Солдатский дневник! глава 8

Политрук постоянно держал с нами непреодолимую дистанцию. Под Сталинградом — уже, казалось бы, навоевались, нанюхались вместе-то пороху — он обращается к нам: «Вы хоть знаете, кто вы такие?..» Отвечаем: ясно кто — солдаты мы. «Нет, вы не просто солдаты, вы надежда своего народа на избавление, вы щит первой в мире страны социализма…» Слушать такое было просто противно.

Когда в первом бою 27 июня 1941 года немцы нас сильно прижали, Воробьев порвал свой партбилет и выбросил в лесу. Это видели наши саперы. Но почему-то Воробьеву это простили. Правда, партбилет не восстановили, а в должности политрука оставили. Какой же он политрук, если из партии фактически выбыл? Да и что же это за партия, если одних карает без вины, как моего отца, а другим прощает даже предательство? Кстати, позже, уже в минометном полку, наш особист капитан Трусов уговаривал меня вступать в партию. Но я отказывался: мол, образования маловато, получиться надо. Не знал Трусов ничего о судьбе моего отца, а то и в разведчиках мне бы не быть…

В бою с Воробьевым часто случалась истерика. Дело доходило до комических ситуаций. Когда надо было идти в атаку, только и слышался истошный вопль Воробьева: «Поднимайсь!.. Поднимайся..» И ругался при этом, всегда поминая то, на что Бог шапку вешает. Батальон перебежками уже продвинулся вперед метров на сто, а Воробьев лежит, уткнувшись мордой в кочку и не поднимая головы, и по-прежнему продолжает орать: «Поднимайсь!..»

Но были и другие офицеры, которых солдат действительно готов был закрыть грудью. О Королеве, Чернухе я уже говорил. Теперь скажу о начальнике боепитания нашего минполка капитане Болбасе. О том, что происходило в полку, когда Болбас погиб, многие потом говорили: «Это был религиозный праздник». Так говорили потому, что в России во время религиозных праздников люди плачут. И у нас в полку солдаты плакали. Вот что значил для солдата настоящий командир…

О том, что Болбас погиб, мы узнали не сразу. Во время артналета он выбегал из штаба, и снаряд встретил его прямо на крыльце. Мертвого Болбаса на время боя сразу спрятали, чтобы никто не видел, — командование ведь знало, как солдаты относились к Болбасу. Но утаить гибель Болбаса надолго не удалось. Штабной шифровальщик Прорубщиков сообщил нам об этом.

Прорубщиков был наш главный политинформатор. Всегда случалось так. Приходит Прорубщиков к нам, становится по стойке «смирно» и командует: «Готовсь!» Мы уже знаем, сейчас будет важное сообщение. Шифровальщики при любом штабе, как писари или ординарцы, — это солдатская элита. У них не только другая информация, но и другая кормежка, другое жилье, другой табак. Такие, как Прорубщиков, пользовались своим положением для общей солдатской пользы. Бывало, приходит к нам и говорит, скрывая что-нибудь под плащ-палаткой: «Меняюсь не глядя». И все знали, что он принес «менять» хороший табак или даже папиросы.

«9 ноября Налажывал иеполадкы которые появились в связи с празником

10 ноября Сегодня ходил два раза в лес по своим личным делам Был в своих друзей разведчиков Да сегодня выпал первый снег в Галиции

11 ноября С утра был в лесу потом в военторг ходил Читал книги газеты баловался с какими то девушками

12 ноября Получил одно известие от которого сижу на изготовке Кое какие приготовления в хозяйстве сделал в связи этого…

13 ноября Сегодня была одна неприятность в которую я вязался здуру Чуть не попал на губу за девку пошол на перебой майору Я не знал ну его к чорту

14 ноября Готовлюсь сходить в баню ато давно был. Писма во все концы написал А вечером погоревшая хозяйка

15 ноября Ходил на склад за продуктами А остальное время продолжаю читать книги

16 ноября Сегодня целый день идет снег, и я некуда не ходил на квартире играл в карты…

