабляет и приводит в изнеможение того, кто предается ему… Закон греха: «Чем больше грехов – тем меньше Благодати!» За каждый грех человек теряет Благодать Святого Духа…»
           «Каждая страсть рождается от сих трех: от славолюбия, сребролюбия и сластолюбия. Если кто увлекается какой страстью, то он будет рабом этой страсти. Невозможно, чтобы тот, кто исполнял страсти, не имел от них скорбей. А если у кого хотя бы одна страсть обратилась в навык, то он подлежит муке…»
           «Одному Богу принадлежит власть оправдывать и осуждать, поскольку Он знает и душевное устроение каждого, и силу, и образ воспитания, и дарования, и телосложение, и способности. Сообразно с этим Он судит каждого, как сам Един знает…» «Если человек судит – в нём много эгоизма. Как это страшно. Доброе расположение судьи значения не имеет. Значение имеет тот результат, к которому привёл совершённый им суд. Тут необходимо много рассуждения».
           «Так бывает при искушениях: если кто перенесет искушение без смущения, с терпением и смирением, оно принесёт тому большую пользу. Если же он будет малодушествовать, смущаться, обвинять каждого, то он только отяготит самого себя и навлечёт на себя новые искушения…»*
          Наш Досифей так доверял авве Дорофею, что возымел пред ним большую свободу в исповедании помыслов. Однажды он сказал старцу:
          – Отче, отче, помысел говорит мне: «Ты хорошо постилаешь постели».
На это ему старец сказал:
          – О диво, Досифей! Ты стал хорошим рабом, отличным постельничим! А хороший ли ты монах?
          Авва Дорофей не позволял Досифею иметь никакого пристрастия. И что ни говорил ему старец – он всё с верою и любовью принимал и с усердием исполнял. Когда же у Досифея износилась одежда, то авва Дорофей сказал ему:
          – Когда ты умеешь шить, то сшей себе одежду сам.* Испроси в рухлядной отрез хорошей ткани, ножницы, нитей и иглу. На всё шитьё я дам тебе два дня. А за служение не беспокойся: в палатах тебя подменят.
          Досифей взял в рухлядной всё необходимое для шитья. Данный ему отрез ткани оказался светло-серым, мягким и довольно большим. Из него Досифей выкроил себе тунику с рукавами, и сшил её, с подгибом краёв, за один день. Но чтобы не ослушаться старца и во второй день тоже что-то шить, Досифей сделал с излишним тщанием обметку всех её швов.
          Через два дня Досифей принес показать авве Дорофею свою новую мягкую одежду. Тот вначале всю осмотрел её снаружи, а потом и изнутри. После того он одобрительно покачал головою и сказал:
          – Хорошо… Пойди и отдай это шитьё тому одноглазому больному, что лежит у входной двери в третью палату. А для себя сшей сегодня же другую одежду.
          Досифей пошел и с радостью отдал такую хорошую свою новую одежду тому страдальцу и никогда более о ней не скорбел.*
          Посмотрев на остатки той мягкой светло-серой ткани, он решил, что сумеет сшить из неё и ещё одну тунику. На спину ему хватило целого куска, а на рукава и на перёд – были только обрезки. И для сокрытия многих швов он решил использовать излюбленный приём тёти Гилены. Она весьма ловко распускала иглою концы тканей и выпускала наружу получаемую бахрому. На такую большую работу он потратил и весь день, и почти всю ночь. А когда туника эта была готова, то он и сам удивился, до чего нарядной оказалась она.
          Авва Дорофей, увидав новую одежду Досифея крякнул, замахал руками и сказал:
          – Отдай эту одежду тому служителю, кто поставлен сейчас на мойке. Помоги ему помыть утреннюю посуду и натаскай воды в водоносы. Потом испроси у рухлядного ткань тёмную и сшей себе, наконец, одежду, достойную инока.
          Досифей тотчас пришёл на мойку, отдал свою такую нарядную новую тунику бывшему там пареньку, голова у которого была замотана тканью, а вся одежда была изорвана. Потом Досифей помог ему перемыть всю посуду, и сам до краёв наполнил водою уже опустевшие водоносы.
