Солдатский дневник! глава 7

28 сентября Сегодня утром хорошо выпили позавтракали и уехали в Святошыно где нашы ребята уже получали машыны Мы взяли один студобекер и уехали в Фастов через Киев Мотовиловку Слобидку где крепко выпили после чего прыехали в Фастов а с Фастова мы поехали в Свободяны где нам не повезло пяные были сильно и застряли в грязе Мы подняли всех колхозников для того чтобы вытащыть машыну но безуспешно Людей разпустили а сами легли спать»

— Получали ленд-лизовскую технику: «виллисы», «студебекеры», «доджи», «шевроле». Хорошие машины. В этот раз мы поехали привезти жене майора дров. Хотя сам Чернуха об этом не просил. Дрова тогда заготавливать не надо было, их было много в округе — немцы во время оккупации заставляли наших пленных вырубать лес везде, где он подходил к окраинам городов и сел, так как боялись партизан.

«29 сентября рано утром прыступили вытаскивать машыну К трем часам дня машыну вытащили прывезли дров где нас ждал вкусный обед и водяга выпили хорошо и уехали в Киев через Слобидку где ещо добавили и поехали дальше через Боровую Киев Святошын прыехали поздно и уснули мертвецким сном

30 сентября Сегодня с утра кое чего сообразили на водягу и пили почти до танка Ну и номера откалывали за что не хочу писать даже уснул не знаю когда»

— Фронтовое выражение «пить до танка» означало то же самое, что пить до чертиков в глазах.

«1 октября Сегодня позавтракали на сухую а под вечер прывезли одной тетке дров за что она нам поставила выпить где мы хорошо на хлестались и пошли в кино где шла картина «Машенька» а после кино с одной курвой провозился почти до разсвета

2 октября С утра слонялся по всем машынам а вечером уехали за дровами где наскочили на засаду лесников разогнали а дрова прывезли в Киев за их мы крепко газанули

3 октября С утра занимались кто чем а вечером поехали за дровами и отвезли в Киев и вернулись домой честь честю

4 октября выехали на фронт через Жытомир в Жытомире ночевали где хорошо выпили

5 октября утром поехали дальше через Новоград-Волынск Шепетовку а у Славуте остановились где я в 41 г. воевал узнал в подробности все места где у окопах лежал куда драпал ну и выпили в честь этого что не знаю как и уснул

6 октября Сегодня мы в Славуте ходил я к своим старым знакомым когда отступали в 41 г. Побыл у них Они меня попервах не узнали а вечером с друзями немного газанул

7 октября Сегодня утром рано выехали в соседние деревни на машыне промышлять чего небудь надо заработать Одной тетке дров отвезли за водку ну а потом ездили до тех пор пока подшипник не поплавили за это я думаю кому небудь з нас влетать»

— Испугались мы на этот раз не на шутку. Потому что в кузове своего «студебекера» должны были везти «виллис», а на прицепе тащить «додж». На три машины у нас был только один водитель. Но, к счастью, тогда мы ошиблись. Подшипник остался цел, была другая неисправность.

«8 октября Сегодня утром нагрузились зерном капустой всякой дряню и двинулись на запад через Кревин Острог Ожени где в 41 г. я служил тех казарм нету где мы жыли и признаку был у Стадниках где заходил к своему знакомому деду паромщику он меня узнал и видел свою знакомую Оксану я ей обратно пообещал что скоро война кончится и я прыеду Ехали дальше через Ровно и много деревень но я уснул в кабине от выпитой самогонки Остановились ночевать в поле потому что бандеровцы мост взорвали я взял два диска к автомату и лег спать под машыной пускай попробуют нарваться на колону все катуковцы готовые к встречи

9 октября Когда проснулся все моторы уже работали и колона стала выстраиваться по дороге. Сегодня ехали целый день через Броды и ночевал я сегодня у молодыци которая нуждалась в мужчине а я как бутто мужчина