17 ноября Ходил в лес проведать ребят к Ляху Жывут хорошо но жалуются надоело уже сидеть без действия Хотят на фронт вырватся на оперативный простор

18 ноября Завтра праздник Артилерии и я к нему готовлюсь. И мы все готовимся встретить бога войны на самом деле я тоже артилеристом учился в киевской школе а на фронте попал разведчиком Это лутше специальность
19 ноября Празник «ура» встретили хорошо если можно назвать хорошо. Газанули крепко Смотрели московскый концерт. А вечером девкы без конца Только они и плакать не могут поруски

20 ноября Сегодня от Маруси С. получил фото и писмо чему был очень рад увидеть за четыре года хотя на бумаге старых знакомых Сейчас строчу ответ что я очень рад ее поступку»

— Мне на фронт писала сестра Миши Скицкого, моего земляка из Гривенской. После войны мы с ней, можно сказать, породнились — она крестила у моей сестры Ирины дочку и стала, таким образом, моей кумой. Сейчас она живет в Приморско-Ахтарске. Письма для солдата — такая отдушина. Я сам очень многим писал. Кстати, писал и Шевецу, у которого мы летом 44-го были на постое в Западной Украине. Он тогда очень боялся мести бандеровцев. Наверное, из-за этого не отвечал мне… Писал почти всем девушкам, с которыми сводила военная судьба. Вот так война связывала совершенно далеких людей.

«21 ноября Сегодня носил на зарядку акамулятор 12-ти вольтовый на горбу Ах тежелый. Зашел к своим разведчикам а у них банкет но и я остался и пробыл до утра с одной красной как жар телефонисткой

22 ноября От нечего делать читаю книгу Гоголя На дворе идет дождь

23 ноября Ходил в баню мытся А вечером на нашей квартире дан в виде концерта своими силами. Поляк до того скрепел на своей гармошке что я был вынужден выгнать его со своей скрипухой А вся кампания смеялась смотря на меня как я разделываюсь с ним

24 ноября Собираюсь в далекый край сматываю манаткы Белье отдал хозяйке постирать А вечером приходила погоревшая хозяйка… Я ей пообещал что когда война кончится и я останусь жывой то прыеду. Но для нее я убит уже. Я сюда не за какие деньги не прыеду у меня есть родина С хорошымы девушкамы а этим надо обещать пусть ждет если охота»

— Когда я вернулся в 45-м домой, у нас в Гривенской было много детей от немцев и румын. Конечно, в это же самое время в Польше и в Германии тоже родилось немало детишек от русских, украинцев, белорусов… Может быть, где-то там живут сейчас и мои дети. Если бы знал точно, обязательно нашел бы. Как же, ведь родная кровь. Уже на территории Германии мы узнали, что этот народ живет по закону «победителей не судят».

Когда немцы насиловали наших женщин, русские или там украинки отбивались и царапались до последнего. Мы со стороны немок не встречали никакого сопротивления. Если победитель пришел, значит, ему надо отдать все. Правда, дня через три-четыре они становились «просвещенными» и начинали возражать нам: «Найн, Сталин не разрешайн…»

И к побежденным немцы тоже относились однозначно. Я сам видел блокнот одного немецкого фельдфебеля. Там были записаны размеры обуви. Это значит, что на ком-то из убитых наших солдат он увидел сапоги или там ботинки, которые ему нужны, и сразу записал их размер. Если он записал первым, то уже никто не имеет права взять эту обувку себе…

«25 ноября Сегодня идут усиленые сборы завтра выежаем на фронт. Правда у меня нечего собирать… бинокль одел гранаты давно в подсумках дискы проверены работают как хорошая девушка А друг мой верный 6768 давно висит на груди и начищен до блеска только стое нажать как он заговорит скороговоркой Никогда он меня не подводил и кто попал на его мушку тот в Германии числится «погиб смертю храбрых»