          Рухлядного нашёл он в прачечной, при большой стирке, выполняемой вместе с другими братьями. Но тот сразу оставил стирку, вернулся в лечебницу и выдал ему отрез тёмно-серой ткани. И за оставшиеся полдня Досифей успел сшить ещё одну тунику и теперь уже без подгиба краёв и обработки швов.
          Авва Дорофей, посмотрел на его третью тунику, покачал головою, сказал:
          – А вот эту одежду носи сам…
          Однажды Досифей принёс показать авве Дорофею красивый нож и сказал:
          – Брат Иоанн, ходивший на службу в мир, принес этот нож. Я попросил его у него, чтобы, если повелишь, иметь его при кухне в больнице, потому что он хороший.
Наш старец никогда не приобретал для больницы ничего красивого, но только то, что было хорошо в деле. Когда авва Дорофей взял в руки тот нож, то понял, что он был не только красив, но и весьма хорош в деле. Однако же старец не хотел, чтобы иноки имели пристрастие каким-либо вещам, и потому сказал:
          – Досифей, неужели тебе угодно быть рабом ножу сему, а не рабом Богу? Или тебе угодно связать себя пристрастием к сему ножу? Или ты не стыдишься, желая, чтобы обладал сей нож тобою, а не Бог? Пойди, и положи его на кухне и никогда не прикасайся к нему!
          Всё, что наш Досифей слышал от аввы Дорофея – он тотчас же с радостью исполнял. Потому он отнёс тот нож на кухню, и он один из всех никогда более не прикасался к нему.*
          Вот так и прожил Досифей в киновии аввы Сериды пять лет, как один день, никогда и ни в чем не исполняя воли своей и ничего не делая по пристрастию.
          И вдруг потом брат Досифей впал в болезнь и стал харкать кровью.
          Когда же он слёг, то сказал пришедшему к нему авве Дорофею:
          – Отче, я слышал от некоторых, что недоваренные яйца полезны харкающим кровью. Но Господа ради, если тебе угодно, чего ты прежде не дал мне сам от себя, того не давай мне и теперь ради моего помысла.
          – Хорошо, если не хочешь, то я не буду давать тебе недоваренных яиц, только не скорби, – ответил авва и стал давать ему другие, полезные для него лекарства.
          Вот так и подвизался Досифей, отсекая волю свою, даже в такой тяжкой болезни.*
          Авва Дорофей всем своим чадам заповедует постоянно повторять: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», и между этим: «Сыне Божий, помози ми». Ведь сам апостол Павел сказал нам, что в словах – «Господи Иисусе Христе» – Сам Господь заключается.
          В другой раз во время болезни той авва Дорофей сказал:
          – Досифей, заботься о молитве, смотри, чтобы не лишиться её!
          – Хорошо, отче, только молись обо мне, – ответил тот.
          Видя, что болезнь не отступает, авва Дорофей спросил у него:
          – Что, Досифей, как молитва? Продолжается ли по-прежнему?
          – Да, отче, твоими молитвами, – ответил он.
          Когда же болезнь та так усилилась, что его стали носить на простыни, авва Дорофей спросил у него:
          – Как молитва, Досифей?
          – Прости, отче, более не могу держать её.
          И тогда старец ему сказал:
          – Итак, оставь молитву, только вспоминай Бога, и представляй себе Его, как сущего пред тобою.
          – Страдаю сильно, отец мой, – прошептал тогда Досифей. – Возвести о сем Великому Варсануфию. Передай: «Отпусти меня, более не могу терпеть».
           – Терпи, чадо, ибо близка милость Божия, – ответил старец и ушёл.