10 октября продолжали ехать дальше но только мне было не так скучно у нас в кузове было много девок пасажыров вот я с ними и воевал всю дорогу Во Львове выпили крепко за пасажыров набрали еще больше пасажыров в Яворов но к нашему счастю мы заночевали на дороге за Львовом кое кто из девчат за проезд расплатился натурой Я исполняю обязаности касира и нач. станции за что меня майор здорово ругал что пасажыров беру а выпить чорт до Грыши бегит
11 октября рано отдали концы со Львова и взяли курс на Яворов до города доехали без проишествий от Яворова поехали через Немиров на ст. Башня где нам с Жорой адски повезло первые сдали свой груз и подработали машыной на водку поехали через Любачев Заехали в свой лагерь получил писем со всех концов света и поехали сдавать машыну но дорогой остановились Засветили переноску и читали до утра письма которые получили за месяц

12 октября утром здали машыны а вилис Жора получил ком. полка будет возыть так я к нему присобачился на машыну и поехали в свою часть Прыехал был у бане хорошо грехы вымыл которые набрал за дорогу Много ребят новых прышли в пополнения на место погибшых у меня в отделении 12 чел. все руские с этими дадим дрозда»

В Галиции

«13 октября утром ходил по делам где я узнал что друг мой Шуралев разведчик в госпитале Жаль-жаль такого друга Я один остался Амос Шытиков в госпитале не с кем и почудить

14 октября Читаю книги газеты журналы чего попадет На занятия не хожу преставился что раны болят На ногах правда не говоря худого слова немного побалевають Вечером до паночкы в клуню»

— Почти все время чувствовал штыковое ранение, которое получил еще в 41-м на Западной Украине. Был в сарае, когда началась стрельба. Выскакиваю, вижу: идут танки и бьют по домам, в которых мы тогда были расквартированы. И вдруг из-за сарая выбегает немец. Поднял над головой винтовку со штыком так, будто, как мне показалось, хочет бешеную собаку заколоть. Ведь я его мог застрелить, пока он бежал ко мне. Но тогда немцы были наглые, думали, что русских можно переколоть, как собак.

Так близко я видел немца впервые и никак не мог решиться выстрелить в него. Хоть и враг, но живой же человек. У нас, у русских, наверное, в крови зла нет: пока тебя не тронут, первым не ударишь и не выстрелишь… Он целил мне штыком в грудь, а я своим карабином как палкой ударил по его винтовке сверху, и после моего удара штык пришелся в мою правую ногу, чуть ниже паха. В этот момент мой карабин стволом уперся немцу в живот. Я инстинктивно хотел немца оттолкнуть и совершенно случайно нажал на спусковой крючок. После выстрела немец повалился на спину, потянул за собой винтовку, и штык вышел из моей ноги. У меня закружилась голова, я сел. Подскакивает Лях: «Вот ты его здорово!» Тут же, не мешкая, моей обмоткой перетянул мне ногу. Никаких индивидуальных пакетов у нас тогда не было, о бинтах и не помышляли. Надо было срочно отсюда уходить. Кровь перестала хлестать, но нога задеревенела, я ею двинуть не могу. Пытаюсь встать. Лях начал было мне помогать, но неожиданно бросает меня, хватает мой карабин и — трах… Неподалеку, в молодом вишняке, стояла, как мы ее называли, «катенька-катюша» — полуторка, в кузове которой установлен счетверенный «максим». Шофер в это время ручкой пытался запустить мотор, а немец подошел сзади и два раза выстрелил ему в спину из пистолета. Он, наверное, еще стрелял бы, но Лях его уложил. Немец упал сверху на нашего шофера.

Между селом и лесом росла рожь. В тот год она такой удалась, что чуть пригнешься — и тебя не видно. Все наши солдаты бросились в эту рожь. Она просто волнами ходила. Немецкие танкисты это заметили и стали бить по ржаному полю шрапнельными. Но деваться больше некуда. И мы тоже пошкандыбали в эту рожь. Там наткнулись еще на троих раненых. Ляху пришлось помогать им по очереди. А я то полз, то ковылял, опираясь на свой карабин.