— Я убивал немцев только в бою. За войну лично сам, то есть не в группе, а один, взял шесть «языков» и при этом ни одного даже не ранил. У нас это называлось «взять без применения оружия». Вот, к примеру, один из случаев. Под Черниговом назначают меня старшим группы разведчиков в поиск за «языком». Вышли мы к какому-то селу, занятому немцами. Подкараулили одного старика, чтобы спросить, есть ли в селе немцы. Старик рассказал, что немцев в селе нет, но работающую кузницу охраняет «дыбилый» часовой. «Дыбилый» — значит здоровый, крепкий, сильный. Работы для разведчиков тогда было много, и нас везде не хватало. Поэтому в мою группу дали двоих минометчиков. Ну, мы с Амосом Шишковым решили так: минометчики остаются на краю села в укрытии и там ждут нас с «языком», а мы идем к кузне.

Было это, конечно, ночью. Подбираемся к кузне. И в это время вдруг машина. Останавливается. Фары слепят, и не видно, кто-то из нее вышел или кто-то в нее сел. Может, увезли часового или подкрепление прибыло. Минут через пять машина уехала. Рядом с кузней хата. Мы спрятались за этой хатой. Тишина. Потом слышим, кто-то кашляет. И кашель приближается к нам. Значит, человек идет вокруг хаты. Мы отбежали в сторону и залегли в какой-то яме. Шавк-шавк-шавк по сухой траве — шаги стали удаляться. Действительно, здоровенный немчура ходит с автоматом между кузней и хатой. Я Амосу шепчу: «Буду брать сам. Ты лежи здесь, в случае чего прикроешь». И тут мне, можно сказать, повезло. Немец пристроился к краю хаты… пописать. Спиной к нам. Такой момент упускать нельзя. Я тихо, кошачьим шагом — а нас специально обучали бесшумной ходьбе — к нему. И бац кулаком по затылку. Он замычал и сразу обмяк. Я завернул ему правую руку и прижал к себе за горло. Тут подлетает Амос — раз ему кляп в рот. Но крепкий зараза оказался. Стал барахтаться и выворачиваться. Только я замахнулся еще раз его утихомирить, как открывается дверь, кто-то выходит из хаты и что-то громко говорит по-немецки. Потом стал звать. А потом ба-бах из винтовки, ба-бах еще раз. Наш «дыбилый» засучил ногами сильней. Я его прижал к земле коленкой, а Амос бросился за угол хаты, чтобы в случае чего оттуда прикрыть меня огнем. То ли вышедший немец увидел нас, то ли услышал нашу возню — вскинул винтовку и направился в нашу сторону. Но Амос разведчик надежный. Он по-кошачьи бесшумно подскочил сзади и уложил немца одним ударом ножа в спину.
Теперь давай тащить «дыбилого». И побыстрее надо — в хате еще, может, кто есть. А он, как боров, тяжелый. Но от страха мы его быстро поволокли. Тащим и надеемся, что вот-вот помогут наши минометчики, которых оставили где-то здесь. Мы уже вспоминали и божью матерь, и деточек ее… А их нет — как и не было. Дотащились до канавы, где я им приказал лежать. И там — никого. Ах, разтудыт твою… Стрельбу ведь наверняка слышали в соседнем селе, куда пошла машина. Надо же смываться отсюда… Амос стал заворачивать такие виртуозные матюки, а я ему: «Тише, Амос, они ж от чего-то смылись… Может, здесь еще кто-то есть…»

Когда мы шли из своего расположения к этому селу, намечали ориентиры — одинокое дерево, склон оврага, высокая сосна на опушке, чтобы на обратной дороге не плутать. В поиске разведчики всегда так делали. А теперь мы обнаружили себя, и по этим ориентирам идти уже нельзя. Немцы не дураки, погоню организуют тоже по приметным ориентирам. Потащили «дыбилого» по клеверу. А уже выпала роса, и волочь его по мокрой траве было намного легче. Но опять же след оставляем. «Дыбилый», зараза, упирается, за ноги нас хватает. Мы знаем, раз упирается — значит, чувствует погоню. Ну, наподдали ему, он вроде успокоился. За оврагом на пути к лесу — речка. Немец то ли не хотел, то ли действительно не умел плавать. Так мы с Амосом гребли одной рукой вовсю, а другой его тащили. Да еще поддерживали, чтобы не захлебнулся. В общем, ушли. А наши соратнички-минометчики, оказывается, драпанули сразу же, как только услышали выстрелы и немецкую речь. Хотя выделяли из дивизиона в разведку не самых плохих… Так что не все могут ходить в разведку…