          Видя, как страдает Досифей, авва Дорофей очень скорбел и боялся, чтобы тот не повредился умом. По прошествии нескольких дней брат Досифей вновь возвестил старцу:
          – Владыко мой, не могу более жить…
          – Иди, чадо, с миром, предстань Святой Троице и молись о нас! – вдруг сказал ему авва Дорофей.*
          Кто-то из медицинских братьев, слышавших это, передал те слова всей братии. Многие из иноков смутились тогда. Ведь никто не видел из них, что Досифей как-то особенно подвизался. И тогда они стали говорить друг другу:
          – Что Досифей такого особого сделал?… Каковы были подвиги его, чтобы услышать сии слова? Ведь он не оставлял пищи через день и даже не бодрствовал прежде обычного бдения… А если от больных оставалось немного соку или рыбьих голов, то Досифей это ел!*
          Все те иноки считали себя подвижниками, поскольку они во всём были прилежны, вкушали пищу через день и удваивали бдение. Но при этом они упускали главное. От святых отцов мы знаем: «Духовная жизнь имеет много радостей, неизвестных злым». «Один смиренный помысел может мгновенно вознести человека на такую духовную высоту, на какую он не взойдёт за годы сверхчеловеческих подвигов». «Если человек утесняет себя ради Бога, то это источает в его сердце мёд. Но если он утесняет себя от эгоизма, то это приносит ему одно только мучение». «Те, кто эгоистично подвизаются в постах, бдениях и прочих подвигах, мучат себя без всякой пользы, потому что бьют воздух, а не бесов».
          Из того видно, что те больничные иноки, говорившие на Досифея, пребывали в муке своей. Никто из них не видел, что это Сам Бог возвёл руками блаженного Дорофея инока Досифея по лестнице духовного совершенства, до самых Небесных Врат. И если нас всех Господь помилует, и мы тоже сподобимся взойти на Небеса, то несомненно, где-нибудь там найдём нашего Досифея и сможем его обнять.
          У грешника чувство истины заглушено совершенно. У христианина же оно оживает постоянно и усиливается. Очищенному сердцу даётся понимание вещей, и по мере духовного роста человека это понимание возрастает в нём. И вот, чистоты своей ради, инок Досифей начал хорошо понимать Святое Писание. Однажды он пришел спросить у аввы Дорофея об одном изречении Спасителя. Старец же счёл, что Досифею лучше не трогать богословие, а охраняться одним смирением и потому сказал:
          – Не знаю я этого, но пойди и спроси отца игумена.
          И Досифей, не рассуждая, пошел с тем к самому авве Сериде.
          А ещё до случая того авва Дорофей сказал игумену:
          – Если Досифей придет к тебе спросить что-нибудь из Писания, то побей его слегка.
          И вот когда Досифей пришел вопрошать игумена, то тот побил его по щекам и сказал:
          – Зачем ты не сидишь спокойно в келье своей и не молчишь, когда ты ничего не знаешь? Как смеешь ты спрашивать о таких предметах?! Почему ты не заботишься о нечистоте своей?!
          Вернувшись, Досифей показал авве Дорофею свои покрасневшие щеки и сказал:
          – Вот, я получил, чего просил.
          Из ответа того наш старец понял, на какие восхитительные высоты смирения уже взошёл Досифей. Он ведь не сказал старцу: «Зачем ты не вразумил меня сам, а послал к отцу Игумену?» Он не сказал ничего подобного, но всё, что говорил ему его отец, принимал с верою и исполнял без рассуждения.
          И когда брат Досифей вопрошал авву Дорофея о каком-либо помысле, то с такою уверенностью принимал и соблюдал им сказанное, что во второй раз уж не спрашивал о том же…*
          В это время господин Никандрос распрямил свою спину и, прервав меня, размеренно произнёс:
          – Ну хорошо, лекарь Руфим. О жизни моего любимого племянника мы многое узнаем сами из «Сказания о блаженном отце Досифее». Но откуда в обители стало известно, что мой племянник действительно достиг духовного совершенства?
          И я на это ему сказал:
          – Не так давно один великий старец из другого места пришёл к нам в киновию и увидел в молитвенном видении сонном прошлых святых отцов нашей обители, где самым молодым из них был Досифей…* С тех пор все иноки и паломники приходят ко мне и все как один говорят: «Да как же может такое быть?! Как же такое возможно, чтобы в наши-то времена, всего за пять лет, кто-то такую великую Божию Милость сыскал?!» И ещё они меня вопрошают: «Где и как жил блаженный Досифей до того, как он стал подвизаться в нашей обители? А как же мы можем увидеть весь пройденный им жизненный путь, когда не знаем, откуда он вышел?»
