Биокомпьютер. Homo Sapiens 2. 0? Часть 5

Решение, сказанное отцу тогда в саду, не было громкой клятвой. Оно было тихим щелчком внутреннего замка, принятием неизбежности. Макс знал: мост должен соединять не только пространство и время, но и само понятие «человек» с его продолжением.

Сад ветвящихся троп (2097–2107).

Её звали Аня. Она не была гибридом. И это казалось парадоксальным — Мост, соединяющий миры, выбрал спутника из мира, как говорили тогда — «чистых», немодифицированных людей. Аня была архитектором реставрации, она восстанавливала старые здания, пострадавшие во время конфликтов и войн начала века. Она работала с камнем, деревом и металлом — с тем, что можно потрогать руками. Она не носила имплантов и принципиально не пользовалась даже стандартными нейроинтерфейсами, предпочитая чертежи на бумаге.

— Ты как дерево посреди моих цифровых бурь, — сказал он ей однажды вечером, глядя, как она проводит ладонью по стене собора, ощущая шероховатость камня, который помнил ещё XVIII век.

— А ты как ветер, — ответила она, не оборачиваясь. — Ты видишь всё сразу и везде. А я вижу здесь и сейчас. Но ветер и дерево нужны друг другу, чтобы получилась музыка.

Их союз стал самым обсуждаемым событием десятилетия в таблоидах. «Повелитель данных женился на женщине, которая пишет письма пером!» — пестрели заголовки. Но для Макса это был не эскапизм и не дань моде на «простоту». Это был следующий уровень его эксперимента. Сможет ли он, несущий в себе бездну миров, построить семью с тем, кто живёт в одном мире, но ощущает его бесконечно глубоко?

Рождение.

Ребёнок родился поздней весной 2098 года, в домашней обстановке, как того хотела Аня. Макс не подключался к медицинским сетям, он держал жену за руку, впервые за многие годы полностью отключив «Спутник» от внешнего мира. Он остался наедине с самым древним и самым мощным сигналом — болью, надеждой и чудом появления новой жизни.

Мальчик закричал громко, чисто, наливаясь здоровым румянцем. Врач, старомодная женщина, не использующая диагностические капсулы, улыбнулась:

— Здоров. Десять пальцев, десять пальчиков. И лёгкие как . Что он там увидит? Пустоту? Обычный, немодифицированный мозг? Или, наоборот, нечто такое, что разорвёт его самого на части?

— Прикоснись к нему, — тихо сказала Аня, усталая и счастливая. — Не через железо. Просто рукой.

Макс протянул дрожащий палец, и крошечный кулачок младенца мгновенно сомкнулся вокруг него с неожиданной силой. И в этот момент, без всякого «Спутника», без протоколов передачи данных, Макс почувствовал. Не мыслями, не образами, а чем-то более глубоким — чистое, абсолютное доверие. Сигнал, который не нуждался в частотах.

Они назвали его Арсений. От греческого — «мужественный».

Жизнь до 10 лет. Отличия от других детей.

Арсений рос в двух мирах одновременно. Дом Ани был наполнен запахом дерева, скипидара и старой бумаги. Дом Макса, даже находясь в тех же стенах, пульсировал информацией, но отец тщательно скрывал это от сына в первые годы, желая дать ему нормальное детство.

Первое отличие проявилось в три года.

Аня лепила с сыном фигурки из глины. Арсений, вместо того чтобы просто мять материал, вдруг остановился, нахмурил светлые брови и сказал:

— Мама, этот кусочек боится, что его съест вон тот большой.

Аня замерла. Она посмотрела на два бесформенных комка глины, лежащих рядом.

— Почему ты так думаешь, Сеня?

— Он дрожит. Немножко. А тот большой — он голодный, но не злой. Он просто не знает, что маленький невкусный.

Аня тогда ничего не сказала Максу, но записала это в дневник. Ей стало не по себе.

В пять лет Арсений попросил папу «починить» его любимого плюшевого зайца, у которого оторвалась лапа. Макс, улыбаясь, предложил склеить или зашить. Арсений покачал головой.

— Нет, пап. У него внутри ниточки порвались. Не те, из которых он сшит, а те, которые его держат — меня с ним. Я чувствую, как они болтаются. Давай их свяжем обратно.

Макс побледнел. Он сел на пол перед сыном и впервые за долгое время включил «Спутник» на полную мощность, направив сенсоры на ребёнка.

Арсений не гибрид, но он другой.

Картина, которую он увидел, заставила его замереть на целую минуту.

Мозг Арсения не был гибридным — в нём не было чипов, нанонитей или имплантов. Но его нейронная структура ... она была иной. Она напоминала голограмму. Каждая мысль, каждое чувство отражалось не в одном центре, а во множестве, создавая объёмную, мерцающую сеть. Арсений не получал данные извне. Он видел связи. Он чувствовал эмоциональные «нити», соединяющие людей и предметы, как невидимую паутину. Это не было телепатией в классическом смысле. Это было восприятие контекста — того, что обычно скрыто.

Генетическая эстафета, начатая Ильёй, не прервалась. Она мутировала. Если Макс был гибридом, созданным искусственно, то Арсений стал естественной мутацией, рождённой на стыке двух реальностей. Он был первым Homo Sapiens 2.0, который не нуждался в имплантах.

К семи годам это стало проблемой.

В обычной школе Арсению было невыносимо скучно и больно. Он видел, как учительница злится на хулигана Петрова, но при этом виноватым чувствует себя не Петров, а тихая девочка в первом ряду, потому что она боится гнева учительницы. Он пытался объяснить это, но его никто не понимал.