«26 ноября вечером поехали на фронт с Коровицы Самы Все плачуть так зжылись что моему крепкому сердцу на эти комедии тоже стало жаль, но з желанием поскорей уехать Прышла и погоревшая хозяйка Ох и плакала Что я ее муж что ли Она у меня попросила адрес Я ей дал номер моего автомата вместо номера полевой почты Пускай пишет мой 6768 тоже должен иметь переписку

27 ноября Ехали весь день и 28 ночю прыехали на место на другой фронт Ехали через Рава Руская Краснослав Люблин Любортов и прыехали в деревню Александрувка все полякы здесь жывут Дорогой я чуть не замерз сидел все время на танке Словом всю дорогу синьку продавал»

— До этого мы находились в составе 1-го Украинского фронта, а перебросили нас на 1-й Белорусский, которым командовал Жуков. И мы поняли, раз к Жукову, значит, будем находиться на главном направлении.

«29 ноября Нашол квартиру Хозяева полякы Есть молодые девушкы Лутше не прыдумаешь Сейчас сажусь ответить на писма которые я получил перед отездом

30 ноября Живу на новой квартире и п'ю свежею водку которою хозяин только что выгнал

1 декабря Мотаюсь по хозяйству Налажываю снова все артерии. Я думал что прямо на фронт а оказывается ещо с месяц постоим но нечего другие знакомые это полезно солдату

2 декабря Сегодня день хорошый теплый И мы прыспособились на дворе горилку п'ем Поляк не поспевае носыть

3 декабря Целый день шол дождь Я сидел дома А вечером ко мне прышол мой друг и мы крепко газонули за плащ-палатку Мы пропили ее за то что она пускае дождь Так зачем же ее тогда таскать Пускай теперь старшына прыебываеца сколько угодно спишем на боевые потери»
— Пропить солдатское имущество на фронте — это было целое искусство. Скажем, наша часть расположилась в лесу, в землянках. Мы выбираем самое лучшее из обмундирования, новый полушубок или новые валенки и посылаем с этим добром в ближайшую деревню кого-нибудь порасторопней. Чтоб, значит, не продешевил. Как только он возвращается с водкой, кто-нибудь из сержантов с одним или двумя солдатами идет к тому, у кого только что променяли валенки на водку. Напускает на себя строгость и с порога сразу спрашивает у хозяина: «Здесь был наш боец, валенки предлагал?» Если хозяин, поняв, что сейчас валенки заберут, а самогонку, конечно, не отдадут, начинает отказываться, сержант с еще большей строгостью говорит: «Того бойца мы уже арестовали, и он дал показания, у кого оставил украденные новые валенки». Если и после этого хозяин валенки не отдает, тогда сержант командует своим солдатам: «Взять под стражу и отвести в комендатуру. Там разберемся…» В комендатуру, понятное дело, никто идти не хочет, хотя и не знает, есть такая в лесу или ее вообще нет.

Поляков пугать нам редко приходилось — до нас их немцы хорошо запугали. Они не церемонились — все, что им нужно, брали силой. Однако мы же чаще вели честный обмен. Когда только вступим в село, водка шла по дешевке. А уже на второй или на третий день устанавливались «твердые цены», которые нам были хорошо известны и поднимать которые мы уже сами не позволяли: солдатская плащ-палатка — 1 литр самогона, кальсоны летние — тоже литр, зимние — 1,5 литра, одеяло солдатское — до 3 литров. Самая дорогая была шинель — не менее 5 литров, и еще с закуской. При этом количество самогона зависело и от его качества: горит или не горит, воняет дымом или нет. Летом выгоднее было брать самогон, воняющий дымом, — и больше дадут, и комары потом тебя не кусают…

Непревзойденным мастером по обмену у нас был Лях. Наденет на себя драную плащ-палатку и так сумеет пройтись в ней перед поляками, что те не увидят ни одной дырки. А после обмена претензии уже не принимались.