Долго у меня болела не только нога, но и голова. Второе ранение было в голову. Случилось это уже в сорок четвертом, на сандомирском плацдарме. Мы атаковали, и уже перед немецкими окопами у меня за спиной разорвалась граната. Кожу на затылке снесло, а череп остался цел. От госпиталя я тогда отказался, потому что знал: назад, в свою часть, уже не вернусь. Госпиталь мог на какое-то время укрыть тебя от пуль и осколков, но его проклятье заключалось в том, что все выписывающиеся получали новое назначение. А на фронте друзьями дорожили, может быть, больше, чем своей жизнью. Именно поэтому раненые, кто мог держаться на ногах, в основной своей массе отказывались от госпиталей.

«15 октября Сегодня Воскрисения Собралось много цивильных до моего хозяина вот я им и заливаю А они лазять со смеху А смеются сами же с себя только они тупицы но я не жалею красноречивости что у меня здорово получается «Шкода гадаты» ихнее выражение

16 октября целый день проспал в клуне на сене А то ночю тактика была с паняночкой а сейчас записываю в дневник и паняночка прышла Глаза вытаращила Но по руски читать она не может Она и не подумывав что я за нее тоже записываю все

17 октября С утра слонялся там где мне обсолютно нечего делать. А под вечер хотел сам залатать свой сапог но разорвал еще больше Поругал всех святых на том и ограничился»

— Обувка наша — кирзовые сапоги — подлая была. Весной и осенью по слякоти в них холодно и мокро. Летом отставала подошва и протирались голенища. Об одежке и говорить нечего. Ватники как будто специально были придуманы для мучения солдат. Намокнув, они потом долго не высыхали и, конечно, не грели. Но главное, если тебя ранят в ватнике, пуля или осколок заносили в рану вату. Раны потом гноились и долго не заживали. Это я испытал на себе, когда меня ранило третий раз в спину.

«18 октября С утра был в бане а вечером прышол мой друг Лях удрал с лесу прынес кальсоны пропить Это я сразу оформил и водку выпили По его словам что эти кальсоны ему давно уже надоели но он не мог удрать с лагеря ко мне а сейчас под самым носом пролез у часового»

— Расположение дивизиона, откуда нельзя было отлучаться, мы и называли «лагерем». Если не воюем, весь день в дивизионе идут занятия. Заставляли в основном зубрить БУП — Боевой устав пехоты. Делалось это не ради действительно подготовки, а только для того, чтобы солдата чем-то занять. Ночью же за пределы дивизиона не выпускали часовые.

«19 октября Сегодня целый день слонялся по своих делах которых у меня собралось много Вечером помогал хозяину колоть дрова Панянке вчера показал пистолет и прыказал чтобы не встречалась иначе синий огонь и капут Продала зараза Стала такой противной что я не могу даже и думать»

— Панянка рассказала соседке, у которой квартировал Чернуха, что я променял ей кальсоны на водку. Майор вызвал меня, и ладно бы отругал, а то с таким сочувствием спрашивает: «Ты что, последние кальсоны пропил?..» Мне ужасно стыдно было.

«20 октября до обед получал продукты на свой шалман. А вечером карты и водка Хотя я в карты не охотник но от нечего делать играл Выиграл зажигалку которую сразу же и закинул, а проиграл часы швейцарские»

— Играли тогда в основном в карты: в простого дурака, в рамс, в муху… На кон ставили, как правило, самое дорогое — табак, паек водки. Денег, когда мы воевали на своей территории, не получали. В день получки приходил начфин вместе с парторгом и предлагали подписываться на государственный заем, который все равно шел в счет обороны. Как правило, все соглашались. И не только из патриотических чувств. Нам деньги на фронте просто были не нужны. О послевоенном времени тогда никто не думал. А за границей стали платить, как теперь можно было бы сказать, валютой. К примеру, в Германии у меня оклад был где-то 350–400 марок. Откуда швейцарские часы? На фронте было принято меняться не глядя. Случалось выменивать хорошие вещи, или, к примеру, те же самые часы, только без стрелок…

«21 октября у меня сегодня хоз. день и больше… Ходил военторг купил два флакона одеколона для личного употребления но прышол мой друг Лях увидел и предложыл выпить Так мы выпили его и пошли в кино Картина шла «Пролог» белоруская которой нечего не понял»

— Когда мы выходили на отдых, военторг обязательно работал. Но солдату, кроме подворотничков и одеколона, там купить было нечего. Хотя и одеколон появлялся очень редко. В тот раз мы с Ляхом попробовали его в первый и последний раз.