          Мы, иноки, говорим друг другу так: «Иисус Христос, Сеятель, – сеет Благую Весть. Один человек, приняв от Него зерно, что-то взрастил в себе, а другой – нет… Господь даёт каждому человеку, исходя из устроения его, – внутренние силы – так называемые таланты, нужные для приобретения им Святого Духа. Один человек приобрёл на свои пять талантов, посредством совершения духовных подвигов, – ещё пять талантов, второй сумел приобрести на свои три таланта – ещё три таланта. Тот же, кто ничего не приобрёл – тот всё потерял. Последний случай у нас называется «потерянной драхмой».
          О Господе-Сеятеле знают все, но только немногие братья в обителях и совсем уже редко кто в миру – умудряются из семян Его вырастить по цветочку. Вначале всякий ревностный подвижник каждый день просто ухаживает за своим росточком. А вот потом, через много-много лет уже, он вдруг видит, как растёт его дерево счастья! Подвиг телесный производит на том дереве листья, а делание душевное – плод.
          Твой племянник, господин Никандрос, будучи представителем знатного рода Фоки, вполне мог бы взойти по чиновничьей лестнице совершенства до самой вершины её. Тогда бы Досифей взрастил бы в душе дерево лавр, что есть символ земной славы. Но он сумел сделать большее – он воссиял на небе звездой! 
          Затем в том зале, уже укрытом ночным звёздным небом, наступила тишина, в которой потрескивали одни свечи.
12. Распоряжение Досифея
          И вот тогда господин Никандрос поднялся у ложа своего и вознёс над собою ладонь. Все бывшие в атриуме тоже встали. Потом воевода торжественно возвестил:
          – Ну, а теперь вам, достопочтенные представители рода Фоки, и вам, благочестивые иноки киновии Аввы Сериды, я имею честь сообщить, что пробил час завершения всех земных дел нашего Досифея!
          У нас, в Восточной Римской Империи, исходя из императорского Закона, все лица мужеского пола могут вступить в полное владение всем своим имуществом только с наступления двадцатипятилетнего возраста. Именно сегодня нашему Досифею и исполнилось двадцать пять лет! Вторая причина большой задержки исполнения завещания Досифея связана, с невозможностью до сего дня выделения его земельного участка из владений Архилоха. Зная это, Досифей и оставил нам своё распоряжение именно на сей день! Для оглашения его распоряжения я приглашаю главу Совета Старейшин рода Фоки в Антиохии, господина Фаддея.
          И тогда стоящий рядом со Ставросом седой господин сделал шаг к центру всего собрания и поднял на всеобщее обозрение свиток персикового цвета, перевязанный белой верёвочкой. Потом он приблизился к большой свече, стоявшей на одном из подсвечников и, поглядев на нас, бесстрастным голосом произнёс:
          – Пять лет назад до меня дошёл слух, что Досифей рода Фоки, пребывающий на монастырском жительстве, в киновии аввы Сериды, занемог. Я послал к нему поверенного Агафона, чтобы он, как это у нас принято, на всякий случай помог составить Досифею Распоряжение относительно имущества своего. Сей свиток был написан Агафоном со слов Досифея, который оный сам затем прочитал и слабым росчерком подписал. И там же сей свиток был перевязан и скреплён печатью нашего Совета. Но до того, по просьбе самого Досифея, Агафон снял со свитка папирусную копию для господина Никандроса. Вот потому текст завещания нам известен. Однако законную силу Распоряжение Досифея может обрести лишь только с наступлением сегодняшнего дня, по оглашении его свитка в кругу основных наследников. И вот я, господа, на ваших глазах ломаю печать… разворачиваю свиток и просматриваю его… Ну да, это и есть тот самый текст. И вот в кругу всех, кроме одного, упомянутых в нём лиц я оглашаю завещание Досифея!