«4 декабря Сегодня я занимался по старой професии паял мискы кастрюли два ведра зделал и все за горилку а злотых мне не надо Какого хрена с ними делать»

— Парнем я был мастеровым. В саперном батальоне хорошую школу прошел: работал и кузнецом, и слесарем. Умел паять даже без олова. Где его на фронте возьмешь?

«5 декабря С утра неспокойный день был Наехали генералы вот нам и жара была А вечером з друзями пропивал заработаное вчера А с их стороны шенель на баш пошла Сильно жаркая»

— Генерал он и на фронте генерал. И тогда показуха процветала. Если на отдыхе в лесу стоим, то перед приездом начальства все дорожки между деревьями песком по линейке засыпали. На кухне наводили образцовый порядок, и чтоб вокруг — ни одного окурка. А с генералом, как и до войны, всегда ходила свита из проверяющих. Накануне их приезда нас всех предупреждали: смотрите, мол, не скажите, что вы не наедаетесь. Ну что ж, приказ есть приказ. Приказано быть сытыми, значит, и выдаем себя за сытых. Потом, после проверки, построят полк, и мы слушаем, как проверяющие нам сообщают: «Кормят вас неплохо, обмундированием вы обеспечены, пайки НКО и ворошиловские получаете полностью…» Какой там полностью… Если до нас половина доходила — и то хорошо…

«6 декабря С утра был в бане ну и баня… на голову воду льеш, а на яйцах сосульки намерзают а пяткы до полу прымерзают… Вечером водкой кров разгонят после такой бани Лег спать с хозяйкой»

— Зимняя баня, как правило, была в каком-нибудь сарае. Грели в металлической бочке воду и поливались ею. Хотя радовались и такой возможности. Следить за своей чистотой солдату на фронте было очень трудно. А еще больше мучались женщины-солдатки…

«7 декабря Эх малина!!! Сегодня польское свято какое то. Я прыглашен к цивильным Шкода только гадаты чего делалось когда полькы напились до пяна Яйца мои после вчерашней бани отошли А хозяйка ревнует…

8 декабря Сегодня шатался нечего делать так я весь день с ребятами баланду тачал в землянке

9 декабря Жызнь пошла однообразная Сегодня пару беля тиснули Сейчас пропиваем Зачем по две пары держать когда не можеш убереч»

— Жизнь однообразная — это не значит праздная. Мы, разведчики, доставляли пакеты в дивизионы, а чаще всего — в корпус. А донесения накапливались в штабе каждый день. Бывали такие пакеты, которые доставлял сам начальник штаба, но тогда мы были обязательно при нем в качестве охраны. Очень часто участвовали в командно-штабных учениях нашего полка совместно с той танковой бригадой, с которой должны взаимодействовать во время предстоящих боев. Находилось много других, мелких поручений, связанных с обеспечением работы штаба.
«10 декабря Воскресение Хозяива уехали в костел своему богу молится а я один сижу дома Хотя бы кто прышол може нашлиб чего лишнее в хозяина та пропили покуда он богу молится

11 декабря Сегодня день прошол на побегушках А сейчас собираюсь дрова пилит по своей инициативе

12 декабря Жыву по старому Байдыкы б'ю От нечего делать польскою песню учил… У нас дома собакы лутше гавкают

13 декабря Сегодня много писем получил со всего Советского Союза. Я в газету писал что я сирота ни от кого писем не получаю Так я сегодня 18 шт. получил. Некоторые прыгодные на курево. Которые плохо написано и бумага толстая я сразу позакидал никакой пользы лиш бы время терять».