«22 октября Жызнь так идет своим руслом однообразная уже надоело на фронт уже хочется Там веселей А здесь одно и то же то хозяину помогаю вот и сегодня помогал и познакомился с его сестрой правда не молода лет 38 Но нечего пройдет не выписывать же мне лутшей с Америкы А Бог увидит лутшу даст

23 октября Сегодня целый день шол дождь и я весь день провел у соседа цыгана повара Играли в шашки шахматы домино А вечором до своей новой знакомой

24 октября С утра был на склади где получил большую неприятность от капитана и за такую чепуху Это за ту паночку сейчас она уехала во Львов Но это лутше а то сегодня была бы война и мой верный 6768 поработал. А то в нем за отдых паутина у стволу засела!!!»

— «Мой верный 6768» — этой мой ППШ. А история тогда приключилась постыдная. Заместитель командира полка по тылу капитан Шабаев обратился к нам: «Если погрузите на машину свиней, ставлю котелок спирта». Ну, мы с этой задачей справились быстро. А когда в хате у той панночки выпили спирт, из-за чего-то начали ссориться. Такие пьяные споры и драки нередко заканчивались стрельбой. Панночка, видимо, это уже знала и, испугавшись, побежала к Шабаеву, выдала нас. Тут мы и вовсе рассвирепели. Если бы не Шабаев, мы бы ее, наверное, избили.
«25 октября Сегодня нашему полку вручали кто чего заработал в последних боях. Но и мне досталась медаль «За Отвагу» в честь этого вручения гуляли Напились пяные кто то начал смеятся с меня т. е. с моих знакомых а именно с той паночкы и с этой 38-летней с которой я сейчас проливаю пот Кто то в виде шутя сказал что за это мне бы надо в штрафную Но за друга мол постоим противные ихние рожи в друзя лезут Я знаю кто у меня друг И как розошолся Я выхватил с кармана гранату поставил на боевой звод а турки эти как сыпонули с землянкы Я только поспел человекам пяти по затылку дать гранатой не выпуская з рук. До утра я спал один все боялись заходить а я спал спокойно А утром вызывал К.П. (командир полка) сказал Больше так не делай но а в общем молодец Такими говорить только и должны быть мои разведчики»

— Как солдаты относились к наградам?

— Наградами солдаты дорожили. Потому что зря солдату награду не давали. Нам очень обидно было, когда, выйдя на отдых, видим, что у штабистов заблестели на груди новые ордена и медали. Награждали-то как… Взяли, скажем, какой-то город или важный плацдарм. Идет команда сверху: представить к награждению из каждой роты по десять человек. Почему по десять? А не по двадцать? Или по пять? Это было никому не известно. Список, как правило, составлял политрук. Потом его утверждал командир роты. Наш политрук Воробьев в этот список первым делом вносил тех, кто ему задницу лизал, а для настоящих героев — оставшиеся клетки. Тот, кто, может, больше других достоин орденов и медалей, но всегда требовал от политрука правдивых ответов на свои вопросы, кто справедливости добивался, тот у нас ходил без наград. Всегда обойденными оказывались тяжелораненые. Ведь их сразу отправляли в госпиталь, а после лечения — и это хорошо все знали — они уже не вернутся в свою часть. Поэтому их в списки и не включали. Так же было и с убитыми. Зато шофер командира полка имел… семь медалей «За отвагу». Ребята по этому поводу шутили: «Если бы награды давали еще и за половые натуги, то у Жорки Шишлакова их было бы больше». Хотя, честно сказать, парень отчаянный был, под любым огнем гонял. А поскольку всегда рядом с командиром полка, то уже никакой политрук помешать не мог.