— Он выдумывает, — говорили психологи. — Бурная фантазия. Гиперчувствительность. Адаптируется.

Но он не адаптировался. Он замыкался в себе, глядя на одноклассников, как на инопланетян, которые говорят на плоском, двумерном языке и не видят всей красоты и сложности мира.

Перелом наступил, когда Арсению было девять.

В их классе произошла кража. У девочки пропал старинный медальон, память о бабушке. Подозрение пало на мальчика из неблагополучной семьи. Его травили, обзывали, учителя вызвали родителей.

Вечером Арсений пришёл к отцу на кухню и спокойно сказал:

— Пап, это сделал не Коля. Это сделал Дима, но он не хотел. Медальон упал в щель за шкафом, когда Дима проходил мимо. Он испугался и не сказал. Он сейчас плачет каждую ночь, потому что боится, что его мама расстроится, если узнает, что он был рядом. А Коля злится на весь мир, потому что все думают, что это он. У них у всех внутри узлы, которые душат друг друга.

Макс долго молчал, глядя на сына. Потом достал телефон и позвонил директору школы. На следующий день шкаф отодвинули, медальон нашли, а Колю публично извинили. Дима, которого никто не наказывал, разрыдался и во всём признался сам.

Слух об этом разнёсся по городу. К Арсению начали приходить люди. Сначала соседи, потом знакомые знакомых. Они садились перед десятилетним мальчиком и просили: «Посмотри, Сенечка, скажи, почему у нас с мужем всё разладилось?» или «Помоги, я не могу найти свою собаку, я чувствую, что она жива, но где?».

Аня была в ужасе. Она запирала двери и запрещала пускать посторонних.

— Он же не инструмент! Он ребёнок! — кричала она на Макса. — Ты хотел мост, ты его получил. Но по этому мосту сейчас пойдут танки!

Макс понимал её страх. Он сам боялся за сына. Но он видел и другое. Арсений не страдал от своего дара, как страдал когда-то он сам. Для мальчика это было так же естественно, как дышать. Он не знал жизни иначе. Он не чувствовал себя уродом или изгоем. Он чувствовал себя тем, кто видит краски там, где другие видят серый асфальт.

— Мы не можем закрыть его в башне из слоновой кости, — сказал Макс жене. — Он зачахнет. Ему нужна цель, как мне когда-то нужна была она. Не для того, чтобы спасать мир, а чтобы понять — зачем он такой.

Планы Макса и Ани.

К десятому дню рождения Арсения, который пришёлся на 2108 год, Макс и Аня, пройдя через множество ссор и примирений, выработали план. Не просто план на год, а стратегию жизни.

1. «Заповедник детства». До 14 лет — никакой публичности. Никаких консультаций, никаких СМИ. Школа — только домашняя или специализированная, с углублённым изучением искусства и философии, где ценят нестандартное мышление. Аня настояла на этом, и Макс согласился: дар Арсения должен сначала сформироваться, окрепнуть, найти свой стержень, прежде чем выходить в большой мир.

2. Развитие «языка». Главная задача Макса — научить сына переводить свои ощущения в слова и образы, понятные обычным людям. Если Макс видел паттерны, то Арсений чувствовал эмоциональную ткань реальности. Его нужно было научить не просто чувствовать, а объяснять. Не «я знаю, что он врёт», а «посмотри, когда он говорит это, его внутренний рисунок становится бледным и рваным, потому что он боится за того, кого защищает».

3. Физическая опора. Здесь была роль Ани. Она учила сына работать руками: вырезать по дереву, лепить из глины, строить из камня.

   — Ты видишь то, что не видят другие, — говорила она. — Но чтобы не сойти с ума, ты должен каждый день создавать что-то, что можно потрогать. Дерево не врёт, камень не выдумывает. Они заземляют. Если тебе станет слишком страшно от того, что ты видишь в людях, иди в сад и посади дерево. Или почини старую стену. Твои руки — твой якорь.

4. Выбор пути. Макс и Аня решили не определять судьбу сына. Они не знали, кем он станет. Врачом, способным чувствовать болезнь до её проявления? Миротворцем, видящим истинные причины конфликтов? Художником, рисующим портреты душ? Или просто счастливым человеком, который построит дом и вырастит детей в мире, где люди наконец научатся слышать друг друга?

Они заложили для него несколько образовательных траекторий: биология, психология, ремёсла, точные науки. Арсений должен был выбрать сам, когда придёт время.

В вечер перед своим десятилетием Арсений сидел на крыше их дома, обхватив колени руками. Рядом стоял отец.

— Пап, а это тяжело — быть Мостом? — спросил мальчик, глядя на огни города, которые для него, наверное, искрились миллионами неповторимых эмоциональных узоров.

— Тяжело, — честно ответил Макс. — Но только если тащить всех на себе. А если просто показать дорогу и отойти в сторону — становится легко. Потому что идти они должны сами.

— А я буду Мостом?

Макс обнял сына за плечи, вглядываясь в тот же город, но видя его уже по-другому — через призму любви и надежды.

— Ты будешь не просто мостом, Сеня. Мосты — они прямые и ровные. А ты ... ты будешь садом. Где каждая тропинка ведёт к чему-то новому. Ты уже им стал. Просто пока это маленький сад. А вырастет большой или нет — зависит от семян, которые мы посадим. И от того, как ты сам захочешь его растить.

Внизу, в мастерской, Аня зажигала свечи, готовя праздничный ужин. Три огонька в огромном, сложном, ветвящемся мире. Три человека. И один сад, которому только предстояло расцвести.