— Это мне Амос Шитиков подсказал написать в «Красную звезду». Конечно, ради развлечения. Когда я написал, то, честно говоря, не надеялся получить ответа. А тут неожиданно хлынул поток писем. Это же за один только раз приходило по 18–20 штук. Ребята все тоже удивлялись. Шутка шуткой, но я еще раз убедился, какой же у нас действительно сердобольный, отзывчивый народ. А одно письмо, от девчонки из Киева, было так тепло написано, что я решил: если останусь жив, после войны обязательно разыщу ее. Фамилию и имя уже забыл, номер дома забыл, а улицу в Киеве до сих пор помню — Желянская, неподалеку от железнодорожного вокзала. Ходил я по этому адресу, когда попал в Киев после войны. Но мне никто не открыл. Так я с ней и не встретился…

«14 декабря Сегодня занят был получил новое обмундирования Перишывал пуговыцы ато они не надежно прышыты А вечером пропивал старое обмундирования и фокстрот с хозяйкой от сердилась после того свята»

— На фронте иголка была большой ценностью. А ниток мы вообще не видели. Но из положения выходили так: надрезали свой солдатский ремень и из него вытаскивали нитки. Это были настолько прочные нитки, что ими достаточно было пришить один раз.

«15 декабря Сегодня был в лесу у шоферов помогал им качать скаты

16 декабря Сегодня прышол ко мне друг Лях Набрали водягы и ушли в лес Там кокнули с танкистами Так я чуть дополз до квартиры своим ходом

17 декабря На моей квартире собрались большие гости я забрался как комар в щелку и не пикаю»

— Это был командующий артиллерией корпуса генерал-майор Мясоедов со свитой. В таких случаях я обычно уходил из дома или шел на хозяйскую половину. Хотя никто меня не выгонял. Просто сам понимал — там, где высокое начальство, солдату делать нечего. Бывали случаи, когда, войдя в дом, какой-нибудь начальник еще с порога говорил мне: «Сержант, выйди, нам поговорить надо». Но я не обижался. Если у меня было что скрывать от начальства, то и у начальства от меня, наверное, тем более.

«18 декабря После вчерашнего дня мне на сегодня осталась непрыятность но я ее устранил к исходу дня

19 декабря Сегодня утром у моего хозяина прыступ апендецита и он едет в госпиталь и я с ним Его прыняли а меня прогнали Я рад ещо больше Теперь я свободен и еду в колонию Александрувку Дорогой ехал и думал от хорошая болезь апендецит сколько он мне добра зделал Я бы его взял и розцеловал.

20 декабря Сегодня меня вызывал начштаба чтобы я перешол в землянку хрен ему что бы я туда пошол а хозяйка на кого останется Хоч бы и его апендецит напал на брюхатого. Вечером ходил в лес в кино «Серенады солнечных долин»

— По соседству с домом, где расположились мы с майором Чернухой, жила красивая полька Богда. Там за ней «стрелял» весь полк. Но она была неприступной, всех отшивала. А начальник штаба полка майор Косульников хотел, пользуясь случаем, поселиться рядом. Чтобы, значит, удобнее было добиться своего. Но выселить меня своей властью он не решался, потому что я ему сказал: «Майор Чернуха приказал до его возвращения никого не впускать в этот дом». Тут причина былая другая. Из панского имения мы притащили для Чернухи огромный, шикарный диван. Вот Чернуха и боялся лишиться этого дивана.

«21 декабря Сегодня проверял свой автомат и пистолет на кучность боя хотя я и так знаю но нечего делать. Измерял углы между кухней и штабом и вычислил прецел до одного метра…»

— Располагалась кухня как раз напротив штаба, и штабисты зорко следили за тем, чтобы солдаты, кому не положено, не бегали на кухню. Вот я и «измерял углы», чтобы попасть на кухню незамеченным. Наша кухня славилась мастерством своего повара Архипенко, который до войны работал в лучших ресторанах Москвы, а во время империалистической войны готовил для Офицерского собрания. Но у нас он отличился не только как повар, за что получил медаль «За отвагу». Дело было так. Над расположением полка наши истребители сбили немецкий самолет. Его экипаж приземлился на парашютах. Двух летчиков мы поймали, а третий ушел. На следующий день, часа в четыре утра, вдруг в лесу началась стрельба. Мы выскакиваем из палаток и ничего не понимаем. Летят от просеки трассирующие пули — а ночью всегда кажется, что все трассеры летят на тебя. Поэтому сразу попадали на землю. Как потом оказалось, с просеки стреляли наши патрули, которые заметили чью-то фигуру, но догнать и задержать не смогли. А в это время Архипенко уже растапливал свою полевую кухню — повар встает всегда раньше всех. Чтобы солдаты не шастали на кухню, мы по приказу начальства сделали вокруг нее завалы из лапника. В этом лапнике Архипенко и увидел немецкого летчика. Оружия у повара при себе не было никакого, но он бросился на немца, обхватил его сзади обеими руками и стал кричать: «Сюда!.. Сюда!..» Крепкий, видать, еще был дед, если немец не смог прикончить его, пока наши патрули не разобрались в обстановке и не подоспели на помощь.