«26 октября Занимаюсь хозяйственными делами А их у меня на сегодняшний день много вечером был в своей пройдохи старой

27 октября Сегодня я ходил искал козырька лакированного его здесь трудно найти здесь носят все шляпы соломяные К вечеру нашол и здал портному»

— Это майор Чернуха, который всегда был одет аккуратно и даже франтовато, захотел носить свою форменную фуражку непременно с лакированным козырьком. А такие козырьки могли быть только у тех местных жителей, кто служил на почте или на железной дороге. Вот у них-то я и попросил. А кто откажет русскому солдату?

«28 октября С утра помогаю повару он больной Зарезал гуся и сижу щыпаю а он проклятый крепкый кабы знал не брался Лутше я ходил бы голодный тры дня Ну посмотрим какой у нас обед получится

29 октября Хоздень готовлюсь к предстоящым торжествам нашего полка. Завтра должны вручать ордена Блестяще завоеваны в последних боях форсировали тры реки Буг Сан и Вислу где удержали плацдарм Как фрицы не старались нас столкнуть в Вислу и перетопить но катуковцы стояли насмерть И фрицы получили…

30 октября Сегодня вручают нашему полку ордена Богдана Хмельницкого и орден Красного Знамени вручает член военсовета 1-й гвардейской танковой армии гвардии генерал полковник Попель. Этот день празнуем и не верится что это нами завоевано и специально с Москвы прыехали вручать ордена Да месяц назад Москва салютовала нам за взятые города»

— Такой наградой все мы, конечно, гордились. Это же было признанием наших заслуг. Но свою медаль «За отвагу» я носил в кармане, как и другие ребята. Только те, кто находился подальше от передка, цепляли награды на грудь. И мы поцепили бы… Но как под обстрелом поползешь, если у тебя на гимнастерке медали?

«31 октября Загорелся дом в нашей суседкы т. е. в моей знакомой Я бегал тушытъ обгорел… руки пожег фуфайка брюкы погорели. Но кое чего спасли Дом сарай и даже забор все сгорело дотла и суседка выходить жыть на другой конец деревни Туда трудно пробраться там патрули ходят но она пообещала ходить сама до суседкы т. е. где я жыву чтобы ее не поймали патрули будет оставатся здесь ночевать чего мне и нужно»

— После отбоя наступал комендантский час и всякое передвижение по населенному пункту запрещалось как нам, так и местным жителям. Требовался специальный пропуск или знание пароля на эту ночь. И правильно. Тогда особенно свирепствовали бандеровцы — можно было запросто нарваться на выстрел из-за угла, на нож или на вилы. Под Гданьском случилась такая трагедия и в нашем полку. Ребята поехали рыбачить на озеро, за несколько километров от села, в котором стоял полк. Задержались до комендантского часа, а пароля не знали и пропусков не имели, поэтому решили заночевать в ближайшем от озера доме. Утром в полк вернулся один старшина. Он и рассказал, как все было. Ночью старшина вышел из дома по нужде. Вышел по глупости без оружия. А тут бандеровцы. Старшина упал в яму и затаился. Бандеровцы дом подожгли и уже никого живым из него не выпустили. Повезло при этом не только старшине, но и мне. Накануне, узнав, что я профессиональный рыбак, эти ребята заезжали за мной. Но меня на месте не оказалось. Они немного подождали и уехали.

«1 ноября после вчерашнего пожара ходил сегодня в баню Выстирал свое обмундирования и сам помылся ато был как чорт в саже Покуда постирал то я все пальцы постирал Как они те бабы стирают? Но зато выстирал всем на дыво все удивлялись чистой работой

2 ноября Сегодня так кое какие делишки а остальное время читал сочинения Никитина»

— Да, жестокая фронтовая действительность была такой, в которой солдат мог превратиться в дикое, озверевшее существо. Мог, но не превратился. Мы любили петь. И любили читать. А читали все подряд. Потому что достать хоть какую-то книгу было очень трудно. Но если уж книга попадала нам в руки, зачитывали до дыр. К примеру, я долго не расставался с толстым сборником рассказов Михаила Зощенко. Его читали и перечитывали все ребята из нашего отделения. Книгу часто давал и минометчикам в дивизион, где служил Лях. И Лях знал, что отвечает за нее головой. Книги мы берегли как оружие.