           «Я, Досифей из рода Фоки, нахожусь в трезвом уме и верной памяти. Необыкновенно то время, когда мне довелось жить! Мне хотелось прожить жизнь так, чтобы не брать за свой труд денег. И мне удалось такое! И мне даже удалось не брать денег для себя и из наследства моего, кроме как на поездку в Палестину, в Иерусалим, в Сионскую Горницу, к Храму Воскресения и Голгофе, и в ту самую Церковь Гефсиманского холма… Всякий человек смертен, а бессмертен только Бог! Посему я, измученный болезнью, боясь неожиданной смерти, которая может внезапно похитить меня и данное мне от Бога оставить незавершённым, составляю сие Распоряжение.
          Если мне не суждено дожить до двадцатипятилетия своего, то пусть по наступлении сего дня дядя Никандрос продаст всю мою землю за подобающую ей цену. Одну четверть денег, полученных за неё, я желаю отдать на Храм Воскресения в Иерусалиме и вторую четверть денег – на церковь Гефсиманского холма. Пусть третью четверть денег дядя Никандрос, заменивший мне отца, возьмёт себе на устроение своих дел. И пусть четвёртая четверть денег будет разделена поровну между моими тётушками – Аретой, Меланией и Коломирой, которые были ко мне добры.
          Что же касается имеющихся у меня золотых монет, то я желаю все их отдать больнице святых киновии аввы Сериды, где всем управляет наш авва Дорофей и служит мой друг Руфим. Пусть всё это будет потрачено на расширение нашей лечебницы и на покупку самых долговечных и лучших в деле вещей, необходимых для лечения больных. И пусть на деньги эти будут куплены и книги Орибасия из Пергама».
          Дочитав до конца свиток тот, господин Фаддей его опустил. Все мы какое-то время стояли молча. Потом глава Совета Старейшин рода Фоки, вновь оглядев всех нас, бесстрастным голосом произнёс:
          – Воля усопшего должна быть исполнена в точности, ибо всему Судья – Сам Бог! Земля Досифея, площадью 768 стремм, находится в долине реки Оронт, и она весьма плодородна. На ней сейчас стоят две нории, находящиеся в исправном состоянии. Надел Досифея всегда принадлежал роду Фоки. В соответствии с завещанием, 192 стреммы земли Досифея с одним поливальным колесом отходят господину Никандросу. По 64 стреммы земли Досифея отходит его тётушкам, госпоже Арете, госпоже Мелании и госпоже Коломире.
          Согласно уставу рода Фоки, все родовые земли его, находящиеся в долине реки Оронт, могут передаваться только внутри рода, с учётом близости родства усопшего… Исходя из этого, 384 стреммы земли Досифея со вторым поливальным колесом выразил желание приобрести здесь присутствующий господин Ставрос. Поскольку его супруга, госпожа Мелания, приходится Досифею родной тётей, и никто из его близкой родни на сию купчую не претендует, то Совет Старейшин уже одобрил эту купчую ему. Стоимость участка Досифея нам известна. Все полученные от господина Ставроса деньги за половину участка Досифея будут разделены поровну и переданы настоятелю иерусалимского Храма Воскресения и настоятелю церкви Гефсиманского холма.
          Что же касается денежной части состояния Досифея, то тут такой же полной ясности, как это указано для земли, нет. К тому же ныне утром произошло одно непредвиденное событие. На оглашение Распоряжения Досифея, по поручению упомянутого в завещании аввы Дорофея, прибыл упомянутый в завещании лекарь Руфим, делать покупки для упомянутой в завещании больницы святых.
          В связи с этим Совет Старейшин провёл расширенное совещание с участием господина Никандроса и принял следующее решение. Из числа золотых монет Досифея, завещанных больнице святых, передать другу его, лекарю Руфиму, одиннадцать намисм. Это сделано с тем, чтобы он уже завтра, в светлую память о Досифее, купил на своё усмотрение сам на всю эту сумму что-нибудь самое необходимое «из книг Орибасия из Пергама» и что-то «самое лучшее, долговечное и удобное для лечения больных», что возможно разместить на одной повозке. Вся же основная часть денег Досифея, по исполнении их счета, с учётом всех доходов с его земли на сей день, будет доставлена распорядителю больницы святых, открытой при киновии аввы Сериды.
          А теперь я попрошу служителя нашего Совета Агафона внести деньги!