«22 декабря Я замечаю что полякы готовляться к какому то празнику. На мой вопрос в чем дело хозяйка ответила что пан буде водку пить…

23 декабря У поляков сегодня свято Я с утра за столом на первом месте и чудю на чем свет А они смеются своими беззубыми ртами К вечеру я перепил не помню ни чорта Один поляк нарвался на меня дратся за то что я с его женой был и только прышол. Стол перевернули и выбыл ему два зуба и свыту разорвал после чего он передо мной извинялся что надо бы жену бить а он на меня бросился и теперь весь в синяках из-за того что у него жена красива

24 декабря Брожу по лесу с ребятами с похмельля на квартиру не являюсь так как я не помню и не знаю чего я там натворил вечером смотрел картину «Пархоменко» После кино ушол на квартиру спать Порядок

25 декабря С утра обратно газанул и показал клас ходьбы по одной доске А сейчас думаю обработать девок Если только хозяйка не помешае Она меня уже считае как мужа и може в любую минуту вцепится в волоса моей знакомой

26 декабря Сегодня ожыдал майора но он не прыехал Поужынаю сейчас и буду ложытся спать Хозяйка постель прыготовыла «пыжыну» нафуфырила

27 декабря Получил сегодня писмо от меншего брата Павлика Он сейчас на том месте где я был месяц назад Со злости ручные часы свои загнал за 3500 злотых и нагазовался до чортиков все одно скоро фрицам черепкы будем ломать

28 декабря После вчерашнего я проснулся в 12 ч. дня пошел в лес Мне сказали что мое отделение разведчиков выехало на передовую Туда где мы должны делать прорыв А меня оставили Я должен прывезти все разведимущество которое сейчас разбросано Вечером я видел кино «Я черноморец» Замечательно хлопцы работают»

— Разведимущество наше составляли бинокли, буссоли, стереотрубы с десяти- и двадцатикратными насадками, ракетницы, которые мы называли «большими наганами».

«29 декабря Сегодня все собрал на транспортер а чего лишнее здал на склад А вечером упороли такого чудака что кишкы порвут ребята когда узнают Здесь в этой деревне был дом полицая Полицай удрал с немцами а дом остался Так вот мы сказали что этот дом наш и мы его продаем Берем половину деньгами а половину водкой Я составил купчую по руски написал какую то песню а они думают что это формальный документ А внизу написал все дуракы расписываются на лицо и они все расписались по польски Вот потеха если кто небудь им прочитает и они узнают что их околпачили»

— Это была затея Ляха. А меня он подключил как представителя командования, поскольку все поляки знали, что я жил в одном доме с майором. И обставил Лях все как следует. В доме сделали приборку: помыли полы, позакрывали ставни. В общем, подготовили дом к продаже. Настоящую цену мы ему не знали, и поляки, в свою очередь, решили одурачить нас: купить дом по дешевке. В общем, продали и стали выручку делить. Лях ведь был в дивизионе, командовал расчетом минометчиков. В его расчете были одни казанские татары. Лях с ними жил дружно. Его они просто боготворили и на все были готовы ради Ляха. Но и Лях их в обиду никогда не давал. А меня эти татары называли «кунаком» и относились ко мне как и к своему командиру. Поэтому часть водки (злотые нам были не нужны) Лях отдал своим татарам.