«3 ноября Читаю Никитина а вечером был в своих ребят в лесу которых давно не видел… Они жывут как хомякы»

— Почему «как хомяки»?

— Мы, разведчики, всегда располагались поблизости от штаба полка, а точнее — от дома или блиндажа, в котором находился командир полка. В своем расположении мы являлись как бы личной охраной комполка. Он нам очень доверял и следил за тем, чтобы разведчики были всегда рядом. Поэтому мы жили, как правило, в лучших условиях, чем минометчики в дивизионах. Которым часто приходилось ночевать в землянках или просто в траншеях.

«4 ноября Сегодня услыхал плохое сообщение а вечером ходил в лес смотрел картину «Борьба за Россию»

— Если я не записал, какое именно сообщение, значит, скорее всего, оно связано с тем, что кто-то угодил в лапы особиста. Чаще всего это заканчивалось штрафной ротой. А в штрафных воевали до первой крови — пока ранят или убьют. Из госпиталя после ранения штрафники направлялись уже в обычные подразделения.

Вообще, НКВД мы ненавидели. Энкавэдэшники всегда рыскали по тылам и как кого поймают без соответственно оформленных документов, сразу «записывают» в предатели. Потом поди отмойся. Да еще если за тебя некому из командиров похлопотать… Бывалые солдаты загадывали молодым такую загадку: «Что за род войск: фуражка зеленая, а морда красная-красная?» Это потому, что кормили их хорошо — пайки у них особые были. Тех из наших, кто побывал в немецком плену не по своей, конечно, воле, мы считали лучшими, самыми надежными солдатами. Но эти подлюги им жизни не давали — цеплялись за каждую мелочь, выдумывали всякую чушь. Из-за них ребята ходили словно клейменные пленом — им это вспоминалось на каждом шагу. И никакой кровью, как, скажем, штрафники, они уже не могли смыть свое клеймо.

В некоторых случаях энкавэдэшники действовали просто иезуитски. Помню, было это в районе Вешенской, когда мы отступали за Дон. Послали группу разведчиков найти проходы из окружения. Они из какой-то хаты выбили итальянцев и взяли там итальянские консервы. Мы тогда постоянно голодали и сразу набросились на эту еду. Но тут же появились особисты: если, мол, разведчики пришли с итальянскими консервами, значит, итальянцы за что-то дали им эти консервы… Все понимали, что это — просто дикий абсурд, но никто ничего поделать не мог. Над разведчиками нависло тяжелое подозрение. А после разбирательства, которое таки состоялось, в разведку уже некому было идти. Да и незачем. Немцы так жиманули нас, что мы бросились через Дон вплавь. И живыми остались только те, кто умел хорошо плавать. Видя и зная все это, некоторые окруженцы, конечно, задумывались над тем, стоит ли пробиваться к своим, чтобы тебя без суда и следствия вывели на «последний парад»? Или лучше остаться где-нибудь в «приймаках»? И многие оставались у одиноких женщин. В зависимости от возраста потом выдавали себя или за мужей, или за сыновей. Правда, немцы быстро выявляли таких и никого из них в живых не оставляли.

«5 ноября Сегодня воскресения и день такой скучный которого я как бутто некогда не помню Целый день слонялся с угла в угол играл в карты и кое чего прыготовил к празнику а именно 2 литра водкы

6 ноября Напряженно готовлюсь к празнику Горилкы ещо достал со склада все получил и снес до цыгана повара Там у нас будет банкет

7 ноября Мы начали празновать 27-ю годовщыну октября а закончили кто чем Я именно похоронами своих лутших друзей которые погибли в зависленском плацдарме Кто не сочувствовал мне этим дал по голове и ушол на свою квартиру позно На квартире меня дожыдала погоревшая суседка Я ней и занялся до утра Чтобы патрули не тронули она осталась здесь ночевать»

— На сандомирском плацдарме, когда немецкие танки пропахали наш второй дивизион, некоторые оставшиеся в живых минометчики оказались в расположении 1-го Белорусского фронта, которым тогда командовал Рокоссовский. Рокоссовцы включили их в состав своих подразделений, а нам ничего об этом не сообщили. Но когда наши минометчики погибали, их трупы рокоссовцы передавали нам, и наш штаб оформлял документы на погибших.