          И в то же мгновение в атриум вошел молодой темноволосый муж, облачённый в такую же, как у господина Фаддея, коричневую далматику. В руках у него была дощечка с папирусным листом, где стояла также чернильница с белым гусиным пером и ещё белый кожаный мешочек. Подойдя прямо ко мне, тот служитель звонко произнёс:
          – В обители аввы Сериды я, господин Руфим, тебя видел! А вот ты меня, должно быть, нет… У нас в Антиохии такие кошельки вручаются победителям олимпиад. Этот кошелёк содержит одиннадцать намисм! Изволь, господин, поставить здесь роспись и взять сии деньги на нужды больницы святых.
          Да, я, конечно, был тогда потрясён, поняв, что попал на оглашение завещания Досифея, и ещё тем, что оказался в числе наследников его. Я поставил подпись и ощутил в руке вес золотых монет, и меня сразу же осенило: моих двух намисм и вот этих одиннадцати намисм как раз хватит и на хирургический инструмент, выкованный из «Белой звезды», и на два тома «Синопсиса»! И мне вновь тогда припомнились слова аввы Дорофея: «Зачастую помощь от Бога к нам приходит самым неожиданным образом, когда мы её вовсе не ждём, и она всегда удивительно точно соответствует потребности!»
          И как только я положил тот белый мешочек в свой глубокий внутренний карман, как господин Никандрос вновь, посмотрев на меня, сказал:
          – У Бога все живы! И весь этот вечер, конечно же, наш Досифей был среди нас! Всё бывшее здесь он сам видел, слышал и остался доволен исполнением Распоряжения своего!
          Затем воевода указал перед собою и произнёс:
          – Вот этот прекрасный пол в атриуме мне сделал весьма известный мозаичист Эраст из Афин со своими учениками. Завершив работу сию, он предложил мне вот тут у входа, на стене, выложить большое мозаичное изображение всей моей семьи. Идея его мне понравилась, но вот нужной суммы денег я не нашёл. Прощаясь, мастер Эраст мне оставил одиннадцать дощечек с графитными рисунками всех членов моей семьи. И на одной из них есть лик Досифея.
          Я очень любил Досифея и до сих пор тоскую о нём. По виду и по манерам он весьма походил на отца своего, и только по характеру был помягче. А вот сейчас, когда дела мои пошли в гору, мне захотелось к двадцатипятилетию Досифея в этом атриуме что-нибудь сделать для него. Тогда я заказал другому известному мастеру сложить вот тут, на стене, в той самой части рощи Дафни, где сокрыт Некрополь Мнемозины, мозаичный лик Досифея. И вот теперь, господа, давайте посмотрим, что у нас получилась.
          И господин Никандрос громко воззвал:
          – Люди, переставьте нам свет и снимите тот гобелен!
          В атриум сразу вошло четверо слуг. Они перенесли к одной из стен все четыре подсвечника с большими зажжёнными свечами, и двое из них сняли со стены зеленоватое покрывало, висевшее в одном месте поверх нарисованной рощи Дафни. И все мы увидели такой добрый и такой узнаваемый лик. Господа и мы с Авундием сразу же подошли к той мозаике и какое-то время под потрескивание свечей радостно взирали на неё. Меня не покидало чувство, что я вижу Досифея живым. И та мозаика так была хороша, что до тонкости передавала и его незабываемую улыбку, и весь его добродушный нрав.
          Поглядев на всех собравшихся и остановив взгляд на мне, воевода спросил:
          – Всё ли хорошо тут сделано?
          – Да, мой господине, весьма хорошо, – в манере Досифея сказал я ему и, как ещё легло мне на сердце, произнёс: – В нашей обители Сам Господь Бог возвёл руками Варсануфия Великого на ступень духовного совершенства одного Иоанна-пророка. Руками аввы Иоанна Бог провёл тем путем только блаженного Дорофея. А вот руками аввы Дорофея Он привёл к совершенству одного только блаженного Досифея… А блаженство – это постоянная радость, которая, обнаружив человека, уже не покидает его.
          Как мне видится теперь, Досифей ещё до прихода в нашу обитель был невидно окатанным драгоценным камнем, вынутым из реки Оронт, который наши святые старцы сразу же оценили и за пять лет огранили. Их трудом и постоянным участием душа Досифея преобразилась настолько, что уста его стали источать мёд.
          Все лучшие свойства свои Досифей сохранил от детства своего и потом ничуть не утратил. Это становление проходило под исполненным любовью житейски мудрым наставничеством его дяди и попечителя – господина Никандроса, который и заменил ему отца. Досифей познал в детстве чувство любви, обращённое к нему, и потому умел любить сам. И всё это даже вот тут, по этой мозаике, видно. Что бы возыметь в себе такие замечательные качества, многие наши иноки совершают великую аскезу, но даже и так не могут достигнуть того. Сейчас я вижу, что ещё до поступления в нашу обитель Досифей уже имел в себе росточек дерева вечного счастья.
          А если Досифей был причислен к собору святых нашей обители, то это же значит, что он там, на Небе, получил от Царя Царей белую ангельскую одежду и, быть может даже, пресветлый венец. Оттого там, на Том Свете, наш Досифей весьма знатен и богаче всех земных господ рода Фоки.
          Иные из ангелов, бывшие ранее звёздами, преклонившись греху, как звёздный дождь пали с Неба на Землю. Они и стали всего лишь плотью – языческими богами. Нам они известны как Зевс, Аполлон и Купидон. А вот Досифей наоборот, он преодолел в себе все плотское притяжение к земному и потому был вознесён пресветлыми ангелами с Земли на само Небо! Когда апостолы «говорили между собою: кто же может спастись? Иисус, воззрев на них, сказал: человекам это невозможно, но не Богу; ибо всё возможно Богу».
          И вот теперь звезда Досифей, вполне видная среди тех светил, что горят над атриумом, нам всегда посылает со своей выси свою любовь!
          Тогда брат Авундий с каким-то возбуждением посмотрел на меня и, должно быть, набравшись храбрости, сказал:
          – Прошу простить меня, господа! Но на этой иконе… ну, то есть, на мозаике этой, чего-то недостаёт.
          – И чего же, отче, на ней недостаёт? – посмотрев на него, спросил господин Никандрос.
          – Так ведь блаженному отцу Досифею над головою нимб нужен! Его непременно здесь нужно сделать.
          – А как же теперь его можно сделать? – посмотрев уже на меня, с недоумением спросил воевода.
          – Досифей ведь скромен был, – сказал я на это ему и добавил: – Нимб можно и просто вот тут мелком дорисовать. Я видел, что он хранил на своей полке портняжный мелок.
          – Ну хорошо! Давайте мы так и сделаем, – кивнул головою воевода и затем спросил: – Только где же нам взять сейчас мелок?
          – У меня есть мелок, господин Никандрос! – показала вдруг белую тряпицу в приподнятой руке госпожа Гелина и пояснила: – Это в память о Досифее я с собою мелок ношу…
          И тогда воевода решительно произнёс:
          – Возьми мелок, лекарь Руфим, и сделай, как надо!
          Я взял его и одним чётким движением вычертил вокруг головы Досифея, с нажимом рассыпая крошево, ровный круг.
          – Домочадцы и слуги! Да не посмеет никто стереть сего! – возгласил громко господин Никандрос. – Вот тут, у имплювия, я поставлю белого ангела, и положу у ног его свиток «Сказание о блаженном отце Досифее»…
          А потом, как легло мне на сердце, я сказал:
          – Немало душеполезного мы слышали с Досифеем на собраниях аввы Дорофея. Вот как обычно он нам говорит: «Если кто хочет истинно, всем сердцем, исполнять волю Божию, то Бог никогда его не оставит, но всячески наставит по воле Своей»…
           «Врач душ Христос против каждой страсти подаёт приличное ей врачевство. Так, против тщеславия дал Он заповеди о смиренномудрии, против сластолюбия – заповеди о воздержании, против сребролюбия – заповеди о милости. Одним словом, каждая страсть имеет врачевством соответствующую ей заповедь. Ничто не препятствует здравию душевному, кроме бесчиния души».