Во втором дивизионе воевал мой самый близкий друг Лях. Среди погибавших у Рокоссовского было много моих хороших товарищей из второго дивизиона. Погибших мы всегда стремились хоронить сами. Штатная похоронная команда действовала просто варварски. Снимали с убитых капсулы, чтобы потом передать в штаб, а трупы обычно сваливали в одну яму и закапывали без всяких надгробий, как закапывают сдохших собак. Если убитых было много, мы тоже рыли братскую могилу, но каждого заворачивали в плащ-палатку или в шинель, над могилой всегда ставили традиционную деревянную пирамидку со звездочкой и на пирамидке прикрепляли дощечку с именами захороненных.

Конечно, за всю войну нам пришлось похоронить очень много наших солдат. И все-таки некоторые из них, даже мало мне знакомые, запомнились на всю жизнь. И сейчас перед глазами стоит лицо одного молодого парня. Пришел он в наш полк с очередным пополнением, я его и видел-то всего несколько раз. А однажды, в лесу, я показывал телефонисту, куда тянуть связь к штабу полка. И вдруг вижу, лежит этот парень на боку. На голове — каска. Рядом — винтовка. Думал, спит. Наклонился к нему, а он — мертвый. Нигде нет ни кровинки. Только над левой бровью маленькая треугольная дырочка. Причем дырочка под каской. Присмотрелся внимательнее: на ребре каски вмятина. Значит, осколок ударил снизу в ребро каски, срикошетил и — в лоб… Не хотелось верить, что он мертвый. Обычно у мертвых чернеет под глазами, а у этого парня — чистое лицо. Подошел телефонист с катушкой и тоже не верит, что парень мертвый. Наклонился, стал слушать сердце, потом пощупал пульс и говорит: «Надо же, я думал, устал солдат и спит. Даже руки под голову положил, чтобы удобнее было…» Через этот лес наши минометчики ходили в контратаку. Наверное, никто и не заметил, как свалило парня.

«8 ноября Сегодня продолжаем начатое газуем и очищаем головы после вчерашнего встретили по всем солдатским правилам»

— Многие офицеры не чурались солдат, часто праздники встречали вместе с нами. И пили по-солдатски много и закусывали тем же самым — свой офицерский паек выкладывали на общий стол. У нас строевые командиры держались к солдатам ближе, чем политработники. К примеру, заместитель командира по строевой части майор Чернуха почти все время находился вместе с нами. Если отлучался куда-то из расположения штаба, всегда брал с собой кого-нибудь из разведчиков. Я с ним провел много времени вместе и никогда не слышал от него окрика или грубого слова в адрес солдата. За такое же доброе отношение к нам мы уважали и майора Королева. Этим офицерам не надо было добиваться чего-то от солдат криком или угрозами, потому что каждое их слово для нас было законом.

А вот на политработников мне как-то не везло. Еще в саперном батальоне политрук Воробьев показал нам, какими могут быть политработники. Всегда говорил с солдатами так, словно газету читал или официальную речь с трибуны произносил. От него только и слышали: «Озверелый фашизм… Озверелый фашизм…» Бывало, заснешь на политзанятиях, а Воробьев разбудит и спрашивает: «О чем, товарищ боец, я сейчас говорил?» Солдат бойко отвечает: «О том, товарищ политрук, что озверелый фашизм посягнул на нашу Родину, хочет превратить нас в рабов…» и так далее. Воробьев удивляется: вроде бы спал боец, а все услышал и запомнил.