           «Видел ли ты падшего? Знай, что он последовал самому себе. Нет ничего опаснее, нет ничего губительнее сего. Я не знаю другого падения монаху, кроме того, когда он верит своему сердцу. Итак, научитесь и вы, братия, вопрошать, научитесь не полагаться на самих себя, не верить тому, что вам говорит помысел ваш».*
          Любовь ко всем – это значит служение всем, но с мудростью. И эту мудрость Господь Бог дарует всякому, на кого призрит.
***
          На другой день первый же лавочник, к которому я зашёл на площади Агора в корабельном ряду, увидав весь наш товар, сам за него предложил две золотые намисмы. Потом брату Авундию какой-то знакомый сказал, что из-за множества кораблей, прибывающих в Антиохию, смоляные верёвки сейчас здесь в большой цене. Затем, сначала в аптеке «Три амфоры», а потом и на рынке, мы приобрели глиняные амфоры и разного вида запечатанные сосуды с указанными в списке снадобьями, а также мешки с перевязочным материалом и с целебными травами. И всего нами купленного было так много, что едва поместилось на нашей повозке. Потом мы с братом-ездовым всё это сверху обвязали и парусиною.
          Как я и пообещал господину Клименту, мы подъехали к аптеке «Заморские снадобья» с воем труб первой ночной стражи (в 18-00). Когда я зашёл в «Аптечный зал», то он хорошо ещё был освещён лучами света. Сам управляющий, должно быть, углядел нас ещё на дороге, и теперь он стоял за тем самым прилавком, где мы говорили вчера. Когда я приблизился, господин Климент кивнул мне, как старому знакомому, и я тем же ответил ему. Потом тот широко улыбнулся и спросил:
          – Увидел ли ты все деньги свои, лекарь Руфим, на какие можешь рассчитывать? И их взвесил ли ты в руке своей? На какой хирургический инструмент они потянули?
          Тогда я положил перед ним на стол белый олимпийский мешочек, потом развязал его, сложил в одну довольно большую стопку все золотые монеты и сказал:
          – Вчера здесь, в Антиохии, господин Климент, я попал на собрание весьма достойных людей, где мне предложили дважды выступить. И все остались довольны выступлениями моими. А потом, совсем неожиданно, мне дали вот этот мешочек с золотом… И вот по Милости Божьей, и с благословения блаженных наших отцов Досифея и Дорофея, я покупаю у тебя, господин Климент, для больницы святых киновии аввы Сериды, хирургический инструмент, положенный в третий складень, а именно – выкованный из белой звезды! А поскольку «ни один лекарь за один раз более двух томов «Синопсиса» не унесёт…», – то я у тебя куплю и два из них. И пусть это будут тома двадцатый и двадцать пятый. Вот здесь находится тринадцать золотых намисм… Прошу всё названное…
          Уложив сии драгоценнейшие покупки на заранее оставленные места в нашей повозке, мы ещё в свете вечерних лучей миновали Херувимские врата Архангельской башни, проехали у места прежней жизни нашего Досифея, где все его доныне любят и растёт огромный платан, имеющий три ствола. Потом мы ещё раз посмотрели на гигантский акведук, подающий воду от горы Кораз в Антиохию. А перевалив через каменный мост, мы ехали вдоль всем известной в ойкумене рощи Дафни, глядя на открывающиеся перед нами её виды и наслаждаясь райским пением птиц. Скоро мы уже миновали поворот на Некрополь Мнемозины и там видели, как над всей той лесною дорогой летают стайки птиц.
          В селение Тарси мы въехали уже затемно. Брат-ездовой направил наших лошадок к той самой гостинице, где ещё вчера у меня вышел такой неожиданный и большой приём больных. Вышедший к нам гостинник сказал:
          – Больным моим, господин, стало легче… Если вы желаете, отцы, я размещу вас в той сторожке, что стоит у конюшни. И за постой я с вас денег не возьму.
          Брат Авундий купил у привратника, из вчера собранных денег, овса и отменно накормил им наших лошадок. А потом мы вкусили с ним и сами остаток наших хлебцев с колодезною водою. А вот рыбки печёной в селении Тарси мы так и не попробовали…